3 июля 1916
«В глазах пески зеленые...»
Мальвине Мироновне — С. Есенин
В глазах пески зеленые И облака. По кружеву крапленому Скользит рука. То близкая, то дальняя, И так всегда. Судьба ее печальная — Моя беда. 9 июля 1916
«Небо сметаной обмазано...»
Небо сметаной обмазано, Месяц как сырный кусок. Только не с пищею связано Сердце, больной уголок. Хочется есть, да не этого, Что так шуршит на зубу. Жду я веселого, светлого, Как молодую судьбу. Жгуче желания множат Душу больную мою, Но и на гроб мне положат С квасом крутую кутью. 9 июля 1916
Исус младенец
Собрала Пречистая Журавлей с синицами В храме: «Пойте, веселитеся И за всех молитеся С нами!» Молятся с поклонами За судьбу греховную, За нашу; А маленький Боженька, Подобравши ноженьки, Ест кашу. Подошла синица, Бедовая птица, Попросила: «Я Тебе, Боженька, Притомив ноженьки, Молилась». Журавль и скажи враз: «Тебе и кормить нас, Коль создал». А Боженька наш Поделил им кашу И отдал. В золоченой хате Смотрит Божья Мати В небо. А сыночек маленький Просит на завалинке Хлеба. Позвала Пречистая Журавлей с синицами, Сказала: «Приносите, птицы, Хлеба и пшеницы Не мало». Замешкались птицы — Журавли, синицы — Дождь прочат. А Боженька в хате Все теребит Мати, Есть хочет. Вышла Богородица В поле, за околицу, Кличет. Только ветер по полю, Словно кони, топает, Свищет. Боженька Маленький Плакал на завалинке От горя. Плакал, обливаясь... Прилетал тут аист Белоперый. Взял он осторожненько Красным клювом Боженьку, Умчался. И Господь на елочке, В аистовом гнездышке, Качался. Ворочалась к хате Пречистая Мати — Сына нету. Собрала котомку И пошла сторонкой По свету. Шла, несла не мало, Наконец сыскала В лесочке: На спине катается У Белого аиста Сыночек. Позвала Пречистая Журавлей с синицами, Сказала: «На вечное время Собирайте семя Не мало. А Белому аисту, Что с Богом катается Меж веток, Носить на завалинки Синеглазых маленьких Деток». ‹1916›
«В багровом зареве закат шипуч и пенен...»
В багровом зареве закат шипуч и пенен, Березки белые горят в своих венцах. Приветствует мой стих младых царевен И кротость юную в их ласковых сердцах. Где тени бледные и горестные муки, Они тому, кто шел страдать за нас, Протягивают царственные руки, Благословляя их к грядущей жизни час. На ложе белом, в ярком блеске света, Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть... И вздрагивают стены лазарета От жалости, что им сжимает грудь. Все ближе тянет их рукой неодолимой Туда, где скорбь кладет печать на лбу. О, помолись, святая Магдалина, За их судьбу. ‹1916›
«Без шапки, с лыковой котомкой...»
Без шапки, с лыковой котомкой, Стирая пот свой, как елей, Бреду дубравною сторонкой Под тихий шелест тополей. Иду, застегнутый веревкой, Сажусь под копны на лужок. На мне дырявая поддевка, А поводырь мой — подожок. Пою я стих о светлом рае, Довольный мыслью, что живу, И крохи сочные бросаю Лесным камашкам на траву. По лопуху промяты стежки, Вдали озерный купорос, Цепляюсь в клейкие сережки Обвисших до земли берез. И по кустам межи соседней, Под возглашенья гулких сов, Внимаю, словно за обедней, Молебну птичьих голосов. ‹1916›
«День ушел, убавилась черта...»
День ушел, убавилась черта, Я опять подвинулся к уходу. Легким взмахом белого перста Тайны лет я разрезаю воду. В голубой струе моей судьбы Накипи холодной бьется пена, И кладет печать немого плена Складку новую у сморщенной губы. С каждым днем я становлюсь чужим И себе, и жизнь кому велела. Где-то в поле чистом, у межи, Оторвал я тень свою от тела. Неодетая она ушла, Взяв мои изогнутые плечи. Где-нибудь она теперь далече И другого нежно обняла. Может быть, склоняяся к нему, Про меня она совсем забыла И, вперившись в призрачную тьму, Складки губ и рта переменила. Но живет по звуку прежних лет, Что, как эхо, бродит за горами. Я целую синими губами Черной тенью тиснутый портрет. ‹1916›
Мечта
(Из книги «Стихи о любви»)1 В темной роще на зеленых елях Золотятся листья вялых ив. Выхожу я на высокий берег, Где покойно плещется залив. Две луны, рога свои качая, Замутили желтым дымом зыбь. Гладь озер с травой не различая, Тихо плачет на болоте выпь. В этом голосе обкошенного луга Слышу я знакомый сердцу зов. Ты зовешь меня, моя подруга, Погрустить у сонных берегов. Много лет я не был здесь и много Встреч веселых видел и разлук, Но всегда хранил в себе я строго Нежный сгиб твоих туманных рук. 2 Тихий отрок, чувствующий кротко, Голубей целующий в уста, — Тонкий стан с медлительной походкой Я любил в тебе, моя мечта. Я бродил по городам и селам, Я искал тебя, где ты живешь, И со смехом, резвым и веселым, Часто ты меня манила в рожь. За оградой монастырской кроясь, Я вошел однажды в белый храм: Синею водою солнце моясь, Свой орарь мне кинуло к ногам. Я стоял, как инок, в блеске алом, Вдруг сдавила горло тишина... Ты вошла под черным покрывалом И, поникнув, стала у окна. 3 С паперти под колокол гудящий Ты сходила в благовоньи свеч. И не мог я, ласково дрожащий, Не коснуться рук твоих и плеч. Я хотел сказать тебе так много, Что томило душу с ранних пор, Но дымилась тихая дорога В незакатном полыме озер. Ты взглянула тихо на долины, Где в траве ползла кудряво мгла... И упали редкие седины С твоего увядшего чела... Чуть бледнели складки от одежды, И, казалось в русле темных вод, — Уходя, жевал мои надежды Твой беззубый, шамкающий рот. 4 Но недолго душу холод мучил. Как крыло, прильнув к ее ногам, Новый короб чувства я навьючил И пошел по новым берегам. Безо шва стянулась в сердце рана, Страсть погасла, и любовь прошла. Но опять пришла ты из тумана И была красива и светла. Ты шепнула, заслонясь рукою: «Посмотри же, как я молода. Это жизнь тебя пугала мною, Я же вся как воздух и вода». В голосах обкошенного луга Слышу я знакомый сердцу зов. Ты зовешь меня, моя подруга, Погрустить у сонных берегов. ‹1916›
«Синее небо, цветная дуга...»
Синее небо, цветная дуга, Тихо степные бегут берега, Тянется дым, у малиновых сел Свадьба ворон облегла частокол. Снова я вижу знакомый обрыв С красною глиной и сучьями ив, Грезит над озером рыжий овес, Пахнет ромашкой и медом от ос. Край мой! Любимая Русь и Мордва! Притчею мглы ты, как прежде, жива. Нежно под трепетом ангельских крыл Звонят кресты безымянных могил. Многих ты, родина, ликом своим Жгла и томила по шахтам сырым. Много мечтает их, сильных и злых, Выкусить ягоды персей твоих. Только я верю: не выжить тому, Кто разлюбил твой острог и тюрьму... Вечная правда и гомон лесов Радуют душу под звон кандалов. ‹1916›
«Пушистый звон и руга...»
Пушистый звон и руга, И камень под крестом. Стегает злая вьюга Расщелканным кнутом. Шаманит лес-кудесник Про черную судьбу. Лежишь ты, мой ровесник, В нетесаном гробу. Пусть снова финский ножик Кровавит свой клинок, Тебя не потревожит Ни пеший, ни ездок. И только с перелесиц Сквозь облачный тулуп Слезу обронит месяц На мой завьялый труп. ‹1916–1917›
«Снег, словно мед ноздреватый...»
Снег, словно мед ноздреватый, Лег под прямой частокол. Лижет теленок горбатый Вечера красный подол. Тихо. От хлебного духа Снится кому-то апрель. Кашляет бабка-старуха, Грудью склонясь на кудель. Рыжеволосый внучонок Щупает в книжке листы. Стан его гибок и тонок, Руки белей бересты. Выпала бабке удача, Только одно невдомек: Плохо решает задачи Выпитый ветром умок. С глазу ль, с немилого ль взора Часто она под удой Поит его с наговором Преполовенской водой. И за глухие поклоны С лика упавших седин Пишет им числа с иконы Божий слуга — Дамаскин. ‹1917›
«К теплому свету, на отчий порог...»
К теплому свету, на отчий порог, Тянет меня твой задумчивый вздох. Ждут на крылечке там бабка и дед Резвого внука подсолнечных лет. Строен и бел, как березка, их внук, С медом волосьев и бархатом рук. Только, о друг, по глазам голубым — Жизнь его в мире пригрезилась им. Шлет им лучистую радость во мглу Светлая дева в иконном углу. С тихой улыбкой на тонких губах Держит их внука она на руках. ‹1917›
«Есть светлая радость под сенью кустов...»
Есть светлая радость под сенью кустов Поплакать о прошлом родных берегов И, первую проседь лаская на лбу, С приятною болью пенять на судьбу. Ни друга, ни думы о бабьих губах Не зреет в ее тихомудрых словах, Но есть в ней, как вера, живая мечта К незримому свету приблизить уста. Мы любим в ней вечер, над речкой овес, — И отроков резвых с медынью волос. Стряхая с бровей своих призрачный дым, Нам сладко о тайнах рассказывать им. Есть нежная кротость, присев на порог, Молиться закату и лику дорог. В обсыпанных рощах, на сжатых полях Грустит наша дума об отрочьих днях. За отчею сказкой, за звоном стропил Несет ее шорох неведомых крыл... Но крепко в равнинах ковыльных лугов Покоится правда родительских снов. ‹1917›
«Не от холода рябинушка дрожит...»
Не от холода рябинушка дрожит, Не от ветра море синее кипит. Напоили землю радостью снега, Снятся деду иорданские брега. Видит в долах он озера да кусты, Чрез озера перекинуты мосты. Как по мостику, кудряв и желторус, Бродит отрок, сын Иосифа, Исус. От восхода до заката в хмаре вод Кличет утиц он и рыбешек зовет: «Вы сходитесь ко мне, твари, за корму, Научите меня разуму-уму». Как по бережку, меж вымоин и гор, Тихо льется их беседа-разговор. Мелка рыбешка, сплеснувшись на песок, Подает ли свой подводный голосок: «Уж ты, чадо, мило дитятко, Христос, Мы пришли к тебе с поклоном на допрос. Ты иди учись в пустынях да лесах; Наша тайна отразилась в небесах». ‹1917›
«Заря над полем — как красный тын...»
Заря над полем — как красный тын. Плывет на тучке превечный сын. Вот вышла бабка кормить цыплят. Горит на небе святой оклад. — Здорово, внучек! — Здорово, свет! — Зайди в избушку. — А дома ль дед? — Он чинит невод ловить ершей. — А много ль деду от роду дней? — Уж скоро девять десятков зим. — И вспорхнул внучек, как белый дым. С душою деда поплыл в туман, Где зреет полдень незримых стран. ‹1917›
«Небо ли такое белое...»
Небо ли такое белое Или солью выцвела вода? Ты поешь, и песня оголтелая Бреговые вяжет повода. Синим жерновом развеяны и смолоты Водяные зерна на муку. Голубой простор и золото Опоясали твою тоску. Не встревожен ласкою угрюмою Загорелый взмах твоей руки. Все равно — Архангельском иль Умбою Проплывать тебе на Соловки. Все равно под стоптанною палубой Видишь ты погорбившийся скит. Подпевает тебе жалоба Об изгибах тамошних ракит. Так и хочется под песню свеситься Над водою, спихивая день... Но спокойно светит вместо месяца Отразившийся на облаке тюлень. 1917
О родина!
О родина, о новый С златою крышей кров, Труби, мычи коровой, Реви телком громов. Брожу по синим селам, Такая благодать. Отчаянный, веселый, Но весь в тебя я, мать. В училище разгула Крепил я плоть и ум. С березового гула Растет твой вешний шум. Люблю твои пороки, И пьянство, и разбой, И утром на востоке Терять себя звездой. И всю тебя, как знаю, Хочу измять и взять, И горько проклинаю За то, что ты мне мать. ‹1917›
«Свищет ветер под крутым забором...»
Свищет ветер под крутым забором, Прячется в траву. Знаю я, что пьяницей и вором Век свой доживу. Тонет день за красными холмами, Кличет на межу. Не один я в этом свете шляюсь, Не один брожу. Размахнулось поле русских пашен, То трава, то снег. Все равно, литвин я иль чувашин, Крест мой как у всех. Верю я, как ликам чудотворным, В мой потайный час Он придет бродягой подзаборным, Нерушимый Спас. Но, быть может, в синих клочьях дыма Тайноводных рек Я пройду его с улыбкой пьяной мимо, Не узнав навек. Не блеснет слеза в моих ресницах, Не вспугнет мечту. Только радость синей голубицей Канет в темноту. И опять, как раньше, с дикой злостью Запоет тоска... Пусть хоть ветер на моем погосте Пляшет трепака. ‹1917›
«Заметает пурга белый путь...»
Заметает пурга Белый путь, Хочет в мягких снегах Потонуть. Ветер резвый уснул На пути; Ни проехать в лесу, Ни пройти. Забежала коляда На село, В руки белые взяла Помело. Гей вы, нелюди-люди, Народ, Выходите с дороги Вперед! Испугалась пурга На снегах, Побежала скорей На луга. Ветер тоже спросонок Вскочил Да и шапку с кудрей Уронил. Утром ворон к березыньке Стук... И повесил ту шапку На сук. ‹1917›
Сельский часослов
Вл. Чернявскому
‹1› О солнце, солнце, Золотое, опущенное в мир ведро, Зачерпни мою душу! Вынь из кладезя мук Страны моей. Каждый день, Ухватившись за цепь лучей твоих, Карабкаюсь я в небо. Каждый вечер Срываюсь и падаю в пасть заката. Тяжко и горько мне... Кровью поют уста... Снеги, белые снеги — Покров моей родины — Рвут на части. На кресте висит Ее тело, Голени дорог и холмов Перебиты... Волком воет от запада Ветер... Ночь, как ворон, Точит клюв на глаза-озёра. И доскою надкрестною Прибита к горе заря: ИСУС НАЗАРЯНИН ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ 2 О месяц, месяц! Рыжая шапка моего деда, Закинутая озорным внуком на сук облака, Спади на землю... Прикрой глаза мои! Где ты... Где моя родина? Лыками содрала твои дороги Буря, Синим языком вылизал снег твой — Твою белую шерсть — Ветер... И лежишь ты, как овца, Дрыгая ногами в небо, Путая небо с яслями, Путая звезды С овсом золотистым. О, путай, путай! Путай все, что видишь... Не отрекусь принять тебя даже с солнцем, Похожим на свинью... Не испугаюсь просунутого пятачка его В частокол Души моей. Тайна твоя велика есть. Гибель твоя миру купель Предвечная. 3 О красная вечерняя заря! Прости мне крик мой. Прости, что спутал я твою Медведицу С черпаком водовоза. Пастухи пустыни — Что мы знаем?.. Только ведь приходское училище Я кончил, Только знаю Библию да сказки, Только знаю, что поет овес при ветре... Да еще По праздникам Играть в гармошку. Но постиг я... Верю, что погибнуть лучше, Чем остаться С содранною Кожей. Гибни, край мой! Гибни, Русь моя, Начертательница Третьего Завета. 4 О звезды, звезды, Восковые тонкие свечи, Капающие красным воском На молитвенник зари, Склонитесь ниже! Нагните пламя свое, Чтобы мог я, Привстав на цыпочки, Погасить его. Он не понял, кто зажег вас, О какой я пропел вам Смерти. Радуйся, Земля! Деве твоей Руси Новое возвестил я Рождение. Сына тебе Родит она... Имя ему — Израмистил. Пой и шуми, Волга! В синие ясли твои опрокинет она Младенца. Не говорите мне, Что это В полном круге Будет всходить Луна... Это он! Это он Из чрева Неба Будет высовывать Голову... ‹1918›
«И небо и земля все те же...»
И небо и земля все те же, Все в те же воды я гляжусь, Но вздох твой ледовитый реже, Ложноклассическая Русь. Не огражу мой тихий кров От радости над умираньем, Но жаль мне, жаль отдать страданью Езекиильский глас ветров. Шуми, шуми, реви сильней, Свирепствуй, океан мятежный, И в солнца золотые мрежи Сгоняй сребристых окуней. ‹1918›
«Не стану никакую я девушку ласкать...»
Не стану никакую Я девушку ласкать. Ах, лишь одну люблю я, Забыв любовь земную, На небе Божью Мать. В себе я мыслить волен, В душе поет весна. Ах, часто в келье темной Я звал ее с иконы К себе на ложе сна. И в час, как полночь било, В веселый ночи мрак Она как тень сходила И в рот сосцы струила Младенцу на руках. И, сев со мною рядом, Она шептала мне: «Смирись, моя услада, Мы встретимся у сада В небесной стороне». ‹1918›
Акростих
Радость, как плотвица быстрая, Юрко светит и в воде. Руки могут церковь выстроить И кукушке и звезде. Кайся нивам и черемухам, — У живущих нет грехов. Из удачи зыбы промаха Воют только на коров. Не зови себя разбойником, Если ж чист, так падай в грязь. Верь — теленку из подойника Улыбается карась. Утро, 21 января 1919
«В час, когда ночь воткнет...»
В час, когда ночь воткнет Луну на черный палец, — Ах, о ком? Ах, кому поет Про любовь соловей-мерзавец? Разве можно теперь любить, Когда в сердце стирают зверя? Мы идем, мы идем продолбить Новые двери. К черту чувства. Слова в навоз, Только образ и мощь порыва! Что нам солнце? Весь звездный обоз — Золотая струя коллектива. Что нам Индия? Что Толстой? Этот ветер что был, что не был. Нынче мужик простой Пялится ширьше неба. ‹Январь 1919›
«Вот такой, какой есть...»
Вот такой, какой есть, Никому ни в чем не уважу, Золотою плету я песнь, А лицо иногда в сажу. Говорят, что я большевик. Да, я рад зауздать землю. О, какой богомаз мой лик Начертил, грозовице внемля? Пусть Америка, Лондон пусть... Разве воды текут обратно? Это пляшет российская грусть, На солнце смывая пятна. Ф‹евраль› 1919
«Ветры, ветры, о снежные ветры...»
Ветры, ветры, о снежные ветры, Заметите мою прошлую жизнь. Я хочу быть отроком светлым Иль цветком с луговой межи. Я хочу под гудок пастуший Умереть для себя и для всех. Колокольчики звездные в уши Насыпает вечерний снег. Хороша бестуманная трель его, Когда топит он боль в пурге. Я хотел бы стоять, как дерево, При дороге на одной ноге. Я хотел бы под конские храпы Обниматься с соседним кустом. Подымайте ж вы, лунные лапы, Мою грусть в небеса ведром. ‹1919–1920›
Прощание с Мариенгофом
Есть в дружбе счастье оголтелое И судорога буйных чувств — Огонь растапливает тело, Как стеариновую свечу. Возлюбленный мой! дай мне руки — Я по-иному не привык, — Хочу омыть их в час разлуки Я желтой пеной головы. Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли, В который миг, в который раз — Опять, как молоко, застыли Круги недвижущихся глаз. Прощай, прощай. В пожарах лунных Дождусь ли радостного дня? Среди прославленных и юных Ты был всех лучше для меня. В такой-то срок, в таком-то годе Мы встретимся, быть может, вновь... Мне страшно, — ведь душа проходит, Как молодость и как любовь. Другой в тебе меня заглушит. Не потому ли — в лад речам — Мои рыдающие уши, Как весла, плещут по плечам? Прощай, прощай. В пожарах лунных Не зреть мне радостного дня, Но все ж средь трепетных и юных Ты был всех лучше для меня. ‹1922›
«Грубым дается радость...»
Грубым дается радость, Нежным дается печаль. Мне ничего не надо, Мне никого не жаль. Жаль мне себя немного, Жалко бездомных собак. Эта прямая дорога Меня привела в кабак. Что ж вы ругаетесь, дьяволы? Иль я не сын страны? Каждый из нас закладывал За рюмку свои штаны. Мутно гляжу на окна, В сердце тоска и зной. Катится, в солнце измокнув, Улица передо мной. А на улице мальчик сопливый. Воздух поджарен и сух. Мальчик такой счастливый И ковыряет в носу. Ковыряй, ковыряй, мой милый, Суй туда палец весь, Только вот с эфтой силой В душу свою не лезь. Я уж готов... Я робкий... Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки — Душу мою затыкать.
