Греция
Могучий Ахиллес громил твердыни Трои. Блистательный Патрокл сраженный умирал. А Гектор меч о траву вытирал И сыпал на врага цветущие левкои. Над прахом горестно слетались с плачем сои, И лунный серп сеть туник прорывал. Усталый Ахиллес на землю припадал, Он нес убитого в родимые покои. Ах, Греция! мечта души моей! Ты сказка нежная, но я к тебе нежней, Нежней, чем к Гектору, герою, Андромаха. Возьми свой меч. Будь Сербии сестрою. Напомни миру сгибнувшую Трою, И для вандалов пусть чернеют меч и плаха. ‹1915›
Польша
Над Польшей облако кровавое повисло, И капли красные сжигают города. Но светит в зареве былых веков звезда. Под розовой волной, вздымаясь, плачет Висла. В кольце времен с одним оттенком смысла К весам войны подходят все года. И победителю за стяг его труда Сам враг кладет цветы на чашки коромысла. О Польша, светлый сон в сырой тюрьме Костюшки, Невольница в осколках ореола. Я вижу: твой Мицкевич заряжает пушки. Ты мощною рукой сеть плена распорола. Пускай горят родных краев опушки, Но слышен звон побед к молебствию костела. ‹1915›
Черемуха
Черемуха душистая С весною расцвела И ветки золотистые, Что кудри, завила. Кругом роса медвяная Сползает по коре, Под нею зелень пряная Сияет в серебре. А рядом, у проталинки, В траве, между корней, Бежит, струится маленький Серебряный ручей. Черемуха душистая, Развесившись, стоит, А зелень золотистая На солнышке горит. Ручей волной гремучею Все ветки обдает И вкрадчиво под кручею Ей песенки поет. ‹1915›
«Я одену тебя побирушкой...»
Рюрику Ивневу
Я одену тебя побирушкой, Подпояшу оструганным лыком. Упираяся толстою клюшкой, Уходи ты к лесным повиликам. У стогов из сухой боровины Шьет русалка из листьев обновы. У ней губы краснее малины, Брови черные круче подковы. Ты скажи ей: «Я странник усталый, Равнодушный к житейским потерям». Скинь-покинь свой армяк полинялый, Проходи с нею к зарослям в терем. Соберутся русалки с цветами, Заведут под гармони гулянку И тебя по заре с петухами Поведут провожать на полянку. Побредешь ты, воспрянутый духом, Будешь зыкать прибаски на цевне И навстречу горбатым старухам Скинешь шапку с поклоном деревне. 29 марта 1915 г.
«О дитя, я долго плакал над судьбой твоей...»
О дитя, я долго плакал над судьбой твоей, С каждой ночью я тоскую все сильней, сильней... Знаю, знаю, скоро, скоро, на закате дня, Понесут с могильным пеньем хоронить меня... Ты увидишь из окошка белый саван мой, И сожмется твое сердце от тоски немой... О дитя, я долго плакал с тайной теплых слов, И застыли мои слезы в бисер жемчугов... И связал я ожерелье для тебя из них, Ты надень его на шею в память дней моих! ‹1915›
Побирушка
Плачет девочка-малютка у окна больших хором, А в хоромах смех веселый так и льется серебром. Плачет девочка и стынет на ветру осенних гроз, И ручонкою иззябшей вытирает капли слез. Со слезами она просит хлеба черствого кусок, От обиды и волненья замирает голосок. Но в хоромах этот голос заглушает шум утех, И стоит малютка, плачет под веселый, резвый смех. ‹1915›
Девичник
Я надену красное монисто, Сарафан запетлю синей рюшкой. Позовите, девки, гармониста, Попрощайтесь с ласковой подружкой. Мой жених, угрюмый и ревнивый, Не велит заглядывать на парней. Буду петь я птахой сиротливой, Вы ж пляшите дробней и угарней. Как печальны девичьи потери, Грустно жить оплаканной невесте. Уведет жених меня за двери, Будет спрашивать о девической чести. Ах, подружки, стыдно и неловко: Сердце робкое охватывает стужа. Тяжело беседовать с золовкой, Лучше жить несчастной, да без мужа. ‹1915›
Город
Храня завет родных поверий — Питать к греху стыдливый страх, Бродил я в каменной пещере, Как искушаемый монах. Как муравьи кишели люди Из щелей выдолбленных глыб, И, схилясь, двигались их груди, Что чешуя скорузлых рыб. В моей душе так было гулко В пеленках камня и кремней. На каждой ленте переулка Стонал коровий рев теней. Дризжали дроги, словно стекла, В лицо кнутом грозила даль, А небо хмурилось и блекло, Как бабья сношенная шаль. С улыбкой змейного грешенья Девичий смех меня манул, Но я хранил завет крещенья — Плевать с молитвой в сатану. Как об ножи стальной дорогой Рвались на камнях сапоги, И я услышал зык от Бога: «Забудь, что видел, и беги!» ‹1915›
«У крыльца в худой логушке деготь...»
У крыльца в худой логушке деготь. Струи черные расхлябились, как змейки. Ходят куры черных змей потрогать И в навозе чистят клюв свой клейкий. В колымаге колкая засорень, Без колес, как лапы, смотрят оси. Старый дед прямит на втулке шкворень, Словно косу долбит на покосе. У погребки с маткой поросята, Рядом с замесью тухлявая лоханка. Под крылом на быльнице измятой Ловит вшей расхохленная канка. Под горой на пойло скачет стадо. Плачут овцы с хлебистою жовкой. Голосят пастушки над оградой: «Гыть кыря!» — и щелкают веревкой. ‹1915›
Старухи
Под окном балякают старухи. Вязлый хрип их крошит тишину. С чурбака, как скатный бисер, мухи Улетают к лесу-шушуну. Смотрят бабки в черные дубровы, Где сверкают гашники зарниц, Подтыкают пестрые поневы И таращат веки без ресниц. «Быть дождю, — решают в пересуде, — Небо в куреве, как хмаровая близь. Ведь недаром нонче на посуде Появилась квасливая слизь, Не зазря прокисло по махоткам В погребах парное молоко И не так гагачится молодкам, Видно, дыхать бедным нелегко». Говорят старухи о пророке, Что на небе гонит лошадей, А кругом в дымнистой заволоке Веет сырью звонистых дождей. ‹1915›
«Я странник убогий...»
Я странник убогий. С вечерней звездой Пою я о Боге Касаткой степной. На шелковом блюде Опада осин, Послухайте, люди, Ухлюпы трясин. Ширком в луговины, Целуя сосну, Поют быстровины Про рай и весну. Я, странник убогий, Молюсь в синеву. На палой дороге Ложуся в траву. Покоюся сладко Меж росновых бус; На сердце лампадка, А в сердце Исус. ‹1915›
Разбойник
Стухнут звезды, стухнет месяц, Стихнет песня соловья, В чернобылье перелесиц С кистенем засяду я. У реки под косогором Не бросай, рыбак, блесну, По дороге темным бором Не считай, купец, казну! Руки цепки, руки хватки, Не зазря зовусь ухват: Загребу парчу и кадки, Дорогой сниму халат. В темной роще заряница Чешет елью прядь волос; Выручай меня, ножница: Раздается стук колес. Не дознаться глупым людям, Где копил-хранил деньгу; Захотеть — так все добудем Темной ночью на лугу! ‹1915›
«Белая свитка и алый кушак...»
Белая свитка и алый кушак, Рву я по грядкам зардевшийся мак. Громко звенит за селом хоровод, Там она, там она песни поет. Помню, как крикнула, шигая в сруб: «Что же, красив ты, да сердцу не люб. Кольца кудрей твоих ветрами жжет, Гребень мой вострый другой бережет». Знаю, чем чужд ей и чем я не мил: Меньше плясал я и меньше всех пил. Кротко я с грустью стоял у стены: Все они пели и были пьяны. Счастье его, что в нем меньше стыда, В шею ей лезла его борода. Свившись с ним в жгучее пляски кольцо, Брызнула смехом она мне в лицо. Белая свитка и алый кушак, Рву я по грядкам зардевшийся мак. Маком влюбленное сердце цветет... Только не мне она песни поет. ‹1915›
Плясунья
Ты играй, гармонь, под трензель, Отсыпай, плясунья, дробь! На платке краснеет вензель, Знай прищелкивай, не робь! Парень бравый, синеглазый Загляделся не на смех. Веселы твои проказы, Зарукавник — словно снег. Улыбаются старушки, Приседают старики. Смотрят с завистью подружки На шелковы косники. Веселись, пляши угарней, Развевай кайму фаты. Завтра вечером от парней Придут свахи и сваты. ‹1915›
Руси
Тебе одной плету венок, Цветами сыплю стежку серую. О Русь, покойный уголок, Тебя люблю, тебе и верую. Гляжу в простор твоих полей, Ты вся — далекая и близкая. Сродни мне посвист журавлей И не чужда тропинка склизкая. Цветет болотная купель, Куга зовет к вечерне длительной, И по кустам звенит капель Росы холодной и целительной. И хоть сгоняет твой туман Поток ветров, крылато дующих, Но вся ты — смирна и ливан Волхвов, потайственно волхвующих. ‹1915›
«Занеслися залетною пташкой...»
Занеслися залетною пташкой Панихидные вести к нам. Родина, черная монашка, Читает псалмы по сынам. Красные нити часослова Кровью окропили слова. Я знаю — ты умереть готова, Но смерть твоя будет жива. В церквушке за тихой обедней Выну за тебя просфору, Помолюся за вздох последний И слезу со щеки утру. А ты из светлого рая, В ризах белее дня, Покрестися, как умирая, За то, что не любила меня. ‹1915›
Колдунья
Косы растрепаны, страшная, белая, Бегает, бегает, резвая, смелая. Темная ночь молчаливо пугается, Шалями тучек луна закрывается. Ветер-певун с завываньем кликуш Мчится в лесную дремучую глушь. Роща грозится еловыми пиками, Прячутся совы с пугливыми криками. Машет колдунья руками костлявыми. Звезды моргают из туч над дубравами. Серьгами змеи под космы привешены, Кружится с вьюгою страшно и бешено. Пляшет колдунья под звон сосняка. С черною дрожью плывут облака. ‹1915›
Поминки
Заслонили ветлы сиротливо Косниками мертвые жилища. Словно снег, белеется коливо — На помин небесным птахам пища. Тащат галки рис с могилок постный, Вяжут нищие над сумками бечевки. Причитают матери и крёстны, Голосят невесты и золовки. По камням, над толстым слоем пыли, Вьется хмель, запутанный и клейкий. Длинный поп в худой епитрахили Подбирает черные копейки. Под черед за скромным подаяньем Ищут странницы отпетую могилу. И поет дьячок за поминаньем: «Раб усопших, Господи, помилуй». ‹1915›
Дед
Сухлым войлоком по стёжкам Разрыхлел в траве помет, У гумен к репейным брошкам Липнет муший хоровод. Старый дед, согнувши спину, Чистит вытоптанный ток И подонную мякину Загребает в уголок. Щурясь к облачному глазу, Подсекает он лопух. Роет скрябкою по пазу От дождей обходный круг. Черепки в огне червонца. Дед — как в жамковой слюде, И играет зайчик солнца В рыжеватой бороде. ‹1915›
«Наша вера не погасла...»
Наша вера не погасла, Святы песни и псалмы. Льется солнечное масло На зеленые холмы. Верю, родина, и знаю, Что легка твоя стопа, Не одна ведет нас к раю Богомольная тропа. Все пути твои — в удаче, Но в одном лишь счастья нет: Он закован в белом плаче Разгадавших новый свет. Там настроены палаты Из церковных кирпичей; Те палаты — казематы Да железный звон цепей. Не ищи меня ты в Боге, Не зови любить и жить... Я пойду по той дороге Буйну голову сложить. ‹1915›
Русалка под Новый год
Ты не любишь меня, милый голубь, Не со мной ты воркуешь, с другою. Ах, пойду я к реке под горою, Кинусь с берега в черную прорубь. Не отыщет никто мои кости, Я русалкой вернуся весною. Приведешь ты коня к водопою, И коня напою я из горсти. Запою я тебе втихомолку, Как живу я царевной, тоскую, Заману я тебя, заколдую, Уведу коня в струи за холку! Ой, как терем стоит под водою — Там играют русалочки в жмурки, — Изо льда он, а окна-конурки В сизых рамах горят под слюдою. На постель я травы натаскаю, Положу я тебя с собой рядом. Буду тешить тебя своим взглядом, Зацелую тебя, заласкаю! ‹1915›
«Не в моего ты Бога верила...»
Не в моего ты Бога верила, Россия, родина моя! Ты как колдунья дали мерила, И был как пасынок твой я. Боец забыл отвагу смелую, Пророк одрях и стал слепой. О, дай мне руку охладелую — Идти единою тропой. Пойдем, пойдем, царевна сонная, К веселой вере и одной, Где светит радость испоконная Неопалимой купиной. Не клонь главы на грудь могутную И не пугайся вещим сном. О, будь мне матерью напутною В моем паденье роковом. ‹1916›
«Закружилась пряжа снежистого льна...»
Закружилась пряжа снежистого льна, Панихидный вихорь плачет у окна. Замело дорогу вьюжным рукавом, С этой панихидой век свой весь живем. Пойте и рыдайте, ветры, на тропу, Нечем нам на помин заплатить попу. Слушай мое сердце, бедный человек, Нам за гробом грусти не слыхать вовек. Как помрем — без пенья, под ветряный звон Понесут нас в церковь на мирской канон. Некому поплакать, некому кадить, Есть ли им охота даром приходить. Только ветер резвый, озорник такой, Запоет разлуку вместо упокой. ‹1916›
«Скупились звезды в невидимом бредне...»
Скупились звезды в невидимом бредне, Жутко и страшно проснувшейся бредне. Пьяно кружуся я в роще помятой, Хочется звезды рукою помяти. Блестятся гусли веселого лада, В озере пенистом моется лада. Груди упруги, как сочные дули, Ластится к вихрям, чтоб в кости ей дули. Тает, как радуга, зорька вечерня, С тихою радостью в сердце вечерня. ‹1916›
«Гаснут красные крылья заката...»
Гаснут красные крылья заката, Тихо дремлют в тумане плетни. Не тоскуй, моя белая хата, Что опять мы одни и одни. Чистит месяц в соломенной крыше Обоймённые синью рога. Не пошел я за ней и не вышел Провожать за глухие стога. Знаю, годы тревогу заглушат. Эта боль, как и годы, пройдет. И уста, и невинную душу Для другого она бережет. Не силен тот, кто радости просит, Только гордые в силе живут. А другой изомнет и забросит, Как изъеденный сырью хомут. Не с тоски я судьбы поджидаю, Будет злобно крутить порош`а. И придет она к нашему краю Обогреть своего малыша. Снимет шубу и шали развяжет, Примостится со мной у огня... И спокойно и ласково скажет, Что ребенок похож на меня. ‹1916›
На память Мише Мурашеву
Сегодня синели лужи И легкий шептал ветерок. Знай, никому не нужен Неба зеленый песок. Жили и были мы в яви, Всюду везде одни. Ты, как весну по дубраве, Пьешь свои белые дни. Любишь ты, любишь, знаю, Нежные души ласкать, Но не допустит нас к раю Наша земная печать. Вечная даль перед нами, Путь наш задумчив и прост. Даст нам приют за холмами Грязью покрытый погост. 15 марта 1916
«Дорогой дружище Миша...»
Дорогой дружище Миша, Ты как вихрь, а я как замять, Сбереги под тихой крышей Обо мне любовь и память. 15 марта 1916
Нищий с паперти
Глаза — как выцветший лопух, В руках зажатые монеты. Когда-то славный был пастух, Теперь поет про многи лета. А вон старушка из угла, Что слезы льет перед иконой, Она любовь его была И пьяный сок в меже зеленой. На свитках лет сухая пыль. Былого нет в заре куканьшей. И лишь обгрызанный костыль В его руках звенит, как раньше. Она чужда ему теперь, Забыла звонкую жалейку. И как пойдет, спеша, за дверь, Подаст в ладонь ему копейку. Он не посмотрит ей в глаза, При встрече глаз больнее станет, Но, покрестясь на образа, Рабу по имени помянет. ‹1916›
«Месяц рогом облако бодает...»
Месяц рогом облако бодает, В голубой купается пыли. В эту ночь никто не отгадает, Отчего кричали журавли. В эту ночь к зеленому затону Прибегла она из тростника. Золотые космы по хитону Разметала белая рука. Прибегла, в ручей взглянула прыткий, Опустилась с болью на пенек. И в глазах завяли маргаритки, Как болотный гаснет огонек. На рассвете с вьющимся туманом Уплыла и скрылася вдали... И кивал ей месяц за курганом, В голубой купался пыли. ‹1916›
«Еще не высох дождь вчерашний...»
Еще не высох дождь вчерашний — В траве зеленая вода! Тоскуют брошенные пашни, И вянет, вянет лебеда. Брожу по улицам и лужам, Осенний день пуглив и дик. И в каждом встретившемся муже Хочу постичь твой милый лик. Ты все загадочней и краше Глядишь в неясные края. О, для тебя лишь счастье наше И дружба верная моя. И если смерть по Божьей воле Смежит глаза твои рукой, Клянусь, что тенью в чистом поле Пойду за смертью и тобой. ‹1916›
«В зеленой церкви за горой...»
В зеленой церкви за горой, Где вербы четки уронили, Я поминаю просфорой Младой весны младые были. А ты, склонившаяся ниц, Передо мной стоишь незримо, Шелка опущенных ресниц Колышут крылья херувима. Не омрачен твой белый рок Твоей застывшею порою, Все тот же розовый платок Затянут смуглою рукою. Все тот же вздох упруго жмет Твои надломленные плечи О том, кто за морем живет И кто от родины далече. И все тягуче память дня Перед пристойным ликом жизни. О, помолись и за меня, За бесприютного в отчизне. Июнь 1916
Константиново
«Даль подернулась туманом...»
Даль подернулась туманом, Чешет тучи лунный гребень. Красный вечер за куканом Расстелил кудрявый бредень. Под окном от скользких вётел Перепёльи звоны ветра. Тихий сумрак, ангел теплый, Напоен нездешним светом. Сон избы легко и ровно Хлебным духом сеет притчи. На сухой соломе в дровнях Слаще мёда пот мужичий. Чей-то мягкий лих за лесом, Пахнет вишнями и мохом... Друг, товарищ и ровесник, Помолись коровьим вздохам. Июнь 1916
«Слушай, поганое сердце...»
Слушай, поганое сердце, Сердце собачье мое. Я на тебя, как на вора, Спрятал в руках лезвие. Рано ли, поздно всажу я В ребра холодную сталь. Нет, не могу я стремиться В вечную сгнившую даль. Пусть поглупее болтают, Что их загрызла мета; Если и есть что на свете — Это одна пустота.
