Легенда старого Чеколтана

Лукьяненко добросовестно все проделал: покрутил ручку, поговорил с телефонистом.

— Значит, здесь все в порядке, повреждение в другом направлении, — говорит старшина и стал провода сращивать, а проводнички от телефонного аппарата в рот взял, чтобы они на землю не упали.

Лукьяненко сидел-сидел, да и крутнул ручку телефона. Голованов так и замер на столбе: провода-то у него во рту — ток от индуктора через язык пошел. И крикнуть он не может, и провода выбросить силы нет — челюсти словно судорогой свело. Старшина потом целую неделю ничего горячего не мог в рот взять… Ведь так?

Лукьяненко молча улыбнулся.

— После этого случая стали о нем ребята разные небылицы рассказывать: что он на турник с «кошками» лазил; сам себя за ногу шкертом привязывал, чтобы не утонуть, да мало ли еще что.

— Ты же добавь, что все эти рассказы от тебя исходили, — сказал Лукьяненко.

Тут уж Колокольников смутился, да не надолго: хмыкнул, продолжал:

— Да, так кто-то из ребят, кроме того, подсмотрел, что он в письме к девушке писал о бушующем море и о службе на кораблях. Ну, вы же сами понимаете, что матросы на посту море да корабли только с берега видят… Конечно, стали над ним шутить.

— Володя, дескать, плавает от койки до камбуза, аж пыль клубами сзади!..

Совсем заскучал тогда парень — и специальность ему не дается, а тут еще это… Лежит он однажды на койке в кубрике, глаза открыты, и в них такая тоска, что мне даже не по себе стало.

— Ну, что ты, друг, загрустил, — говорю ему. — Пошутили ребята, и все…

А у него даже слезы навернулись.

— Я же не виноват, — говорит, — что мне на берегу служить приходится…

Жалко мне его стало.

— Ты, — говорю, — Володя, не горюй. Можно быть хорошим моряком и на суше. — И начал ему рассказывать, как морские пехотинцы во время войны сражались — я только-только об этом книжку прочитал. — Они в общеармейской форме были, а в атаках их фашисты сразу узнавали и «черной смертью» прозвали недаром.

Вижу, глаза у Володи немного повеселели, но не совсем он успокоился:

— Так ведь это во время войны было, — говорит он. — А что я сейчас могу сделать?

— Вот в этом-то и вопрос. Моряк — это значит в любом деле мастак: за что ни возьмется — все спорится. А в тебе вот ничего морского, кроме формы, нет, потому и товарищи смеются.

Покраснел он тогда так, что даже уши стали розовыми. Но ничего не сказал, отвернулся к стене, и все…

Сквозь просветы в деревьях показалась темная лента шоссе.

— Дальше идет стационарная линия связи, там все в порядке, — сказал Лукьяненко. — Разрешите мне, товарищ старший лейтенант, возвращаться?

— Да, да, пожалуйста!

— До свидания. Счастливого вам пути. А ты, Дамир, — повернулся Лукьяненко к Колокольникову, — если будешь дальше рассказывать — не особенно привирай.

— Ну что ты! Да правдивее меня…

— Только барон Мюнхаузен был, — дополнил Лукьяненко.

Посмеялись, еще раз простились, и вскоре Лукьяненко исчез за поворотом тропинки.

— Что-то не видно машин, видать, долго нам здесь стоять придется… — сказал Колокольников.

— А зачем стоять? Пойдемте. Будет машина — догонит, нет — все равно какая-то часть пути останется позади. Есть же восточная поговорка: «Дорогу осилит идущий». Вот и последуем этому мудрому совету.

Поправили каждый свою ношу и зашагали по дороге.

— Так что же потом с Лукьяненко случилось? — спросил, пройдя с полсотни метров, Бондарук.

— С Лукьяненко-то? Как пишут в нашей флотской газете, «благодаря умелому руководству со стороны командования и с помощью товарищей стал опытным специалистом…» Я шучу, конечно, — улыбнулся Колокольников, — но после того он действительно стал по-настоящему специальностью интересоваться. То, смотришь, за учебник уцепится так, что хоть ухо режь — не услышит, то стоит в стороне и два провода крутит — вязку делает.

Однажды часов в пять утра Лукьяненко вышел из помещения. Прошло полчаса, прошло сорок минут, а он не возвращается.

«Что он, думаю, делает!» — и выглянул во двор. Смотрю, а Лукьяненко по деревянной радиомачте вверх с кошками взбирается и уже почти до самой антенны долез, а это раза в три выше, чем обыкновенный телеграфный столб.

Я ему, конечно, мешать не стал, ушел обратно к дежурному столику, но в душе обрадовался за товарища:

«Значит, думаю, по-настоящему решил делом заняться!»

А через некоторое время еще один случай произошел. Навалился тогда шторм, похлеще, чем нынешний. Ну и вдруг связь с батареей прервалась. Лукьяненко быстро собрался и на линию выехал, а я постоянную вахту открыл — посижу, думаю, пока Володя неисправность устранит. Мы с батареей радиосвязь по расписанию держали, вылезем через каждые два часа в эфир, обменяемся любезностями — как, мол, слышимость, как погода — все это по коду, конечно, — и опять перерыв.

Прошло часа три, я уже стал беспокоиться, долго ли, мол, мне еще на вахте стоять, а тут Лукьяненко докладывает:

— У оврага штормом повалило восемнадцать столбов.

Восемнадцать столбов! Это почти километр линии лежит на земле. А овраг находился от нас километрах в четырнадцати, а то и все пятнадцать наберется. Если бы близко было, можно бы всем личным составом попытаться столбы поднять, а на таком расстоянии что сделаешь!

Пообещали из штаба базы утром выслать линейно-ремонтное отделение. Значит, стоять мне на вахте еще ночь, а может, и целые сутки. Положеньице!

Прошло еще около трех часов, на дворе уже совсем стемнело, и тут Володя докладывает:

— Связь с батареей восстановлена!

Понимаете, восемнадцать столбов лежит на земле, а связь есть! В чудеса я не верю, и поневоле у меня зародилось подозрение, что Лукьяненко в первый раз неправильно доложил. О том, что он восстановил линию, ни у кого и мысли не было. Такое повреждение одному устранить невозможно.

А между тем это так и было. Подъехал Лукьяненко к оврагу, видит, линия лежит на земле. Кроме восемнадцати упавших — шесть столбов еще наклонились, но провода не оборвались. Включился он в линию, доложил и хотел уже обратно ехать, да задумался.

«Провода целы, и если приподнять немного столбы, чтобы они на земле не лежали, связь работать будет».

И решил он под столбы камни подложить, благо в овраге их полно. Спустился на лошади в овраг, набрал полный воз камней и стал у каждого столба по одному сбрасывать. Но дальше у него получилось, как у того журавля: нос вытащит — хвост увязнет, хвост вытащит, нос увяз; столб поднимет — камень подложить некому; к камню подойдет — столб поднять некому. Хоть плачь! А тут еще ветер с ног валит, дождь льет, грязь — еле ноги вытаскиваешь.

И все-таки придумал: повозку подтащил к самому концу столба, через нее перекинул вожжи, один конец их прикрепил за столб, другой — лошади за сбрую и — н-но! Лошадь дернула, столб приподнялся, а Лукьяненко в это время камень подсунул.

Лиха беда — начало. Дальше легче пошло.

В общем, до ночи все столбы приподнял, провода от грязи очистил и тогда уже домой поехал. Видите, как изменился человек! То не мог обыкновенную скрутку сделать, а то вон какую смекалку проявил — настоящую флотскую.

И вот у Лукьяненко в личном деле появилась первая благодарность. Это его прямо-таки окрылило. Специальность начал еще серьезнее изучать, да и во всем подтянулся. Надо сказать, что за это время и внешне он сильно изменился: вырос, в плечах раздался. Сейчас его Володей и назвать неудобно, в крайнем случае Владимир…

Ну да что дальше говорить — сейчас его фотография в Доме офицеров флота выставлена, рядом с адмиралами и Героями Советского Союза. Вот так-то…

Колокольников вздохнул; как видно, он и радовался успехам товарища и завидовал им. Завидовал хорошей завистью, которая заставляет идти вперед, совершенствоваться.

Моряки прошли почти половину пути, а машин все не было.

— Неужели до самого города пешком? — спросил Колокольников.

— Во время войны и больше переходы делали, да еще с боями.

Колокольников промолчал.

Дорога круто сворачивала в горы, обходя скалистый мыс.

— Пойдемте прямо, здесь ближе, — предложил Бондарук и сошел с дороги на тропинку, змейкой убегающую вверх.

Матрос последовал за ним.

Через полчаса они взошли на вершину мыса. Со вздыбленной над морем скалы открывался широкий простор: слева, уступами уходя вдаль и постепенно расплываясь в легком тумане, высятся горы; справа, огромным языком вдаваясь в берег, лежит бухта — в глубине ее, затушеванный сизой дымкой, темнеет город; а впереди — море.

Старший техник-лейтенант подошел к самому обрыву, снял фуражку и остановился.

— Хорошо! — сказал он, проводя по волосам правой рукой, на которой виднелись синеватые шрамы. — Давно у моря служу, а никак не могу привыкнуть к нему, как увижу — дух захватывает. Хорошо! — повторил Бондарук и сел на замшелый камень. — Отдохнем немного…

Колокольников опустился рядом. Он тоже, не отрываясь, смотрел, как волны торопливо бегут к берегу и внизу, под обрывом, бьются о синеватые глыбы гранита, обдавая камни брызгами и пеной.

«Море разгулялось, не скоро успокоится», — подумал он.

Матрос лег на живот, подпер голову руками, задумался. Вспомнил своего друга Коваля, по которому уже успел соскучиться, хорошего, но какого-то уж очень молчаливого лейтенанта. Вспоминал, а сам неотрывно смотрел на море, на бегущие к берегу волны.

Впереди мелькнуло что-то черное, круглое.

«Бочку где-то смыло», — подумал Колокольников.

Темный предмет еще раз показался на гребне волны, и на нем блеснули рожки, похожие на широко расставленные пальцы.

«Мина. Ведь это мина!»

— Товарищ старший лейтенант! Смотрите, плавающая мина!

— Где?

— Да вот, вот! У входа в бухту!

— Вижу! Как раз на фарватере… — воскликнул Бондарук. — Ну и положение, нужно сказать; до города — более двадцати километров, здесь сидеть — сигнал подать нечем. А в порту кораблей много, от шторма отстаивались… — словно думая вслух, говорил Бондарук. — А что, если попробовать расстрелять ее?

Он взял карабин, удобнее прилег над обрывом, нашел надежный упор и, старательно прицелившись, выстрелил. Всплеска не было видно. Расстреляв всю обойму, он встал на колени.

— Разве попадешь! Тут больше мили… Вот если бы шлюпка была… — сказал он, не отрывая взгляда от ныряющего в волнах шара.

— Эх, будь здесь Лукьяненко, включился бы в линию и сообщил, куда следует… — воскликнул Колокольников и даже стукнул кулаком по скале, — и всегда со мной должно что-нибудь приключиться…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите… — срывающимся голосом вдруг попросил он через минуту. — Разрешите, я поплыву, подорву ее!..

Бондарук несколько удивленно посмотрел на матроса. Колокольников в учебный кабинет прибыл недавно, всего около двух месяцев назад, а до этого служил на тральщике. И хотя он был хорошим специалистом, исполнительным матросом, но делал все с шуточками, прибауточками, и Бондарук, человек совершенно иного склада, не считал его способным на что-либо серьезное.

— Поплывете? — невольно переспросил старший техник-лейтенант. — Ведь надо плыть с патроном, затем там поджечь шнур. Пакля наверняка намокнет, придется поджигать от папиросы…

— Патрон можно к спасательному жилету привязать, а спички и папиросы завернуть и заклеить…

Бондарук задумался… «В порту много кораблей… Не так-то легко заметить мину среди волн… Уничтожить ее необходимо, но как? Надо плыть… Послать Колокольникова? Доплывет ли?»

— Нет, я поплыву сам!.. — сказал Бондарук.

— Товарищ старший лейтенант, я же волжанин, я в любой ветер Волгу переплывал, — упрашивал матрос, и глаза его, потемневшие от внутреннего волнения, блестели. — Ведь у вас рука… — напомнил он.

Бондарук внимательно посмотрел на матроса.

— Хорошо, плывите, — твердо проговорил он. — Идемте!

Они спустились с обрыва к воде. Там тщательно прикрепили к подрывному патрону бикфордов шнур, затем плотно завернули в парафинированную бумагу спички и папиросу, заклеив пакет изоляционной лентой.

— Плывите спокойнее, без рывков, — напутствовал Бондарук, надувая жилет и привязывая к нему подрывной патрон. — Как подожжете шнур — сразу обратно. Он около часа гореть будет. Смотрите, чтобы не оглушило. Ну, все готово?

— Все, — ответил Колокольников. Однако, глядя, как волны темными громадами мчатся к берегу, как они вырастают все выше и выше, закручиваются белыми гребнями и, подломившись у основания, обрушиваются на прибрежные скалы, он оробел.

«Ну, минер, смелее!» — подумал и повторил:

— Все!

— Плывите! Ни пуха ни пера!

Матрос вошел в воду, за ним змейкой потянулся шкерт.

— Товарищ старший лейтенант, — вдруг повернулся он, — это, — показал он на брезентовый сверточек, — передайте Ковалю. Ерунда там, да он любит такие штуки, отсылает в свою школу. Мало ли что может случиться…

Лицо Бондарука сразу стало серьезным.

— Матрос Колокольников, выйти на берег! — приказал он, но тот уже не слышал. Тело его скрылось в пене прибоя. Через мгновенье голова с потемневшими от воды волосами, показалась на гребне волны.

Шкерт натянулся. Бондарук бросил спасательный жилет с привязанным к нему патроном в воду.

…Позади осталось всего несколько десятков метров, но страха как не бывало.

«Плыть можно», — подумал моряк, удаляясь от берега.

Вокруг вздымались высокие валы, позади танцевал на волнах черный ящичек подрывного патрона, привязанный к спасательному жилету. Колокольников равномерно выбрасывал руки и, быстро двигая ногами, все плыл и плыл дальше.

Неожиданно встречная волна накрыла его с головой, забила дыхание, попала в легкие. Откашлявшись, матрос сердито сплюнул.