Помоги проекту - поделись книгой:
«Уж не сбился ли?» — внезапно подумал он и оглянулся. Позади навис угрюмый обрыв, у самой воды, едва заметный на фоне темных скал стоял Бондарук.
«Где же мина? — размышлял моряк. — Старший лейтенант машет фуражкой прямо, стало быть, впереди…»
И снова встречные крутые валы, кое-где вскипающие пеной гребни… Мускулы стали наливаться тяжестью усталости, глубина моря тянула вниз. Но моряк не останавливался: тяжело двигая словно чужими ногами, с трудом выбрасывая руки вперед, он плыл дальше. Если сначала он думал о макетах, Ковале, минах, то сейчас в голове не было никаких мыслей, только — вперед, вперед, вперед…
Усталость накапливалась все больше и больше.
«Неужели не доплыву! — мелькнула мысль, и сразу неровными глухими толчками забилось сердце. — Нужно немного отдохнуть», — решил он и, быстро подтянув к себе резиновый жилет, лег грудью на него, обняв руками подрывной патрон. Почувствовав опору, матрос начал успокаиваться и затем огляделся. Все так же складки валов бороздили море, далеко-далеко позади маячил мыс, внизу стоял старший техник-лейтенант. Когда гребень волны поднимал матроса вверх, скалистый мыс и Бондарук, словно приближаясь, становились виднее, когда же Колокольников проваливался вниз, они скрывались совсем.
«Да что такое со мной, столько ли приходилось проплывать», — подумал матрос и оттолкнулся от надувного жилета. Взлетая на гребень волны, он каждый раз высоко приподнимал голову и оглядывался. И вот впереди мелькнуло что-то черное.
«Неужели она?»
Закипел, закручиваясь, гребень волны. Среди пены показался покрытый ракушками бок мины.
— Она! — воскликнул Колокольников и быстро — откуда только сила взялась — поплыл к ней…
— Сейчас я с тобой, голубушка, разделаюсь!
Мина, таща за собой длинный хвост водорослей, болталась на волнах. Во все стороны торчали, похожие на обпиленные рога, свинцовые колпаки, густо обросшие ракушками.
Матрос подтянул к себе жилет и осторожно, чтобы не удариться о рогатый шар, привязал шкертом патрон; затем оттолкнулся, держа в руках конец шнура.
— Сейчас подожгу!
Повернувшись на спину и удерживая ногами равновесие, он развернул бумагу и, держа коробку в руке, взял в рот папиросу. Набежавшая волна отбросила мину — шнур выскочил из рук. Другая волна, захлестнув матроса с головой, окатила спички.
— Вот черт! Вечно мне не везет… — выругался Колокольников.
Он выплюнул намокшую папиросу, поймал шнур и зубами распушил конец. Показалась сухая нитка прессованного пороха.
«Зажгу прямо от спички», — решил он и, вытащив спичку, чиркнул. Намокшая головка отлетела, оторвав клочок бумаги от коробки. Вторая тоже. Он вытащил следующую спичку и осторожно, почти не дыша, чиркнул. Результат — тот же. В отчаянии он брал по несколько штук сразу — головки отскакивали. Сжав в кулаке пустую коробку, моряк далеко отбросил ее. Она поплыла рядом с белой стайкой спичек.
«Что же делать? — вертелся в голове навязчивый вопрос. — Останусь здесь. А если корабль, буду кричать, махать руками. Заметят, обязательно заметят. А если корабль не выйдет до вечера?!»
И моряк мысленно представил, как наступит ночь, а он, замерзший, обессиленный, будет висеть на мине. Да если ночью и пройдет корабль, кто услышит крики за шумом двигателей?
«Нет, надо плыть… Вставить новый шнур, взять несколько папирос и коробок спичек. А доплыву ли? Доплыву!.. Должен доплыть…»
Колокольников подтянул ближе спасательный жилет и начал отвязывать патрон. Намокший шкерт не развязывался, и матрос стал со злостью дергать за патрон, пытаясь освободить его. Мина, поддаваясь рывкам, двигалась.
«Да ведь так я ее могу с фарватера стащить!..» — мелькнула мысль.
Колокольников лег грудью на жилет и потянул за собой мину. И она, подталкиваемая катящимися к берегу волнами, медленно двигалась вперед. Первоначальное решение — оттянуть ее от фарватера — сменилось другим:
«Дотащу до берега, а там взорвем!.. Буду плыть, пока хватит сил!»
Ноги стали деревенеть, жилет выскакивал из-под груди, мина, раскачиваясь на волнах, дергала за шкерт, сбивала с курса. Казалось, несмотря на все, она стоит на месте.
«Все равно доплыву… Дотащу!» — с какой-то ему самому не понятной злостью думал матрос и, стиснув зубы, продолжал плыть.
Берег приближался. Скалы мыса все выше и выше поднимались над морем, сквозь туманную поволоку, застлавшую глаза, Колокольников видел пенистую полосу прибоя, старшего техника-лейтенанта.
Уже скоро!
— …а-а, — услышал он с берега.
Бондарук что-то кричал, махал фуражкой. Шум прибоя заглушал слова.
— Бро-с-са-ай! — донеслось до него наконец.
Машинально выпустив конец веревки, матрос сильнее заработал руками и ногами. Волна высоко подняла обессиленное тело, с шумом бросила вниз. Больно ударившись коленом о гальку, матрос остался лежать на песке.
Подбежал Бондарук, схватил его подмышки, оттащил от воды.
— Я же давно кричу — бросай! Она же о берег удариться может! — волнуясь и незаметно переходя на «ты», говорил старший техник-лейтенант.
Увлекая за собой матроса, он упал за огромный обломок скалы. И тут же черный шар метнулся в пене прибоя. Земля, точно вздохнув, поднялась. Потом сразу опустилась. Сжало грудь. Тяжелым грохотом сдавило уши, и высоко в небо взметнулся столб дыма, песка, камней, водяной пыли. По горам звучно прокатилось эхо.
Спустя несколько минут Колокольников встал. Пошатываясь, подошел к берегу, постоял над свежей воронкой, наполненной вспененной мутной водой. Увидел закопченный кусок брезента, рядом с ним поломанный панцирь краба, растерзанную иглу-рыбу, а морского конька он даже и не нашел.
Отпихнул это все ногой, прошептал тихонько:
— Не везет!..
И следом за Бондаруком стал с трудом подниматься на обрыв.
А позади шумел прибой, и волны, набегая на берег, пенистыми языками слизывали с камней хлопья осевшей сажи.
На следующее утро все шло обычным порядком, словно ничего и не случилось. Бондарук, как всегда, негромко насвистывал грустную песенку, копался в своем приборе; Колокольников протирал макеты.
Шорохов поглядывал то на одного, то на другого.
«Ведь они вчера настоящий подвиг совершили, — невольно думал он. — Ну, а если бы мне пришлось, смог бы я так же, как Колокольников, поплыть?..»
— Чудеса! — вдруг воскликнул Колокольников и тут же запел:
Можно подумать, что здесь то ли чистая, то ли нечистая сила побывала!
— Что там у вас за чудеса? — спросил Бондарук.
— Да, понимаете, вот этот прибор капризничал. Я уже по чертежам проверил и в литературе покопался, хотел сегодня наладить, и вот на тебе — он совершенно исправен…
— Это я его отрегулировал, — отозвался Шорохов.
— Тогда порядок! А я-то думал…
Что он думал, Колокольников сказать не успел — в класс вбежал посыльный.
— Товарищ старший техник-лейтенант, вас и матроса Колокольникова к капитану третьего ранга Рыбакову! — выпалил он.
— Есть! Сейчас будем!.. — ответил Бондарук.
Шорохов опять остался один. Сначала он думал о старшем технике-лейтенанте и матросе, о том, что случилось с ними, и пытался угадать, для чего их вызвали к Рыбакову, но потом стал думать о трофейной донной магнитно-акустической мине, схему которой чертил. Виктор отошел от стола и поднял брезентовый чехол. Вот она, огромная темно-серая сигара. Когда-то эта мина была установлена врагами на дне бухты. Думали, что подорвется на ней военный или транспортный корабль. Но не получилось! Обнаружили ее, разоружили, и вот лежит она сейчас в учебном кабинете. Зарядное отделение пустое, аппаратура другого отделения хорошо видна через большой квадратный вырез.
«Такой же конструкции, как и у нас в училище», — подумал Шорохов.
Да, такой же, но есть и отличие. Виктор знал, что очень редко попадаются мины, похожие одна на другую. Как правило, расположение приборов изменялось, ставились дополнительные «сюрпризы», ловушки, да так, чтобы разоружение мины оказалось невозможным.
«Не помогли ваши ловушки», — про себя сказал Виктор и, набросив на мину чехол, стал заканчивать схему.
— Обрадовался Колокольников, — сказал, заходя, Бондарук. — Командир соединения поощрил его внеочередным отпуском.
— А вас?
— К сестре поедет. Надо бы какой-то подарок купить, — не отвечая, продолжал Бондарук. — Денег он не возьмет…
Старший техник-лейтенант машинально положил правую руку на стол.
— Где это вас? — спросил Шорохов, показывая на изуродованную, с искривленными пальцами, в рубцах шрамов руку.
— Да так, пустяк… — и Бондарук поспешно спрятал кисть в рукав. — Так какой же подарок купить сестре Колокольникова? Вы мне не поможете? А то я в этих делах ничего не смыслю…
— Да я тоже не знаю…
— Идемте вместе в магазин, посмотрим.
Шорохов согласился.
В городе открывался новый отдел Исторического музея. Туда и направлялся сегодня Шорохов вместе с группой матросов. Среди них и Колокольников, решивший перед отъездом в отпуск посетить музей, чтобы было о чем, как он сам говорит, рассказать землякам.
Те же улицы, вымощенные гранитной брусчаткой, так же ветер с моря овевает лицо, треплет в бухте дымы кораблей. Только акация отцвела, дождь смыл лепестки, и лишь кое-где на обочине тротуара виднелись небольшие кучки потемневших, поблекших цветов. Шорохов, машинально переступая через них, думал о своем — время идет, а он, лейтенант, минер, по-прежнему работает в учебном кабинете. Дошли до площади.
— Товарищ лейтенант, разрешите на минуточку? — спросил Колокольников и тут же побежал к памятнику знаменитому адмиралу.
Шорохов посмотрел ему вслед, а тот пересек улицу, хлопнул по плечу моряка — лейтенант узнал в нем старшего матроса Коваля.
— Кого, Павлик, ждешь?
Тот удивленно взглянул на Колокольникова.
— Никого. Просто так стою…
— Знаю я это — никого! Да здесь весь флот свидания назначает. Часа два стоишь?
— Полтора…
— И нету?
Молчит Коваль.
— Значит, и не будет. Идем-ка лучше с нами.
— Куда?
— В музей. Пойдем, пойдем. Да сними ты со своего лица вывеску похоронного бюро…
Они быстро догнали группу матросов. Колокольников помолчал немного, затем ухмыльнулся, качнул головой и, ни к кому не обращаясь, заговорил:
— И только подумать, к чему приводит человека эта самая любовь. Есть у меня дружок. Какой парень был! Камни по тонне ворочал. А влюбился — и пропал человек…
— Ладно уж тебе, — негромко говорит Коваль, почувствовав, что это камешек в его огород.
— А чего ладно? Будь здесь старшина команды, он тебя враз бы в бодрое состояние привел. Старшины, они, брат, заботливые. Возьмите нашего мичмана Яцыну. О каждом матросе отеческую заботу проявляет. Увидит непорядок в обмундировании — нахлобучка, ботинки не чищены — выговор, вовремя не доложил о прохудившейся обуви — наряд вне очереди. Вчера Павлик, — кивнул Колокольников в сторону Коваля, — решил благоустройством города заняться, пошел в увольнение с ведром и лопатой. Так мичман Яцына очень заботливо начал его расспрашивать: «Аль, говорит, все девушки в городе замуж повыходили? Аль, говорит, танцплощадки позакрывались?»
Коваль действительно вчера брал с собой ведро и лопату. Но не рассказывать же всем, что ходил к своему дереву, чтобы полить и окопать его?
— И заметьте, товарищ лейтенант, — повернулся Кузьмин к Шорохову, — старшины, наверное, с первого корабля, еще с Ноева ковчега такие. У нас мичман Довбыш служит… Знаете его?
— Нет.
— Жаль. Человек, если подсчитать, вокруг земного шара под водой обошел. Еще царской службы хлебнул. Сейчас — что, все больше на сознательности дело построено. А пока на твою сознательность воздействуют, можно и о девчатах помечтать, и вздремнуть малость…
Что хотел дальше рассказать Колокольников — осталось неизвестным, так как показался музей и Шорохов распорядился:
— Прекратить разговоры!..
У приземистого, почти квадратного здания музея многолюдно. Шорохов заметил и того моряка, с которым встречался в библиотеке, а потом на набережной. Сегодня он в полной форме, на погонах три звезды — капитан первого ранга. Виктор постарался пройти незамеченным.
В вестибюле прохладно и после яркого света улицы кажется сумрачно. Моряки поднялись на второй этаж, но пробиться в новый отдел было совершенно невозможно — уж очень много народа пришло сегодня.
— Товарищ лейтенант, давайте все осматривать по порядку, — предложил Колокольников. — Пока сюда дойдем, будет свободнее…
— Вы еще не были в музее? — спросил Шорохов.
— Нет…
Лейтенант уже бывал в музее, но ему хотелось осмотреть его еще раз, и он спросил:
— Так как, товарищи?
Поделиться книгой: