Петербург таинственный . История. Легенды. Предания

На Фонтанке 10 мостов, из которых 2 чугунных: Пантелеймонский и Египетский и 8 каменных: Прачешный, Семионовский, Аничков, Чернышев, Семеновский, Обухов, Измайловский, Калинкин.

На Екатерининском канале 12: Конюшенный, Казанский, Банковский (чугунный пешеходный), Каменный, Конный, Кокушкин, Вознесенский, Цепной (чугунный пешеходный), Харламов, Пикалов, Аларчин, Калинкин Малый.

На Мойке: Садовый, Конюшенный Новый, Полицейский, Красный, Синий, Почтамтский (чугунный пешеходный), Поцелуев, Храповицкий, Сухарный.

На Крюковом канале: Крюков, Галерный, Канальный, Офицерский, Торговый, Кашин, Никольский, Набережный.

На Зимнем канале: Эрмитажный и Миллионный (каменные). Сверх того на речках: Пряжке, Карповке, Таракановке, Черной и Ждановке 14 мостов…»

Сколько же их сегодня в Санкт-Петербурге? Трудно сосчитать. Количество этих сооружений все время изменяется. Одни мосты ветшают, стареют, разбираются, другие строятся и реставрируются.

В 70-х годах XX века известный знаток Петербургских мостов Андрей Пунин отмечал, что «…в самом городе насчитывается около 380 мостов: каменных, деревянных, металлических, железобетонных…»

Но в территорию Северной столицы уже тогда вошли такие бывшие пригороды, как Петродворец, Пушкин, Сестрорецк и другие. И по подсчетам Андрея Пунина, во второй половине XX столетия в Петербурге существовало около шестисот мостов и мостиков.

В песнях и воспоминаниях

Можно выяснить, сколько сейчас в Петербурге мостов, сколько их было в прошлом веке или позапрошлом. Но гораздо сложней подсчитать количество творений писателей, поэтов, художников, композиторов, в которых они были воспеты. А сколько песен, легенд, преданий, анекдотов о мостах сложено, сколько упоминается в записках известных людей?

Троицкий мост

В ненастный ветреный день, в августе 1833 года, Александр Сергеевич Пушкин отправился из Петербурга на Урал для сбора материалов об истории Пугачевского бунта.

Через пару дней он писал жене Наталии Николаевне о своем отъезде: «Ты помнишь, что от тебя я уехал в самую бурю. Приключения мои начались у Троицкого моста — Нева была так высока, что мост стоял дыбом: веревка была протянута и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную речку. Однако переправился через Неву выше и выехал из Петербурга».

Перевозчики и мостостроители

И в петровские, и в пушкинские времена Нева была почти на 100–150 метров шире, чем сегодня. Для быстро растущего города мостов не хватало. Выручали перевозчики на своих больших и малых лодках. Одна из главных переправ в XVIII и XIX веках располагалась немного выше Летнего сада.

Лихой, отчаянный народ были петербургские частники-перевозчики. Порой недобрые слова разносила о них городская молва. Что правда в них, что вымысел — трудно разобраться. Поговаривали, будто нередкими бывали случаи, когда одиноких пассажиров, если поблизости не оказывалось свидетелей, обирали до нитки, а потом душили удавкой и топили в реке.

Еще с петровских времен около перевозочных пристаней строили постоялые дворы и кабаки. Обычно там гуляли и буйствовали «вёсельники-висельники». Так в старину называли петербуржцы перевозчиков, поскольку считали, что по ним «петля плачет».

Особенно любили «вёсельники-висельники» задирать в кабаках рабочих — строителей мостов. Дрались люто, нередко — до смерти. В ход шли и ножи, и весла, и дубинки, и кистени. Но если вдело вмешивалась полиция, убийцу не выдавали. Стражам порядка разъясняли, что пострадавший оступился, будучи пьяным, и расшиб себе голову.

С постройкой каждого нового моста в городе падали заработки у перевозчиков. Оттого и была у них непримиримая вражда с рабочими-мостостроителями.

Бывало, что иногда по ночам «вёсельники-висельники» устраивали разбойничьи набеги на места, где шло строительство моста. Воровали или сбрасывали в воду приготовленные бревна и камень. А то и вовсе крушили уже возведенную часть сооружения.

Понятно, власти за то по головке не гладили. В лучшем случае, пойманных перевозчиков за такие набеги отдавали в солдаты. Чаще — отправляли на галеры, на каторгу, пороли плетьми, рвали ноздри, клеймили каленым железом.

Да и сами рабочие-мостостроители карали своих врагов безжалостно. Если удавалось поймать «вёсельника-висельника» на «горячем» и не было поблизости ни власти, ни свидетелей, его могли насмерть забить камнями. А случались истории и пострашней. Ходили слухи, будто строители заживо замуровывали в основания каменных мостов таких лихих налетчиков.

То ли из XIX столетия, а может, из XVIII-ro, донеслись, сохранились строки песни:

«…Что ж ты солнце тако неусталое. Уж давно пора на покой тебе. А нужна удальцу перевозчику, Мутна ночь непроглядная Поплескать веслом воду Невскую… Кровь людскую…»

Первый чугунный мост

В 1806 году в Северной столице был возведен первый чугунный мост. А спустя несколько лет появились и другие его собратья из металла.

Об одном из них, названном Поцелуевым, газета «Северная почта» писала в августе 1816 года: «Величиною, отделкою и красотою, равно как и скоростью построения, превосходит он другие, здесь доселе воздвигнутые мосты.

Поцелуев мост

Таковы мосты, коим подобных нет ни в одной столице Европы, обращают на себя особенное внимание всех знающих и любящих прочность и красоту публичных зданий».

Атакан требует жертв

В 70-х годах XIX века началось строительство Литейного моста, прозванного жителями Северной столицы «суровым великаном». Такое название он получил из-за трагических событий, связанных с его возведением.

Литейный мост

Трудности начались с самого начала строительства. Глубина Невы в том месте, где возводили опоры Литейного моста, превышала 15 метров, а дно состояло из разнообразных грунтов с «плохой несущей способностью». Учитывая это, решено было строить опоры, используя кессон.

Его технология заключалась в следующем. Большие, перевернутые вверх дном, металлические ящики опускали под воду на грунт. Под большим давлением в них нагнетали воздух. Это позволяло рабочим, находясь внутри огромных ящиков, разрабатывать дно реки и возводить фундамент опоры моста.

Труд в кессонах был опасен и требовал особой сноровки и осторожности. Любая ошибка могла привести к гибели рабочих.

Кое-кто из старых петербуржцев предупреждал строителей: «Остерегайтесь! Где-то поблизости на дне затаился кровавый валун, прозванный древними „Атакан“».

Согласно предостережениям знатоков старинных легенд, этому кровавому валуну поклонялись неизвестные племена, что обитали в устье Невы много веков назад. И не просто поклонялись, а приносили человеческие жертвы. Ненасытным был Атакан и требовал все больше и больше крови.

Наступило время, когда люди, поклонявшиеся ему, уже не могли делать ничего иного, кроме совершения набегов на соседей. Захваченных пленных убивали и их кровью окропляли Атакан. А ему все было мало. Тогда люди стали молить реку Неву, чтобы она избавила их от бесконечных убийств и кровавых расправ над пленными. Река смилостивилась, изменила русло и смыла страшный камень. Так, согласно преданию, оказался Атакан на дне Невы.

С этим смириться он не мог и мстил людям, проплывавшим над ним. То перевернется лодка с рыбаками, то прохожего с берега потянет в реку незримая сила, то моряк свалится с идущего мимо корабля. Скрывались мгновенно под водой люди, без всплеска, без крика, и больше никто никогда их не видел. Видно, умел кровавый валун крепко удерживать свои жертвы на дне реки.

Реальные трагедии и мистические толкования

Неизвестно, на Атакан ли наткнулись рабочие-кессонщики или на какой другой камень при строительстве опор Литейного моста, но беда пришла.

Вечером 16 сентября 1876 года полужидкий грунт каким-то образом ворвался в кессон, где работали двадцать восемь человек. Многие из них были погребены заживо. Пятерых удалось поднять на поверхность мертвыми.

Тем не менее строительство моста продолжалось, а знающие петербуржцы снова шептались: «Видать, не угомонился Атакан. Значит, будет еще собирать кровавую дань…»

Через год после первой трагедии, также вечером, в сентябре, на строительстве Литейного моста раздался взрыв. Причину его установить не удалось.

Девять строителей были убиты сразу, а несколько человек оказались погребены в кессоне.

Современники тех событий называли разное количество погибших при строительстве Литейного моста. Но, скорее всего, их было не меньше сорока человек.

Тогда в Петербурге даже появились слухи, будто строят Литейный на месте, где в давние времена стоял «мост-оборотень». Вспоминались при этом все беды, что натворил этот мост. Рассказывали, как в ночь Красной луны под ним вдруг появлялся черный водоворот, который втягивал в себя не только людей, но и свет звезд, и полярного сияния.

А из водоворота потом «вылазала всяка нечисть». И жители ближних домов жаловались, что та нечисть измывается над православными и по ночам «поганые рожи корчат, да срамные слова кричат, да филином ухают…»

Где находился тот мост, какие берега соединял — толком никто не знал. Но при этом знатокам петербургских тайн доподлинно было известно, что мост-оборотень мог быстро окутываться туманом и «заводить неведомо куда» одинокого пешехода… В иные времена, в иные земли. Откуда не бывает возврата.

Говорили также, что жуткое сооружение и черный водоворот под ним притягивали со всего Петербурга самоубийц. А когда те бросались в воду, будто раздавался радостный хохот ведьмы, которую тайком замуровали в основание моста еще во времена Анны Иоанновны по приказу ее фаворита Бирона.

Порой и в наши дни можно встретить у Литейного моста людей, которые тайком сбрасывают в реку монеты и выплескивают красное вино. Лишь немногие догадаются, что эти люди просят кровавый камень Атакан, затаившийся на дне Невы, никого больше не губить.

Мостник-Кичагур

В какие времена обитал он в Петербурге — точно не известно. По одним слухам — во времена Екатерины Великой, по другим — в царствование Николая Павловича. Под каким именем был крещен и как записан в документах этот странный человек — тоже не известно. Но в глаза и за глаза прозывали его на Невских берегах «Мостник-Кичагур».

Славился он удачливой рыбалкой да знаниями петербургских мостов.

Как только в городе начиналось строительство — так обязательно появлялся там Кичагур. И нет чтобы просто поглазеть из любопытства — обязательно он со своими советами. Да еще брюзжал вовсю: то не там место выбрали, то не тот камень или дерево завезли для строительства моста, то рабочие неловко справляются со своими обязанностями.

Начальство строительное давно на него махнуло рукой: ворчит, упрекает? Ну и пусть себе, неприкаянный, брюзжит, на здоровье!

Водились за Мостником-Кичагуром и другие чудачества: относился он к мостам как к живым существам и всех их величал по-своему, с уважением, с состраданием.

Бывало, подойдет он на своей лодчонке к какому-то мосту, остановится и замрет — то ли наблюдает, то ли прислушивается, что вокруг творится. Сидит так час, другой, а потом как завопит на проходящих, проезжающих мимо:

— Ой, больно Васильку! Что ж вы, нехристи-басурмане, делаете?.. Лаптями измазали, сапожищами исцарапали, колёсьями изъездили!?..

Те из прохожих и проезжих, кто первый раз Кичагура видел, конечно, таращили глаза от изумления да рты разевали: почему орет мужик, как резаный? Какому такому Васильку больно? Кого «лаптями измазали, сапожищами исцарапали да копытами истоптали»?

Ну, а кто знал Мостника, лишь ухмылялись да пальцем у виска крутили или вовсе не обращали внимания на неприкаянного и шли своей дорогой.

Как бы ни насмехались над Мостником, многие все же подмечали: колготной да с придурью, а ведь точно предсказывает, когда какой мост обветшает или того хуже — рухнет.

Некоторые инженеры даже стали перед началом строительства приглашать неприкаянного чудака. Подносили ему чарку водки и спрашивали, верно ли место выбрано?

Любил Кичагур важно повторять:

— Каждый мосток — что росток: может не прижиться к чуждому месту, не к «тойному бережку». Возведи его не на «мостовом месте» — жди беды! И река ни с того ни с сего взбаламутится, и людишек немало помрет-покалечится.

Если случалось что-нибудь с прохожим или проезжим на мосту — споткнулся ли, оступился ли, с лошади упал ли Кичагур тут же на месте события оказывался и громогласно свое мнение высказывал:

— Видать, осерчал мост за непочтительное топтание…

Сам верил и народ уверял, что мосты могут мстить людям и лошадям. Об этом рассказывал в кабаках да трактирах множество разных историй.

Своим слушателям Кичагур сообщал, будто стоять Петербургу до той поры, пока живут и возводятся мосты, а как прекратят строить и рухнет последний мост — так и Петербургу конец.

— Они — как руки островов. А без рук Петербург не работник… Мосты — дорога-твердь чрез хляби водяные, — так часто повторял Кичагур.

Что случилось потом со странным человеком по прозвищу Мостник? Много ли еще начудил и рассказал всяких историй за свой век? На каком из петербургских островов, на какой невской протоке, под каким мостом оборвалась его жизнь?

Молчат о том даже самые давние городские легенды. Лишь когда кто-то замечает в укромном уголке одного из старых мостов стакан водки, накрытый корочкой хлеба, старые петербуржцы поясняют несведущим:

— То какая-то добрая душа помянула неприкаянного Кичагура. Может, для того, чтобы путь-дорога была удачной, а может — чтобы вечно стояли петербургские мосты и не рвались их связующие нити.

Убийца и спаситель по имени «страх»

Я подошел, и вот мгновенный

Как зверь, в меня вцепился страх:

Я встретил голову гиены

На стройных девичьих плечах.

На острой морде кровь налипла,

Глаза зияли пустотой,

И мерзко крался шепот хриплый:

«Ты сам пришел сюда, ты мой!»

Мгновенья страшные бежали,

И наплывала полумгла,

И бледный ужас повторяли

Бесчисленные зеркала…

Николай Гумилев

«О, город страшный и любимый!»

Кто первым назвал Петербург «городом ужаса, чертогом страха»?

Имя того человека затерялось в истории. Но подобное определение уже множество лет неразрывно с Северной столицей.

Да, Петербург многих пугает. Не окрепшие духом, растерявшиеся от неудач и проблем, разуверившиеся, уставшие от житейских забот закрывают глаза и произносят, как вызубренный постулат: это город-ужас, это чертог страха, от которого не жди добра…

Он пугает своими прямыми линиями и внезапными поворотами в неизвестное… Поворотами — во всем. В своей истории, в судьбах жителей, в архитектуре, в свойственном только ему ритме, непредсказуемости…

Когда в тридцатых годах прошлого века на Васильевском острове сносили старый дом, некий специалист долго недоуменно разглядывал начертанные на стене изречения: «Он многолик: тревога, паника, ужас, кошмары, отчаяние — это все его маски… Смерть идет на запах страха».

Как в коммунальной квартире дома на Васильевском острове появилось изречение тибетского отшельника?..

«Специалист» сообщил куда надо, но «там» было не до восточных мудрствований.

В 585 году до нашей эры, когда началось сражение мидян с ливийцами, произошло солнечное затмение. Тысячи воинов с обеих сторон были так напуганы этим, что побросали оружие и разбежались.

Так страх прекратил на время войну.

Но в истории гораздо больше примеров, когда чувство страха губило целые армии, когда это чувство помогало слабому победить сильного.

Даже среди животных происходят подобные случаи. От бывалых людей можно услышать множество рассказов о том, как, оказавшись в безвыходном положении, обезумевшая от страха антилопа кинулась на льва и убила его, проткнув острыми длинными рогами; о том, как лошадь убила ударом копыта волка, а горный козел сбросил в пропасть снежного барса.

Об этом рассказывал друзьям поэт и путешественник Николай Гумилев, когда возвратился в Петербург из своей африканской экспедиции.

Лишь немногие современники Петра I понимали, насколько важно для российского государства создание города в устье Невы. Большинством же людей, строивших Петербург, руководил страх. Боязнь ослушаться царского указа, боязнь быть казненными, наказанными за невыполнение высочайшего повеления.

И тысячи жителей из разных российских краев и губерний срывались с родных мест, шли и ехали на строительство неведомого города, уже заранее боясь, ненавидя, проклиная его.

В конце XIX века поэтесса Поликсена Соловьева так обращалась к своему любимому Петербургу:

«Мне снятся жуткие провалы Зажатых камнями дворов, И черно-дымные каналы, И дымы низких облаков. Безмолвны щели-переулки, Безогнен окон мертвый взгляд. И ветер панихиду стонет По скатам крыш, средь черных труб, И мгла осенняя хоронит, Омыв дождями, тяжкий труп. О, город страшный и любимый! Мне душу пьют твой мрак и тишь. Проклятьем женщины томимый, Ты умер?.. Нет, не умер — спишь…»

Страх, рожденный словом

«…И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца, ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»

Так предвещал Апокалипсис в своем Откровении святой Иоанн Богослов.

В последние десятилетия все чаще упоминается футурошок — страх перед будущим. Многие люди понимают: прошлое не вернуть, настоящее с его радостями и бедами, страхами и счастливыми минутами быстро пролетает. А что будет завтра, через год, через двадцать лет? Наступит ли когда-нибудь для человечества Золотой век или все же грядет Апокалипсис?