Дрессировщики [авторский сборник]

Анатолий кивнул головой:

— Конечно! А как же!

Выбравшись из канала и спустившись к учителю, я услышал возню за дверцей и возбуждённый шёпот:

— Ты гвоздём! Гвоздём его надо!..

Через полчаса Николай Николаевич сидел за партой в пустом классе. Возле него стояли трое мальчишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о трудовой дисциплине, о том, как дорог каждый час учёбы, был закончен.

— Нет, голубчик. Я думаю, что твоё предположение неверно, — говорил Николай Николаевич, укладывая пенсне в футляр. — Теоретически, может быть, и возможно, что такая система вентиляции способствует поддержанию более или менее одинаковой температуры во всех помещениях, но практически… Ведь ты, наверно, обратил внимание, что…

Толстый мальчишка перебил его:

— Николай Николаевич, а зачем вы туда полезли?

Николай Николаевич посмотрел на него, потом улыбнулся:

— Знаешь, в старину говорили: лукавый попутал…

— Гы-ы! — хором сказали мальчишки и вполне удовлетворились его ответом.

Под сценой

— Пчхи! — послышалось в темноте.

— Тише! Услышат! — сердито зашипел Кира.

— Пы… пыль… прям… прямо не могу!.. — сдавленным шёпотом ответил Сеня и снова чихнул в ладонь.

Под школьной сценой было темно и очень пыльно. Ребята ползли во мраке по толстому слою мусора. Ладони их то и дело нащупывали какие-то щепочки, неизвестно как попавшие сюда бумажки и тряпки. Помост над ними гудел и дрожал, потому что старшеклассники наверху составляли столы для президиума. На обоих приятелей всё время сыпались какие-то соринки, за головы их цеплялись клочки паутины.

Усталые, вспотевшие, они добрались до передней стенки просцениума и легли перед ней животом прямо на мусор.

— Здорово, а? — прошептал Кира. — Для настоящего журналиста главное — энергия и находчивость!

— Ага, — также шёпотом ответил Сеня. — Лишь бы только нас к Ивану Лукичу не отволокли за нашу находчивость.

Оба приятеля действительно подвергались большой опасности быть отправленными к директору. Сегодня устраивался вечер бывших учеников этой школы. Сегодня здесь должны были собраться люди, окончившие школу год, и пять, и даже двадцать пять лет назад. Во избежание тесноты и беспорядка Иван Лукич строго-настрого запретил пускать на такие вечера кого бы то ни было, кроме старшеклассников, а Кира и Сеня учились в пятом классе.

В низкой дощатой стенке, перед которой они лежали, было довольно много щелей, и ребята могли глядеть в зал. Там хлопотало несколько старшеклассников, торопливо выравнивая ряды скамеек, а из-за двери, ведущей в коридор, уже доносился гул многочисленных голосов, слышались взрывы смеха, приветственные возгласы.

— Минут через десять начнётся, — сказал Кира.

— Пчхи! — послышалось вдруг где-то совсем близко.

«Журналисты» вздрогнули и притихли. Немного погодя Кира тихо спросил:

— Кто там?

— Я, Иванов, — ответил приглушённый мальчишеский голос.

— Какой Иванов?

— Это Лёшка Иванов, — догадался Сеня. — Ну, тот… из шестого «А».

— Лёшка, это ты?

— Я. Ползите ко мне. У меня хорошо видно.

При слабом свете, пробивавшемся сквозь щели, ребята наконец разглядели мальчишку, лежавшего недалеко от них. Оба подползли к нему.

— Тоже на вечер? — спросил Сеня.

— Ага.

— И мы тоже. Знаешь, сколько мы всяких опасностей сейчас пережили!

Сеня рассказал Лёше о том, как они после уроков бросились в зал, а оттуда на сцену, где стояла бутафорская печь из фанеры, на которой во время спектаклей ездил Иванушка-дурачок. Друзья спрятались в печке, проделали в ней дырочки, чтобы смотреть через них в зал, и очень радовались, что нашли такое хорошее убежище. Но потом пришли старшеклассники и начали готовить сцену к вечеру.

— Они, значит, поволокли её куда-то, печку эту, — продолжал Сеня. — А мы, значит, пошли вместе с ней. Знаешь, как трудно!.. Согнутые… Темно… Да ещё чтоб ногами не шаркать. А они всё не могут печке места найти: таскают да таскают, а мы всё ходим да ходим… Думаешь, легко? Кирка мне все ноги ботинками отбил.

— Тут, главное, трудность в том, — заметил Кира, — что никак не угадаешь, куда её повернут: идёшь, идёшь прямо, а её вдруг влево как дёрнут!.. Вот и тыркайся тут! Еле выбрались из этой печки. Минут тридцать сидели, пока подходящий момент нашли… А ты как сюда пробрался?

— Никак. Убежал с шестого урока и прямо сюда.

Глаза ребят постепенно привыкли к полумраку.

Все трое уже могли отчётливо видеть друг друга.

Лёша, крупный, широкоплечий, лежал на животе, подперев ладонями подбородок. Толстый, маленький Кира положил перед собой блокнот и сосредоточенно чинил над ним карандаш, а Сеня, такой же маленький, как Кира, но худенький, востроносый, беспрестанно вертелся, ложась то на бок, то на живот, поглядывая то в зал, то на своих соседей.

— Лёшка, а ты сюда зачем пришёл? Просто так?

Лёша слегка пожал плечами.

— Может быть, просто так, а может, и не просто так, — ответил он загадочно.

— А мы сюда по делу. Корреспондентами. Кирка у нас редактор отрядной газеты, а я фоторепортёр. Ты знаешь, что кандидат в депутаты в нашей школе учился?

Лёша быстро повернулся к Сене и пристально посмотрел на него.

— Знаю, — ответил он медленно.

Не знать об этом было трудно. По всем улицам сегодня были расклеены плакаты, призывавшие избирателей голосовать за кандидата в депутаты Верховного Совета СССР инженера Николая Ивановича Иванова, и ещё с утра ребята узнали, что товарищ Иванов окончил ту самую школу, в которой учились теперь они. На всех переменах только и слышалось:

— Кандидат Иванов в нашей школе учился!

— Вот каких людей выпускает наша школа: учился в нашей школе, а теперь — кандидат, в Москву поедет, в Кремле государственные дела обсуждать будет!

И на всех переменах ребята толпились в вестибюле перед вывешенным там плакатом, разглядывали портрет кандидата и десятки раз вслух читали биографическую справку о нём.

— Ну, знаю, — ещё медленнее повторил Лёша.

Кира потрогал пальцем кончик карандаша.

— Ну, вот мы и подумали: вдруг Иванов на сегодняшний вечер придёт? Это знаешь, какой хороший материал для стенгазеты!

— Если он придёт, так об этом даже в «Пионерскую правду» можно будет заметку написать. Понимаешь? На всю школу нам будет слава.

Лёша почему-то усмехнулся.

— Ну и дальше? — сказал он.

— Дальше? Дальше мы, значит, пошли к Лукичу и говорим: так, мол, и так, мы члены редколлегии, разрешите нам, пожалуйста, присутствовать на сегодняшнем вечере. А он нам знаешь, что ответил? «Ко мне, говорит, сегодня уже обращались человек двадцать членов редколлегий, больше тридцати фотографов и около пятидесяти всяких других. И все, говорит, заявляют, что им на вечер нужно не просто так, а по делу. Я, говорит, всех пустить не могу и сделать кому-нибудь исключение тоже не могу». Вот тут мы и решили тайком пробраться.

— Пусть хоть неприятности наживём, зато в стенгазете материал, — заметил редактор.

— Ага. «Победителей не судят», верно. Кирка? А если «Пионерка» наши материалы напечатает, тогда сам же Лукич нам спасибо скажет.

Все трое помолчали. Сеня вздохнул:

— Лишь бы он только пришёл!

— Может, и не придёт. Человек занятой, — сказал редактор.

Лёша вдруг протянул Сене руку и, глядя на него исподлобья, сказал:

— На что спорим, что придёт?

— А ты откуда знаешь?

— Ну, на что спорим? На что спорим, что…

Он не договорил. Зазвенел звонок. Ребята услышали, как дверь, ведущая в коридор, распахнулась. Все трое мгновенно приникли к щелям.

Через несколько минут большой школьный зал был почти полон. Юноши и девушки, люди средних лет и уже очень солидные «дяди» и «тёти» сидели на скамьях, ходили между рядами, кучками стояли в проходе между ними. Среди гражданских костюмов и платьев поблёскивали пуговицами и погонами мундиры военных, форменные кители железнодорожников, горных инженеров, моряков… Не отрываясь от щели, редактор взволнованным шёпотом говорил:

— Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три… Шестьдесят три орденоносца! А вот там Герой… Майор Дубов. И всех наша школа выпустила! Семён, здорово, а?

— Сеня не отвечал. Сосредоточенно сопя, он ползал вдоль щели, стараясь пристроить к ней плёночный аппарат.

— Кирка! Ой, Кирка! — зашептал он через минуту. — Щёлка узкая: объектив приставишь — в видоискатель ничего не видать, видоискатель приставлю — объектив в стенку упирается.

— На! Расширяй! — Редактор отдал фоторепортёру перочинный нож и снова приник к щели.

Сеня принялся лихорадочно ковырять доски маленьким лезвием. И ещё через минуту снова послышался его шёпот:

— Кирк! А Кирк! Я твой нож сломал.

Редактор не ответил. Он смотрел в зал. Там сотни людей, молодых и пожилых, с орденами и без орденов, отчаянно шумели. Какой-то гражданин и две гражданки махали руками и что было сил кричали только что вошедшей полной женщине:

— Кнопка! Вера! Вера Савельева, сюда!

— Панкратов! Витька! Мы здесь! — неслось с другого конца, и остановившийся в проходе полковник поворачивал в ту сторону голову, улыбаясь и приглаживая редкие прядки волос над лысым теменем.

Подобные крики раздавались всё время, потому что в зал то и дело входили новые лица. Педагогов встречали аплодисментами и ещё более громкими криками. Когда в зале появились Иван Лукич и старенькая преподавательница математики Анна Фёдоровна, все встали и хлопали до тех пор, пока директор и учительница не поднялись на сцену и не сели за стол президиума, громыхнув стульями над головами ребят.

— Чудно! Взрослые, а ведут себя совсем как маленькие! Правда, Кирка? — тихо заметил Сеня.

— Ничего удивительного: пришли в школу и вспоминают детство, — возразил редактор. Вдруг он весь как-то дёрнулся и быстро прошептал: — Вон! Пришёл!

Недалеко от двери стоял высокий, широкоплечий человек в синем костюме, с двумя орденами на груди. Он стоял, приподняв светловолосую голову, и, чуть прищурившись, оглядывал зал. Сначала на него никто не обратил внимания… Но вот в пятом ряду поднялся маленький рыжеволосый десятиклассник, посмотрел секунду на вошедшего и, неожиданно взмахнув рукой, звонко выкрикнул:

— Привет кандидату!

И тут головы собравшихся повернулись к человеку в синем. В следующий момент весь зал поднялся, и раздался такой грохот аплодисментов, что, казалось, стёкла в окнах вот-вот разлетятся осколками.

— Ура-а! Да здравствует! Ура-а! — вдруг отчаянно завопил фоторепортёр, то подпрыгивая на четвереньках, то колотя Киру по плечу.

А редактор от возбуждения порывался вскочить на ноги, громко бухал головой о помост, через секунду забывал об этом, снова вскакивал и снова бухал:

— Я сразу догадался (бух!), что это он. Я смотрел, смотрел, вдруг вижу — входит, а лицо (бух!)… а лицо вроде как знакомое! Эх, если бы выбраться отсюда и с ним (бух!) лично поговорить!.. И сфотографировать бы!..

Оба приятеля вертелись и шумели, забыв о том, что могут выдать себя, а Лёша лежал, не шелохнувшись, прильнув лицом к стенке, словно его приклеили к ней. Вдруг он повернулся к «журналистам» и, улыбаясь, сказал:

— Это мой отец.

— Где отец? — не понял Кира.

— Ну, Иванов, кандидат… Это мой отец.

«Журналисты» посмотрели друг на друга, потом снова уставились на Лёшу.