Дрессировщики [авторский сборник]

Мы притихли. Шаги приблизились. Громко хлопнула металлическая дверца, что-то лязгнуло, потом щёлкнуло. Шаги, на этот раз чуть слышные, удалились.

Если раньше можно было видеть слабо освещённый низ шахты, то теперь наступила абсолютная, кромешная темнота.

— Милый вы мой, — забормотал над моей головой Николай Николаевич, — мы, кажется, большую оплошность допустили.

— А именно?

По всей вероятности, это дворник приходил.

— И он запер нас?

— Да, голубчик, насколько я могу предположить, он запер нас.

— Гм!

— Да-а!

Мы помолчали. Николай Николаевич завозился наверху:

— Вы разрешите мне спуститься? Всё-таки, знаете ли, седьмой десяток.

Я сполз по скобам вниз, за мной — педагог. В узкой шахте мы стояли вплотную друг к другу.

Я потрогал дверцу:

— Заперта, Николай Николаевич.

Он вздохнул:

— Милый вы мой, как это всё нехорошо получается!

Опять помолчали. Потом я предложил:

— Кричать надо.

— Кричать? Гм! Да… Кричать… Но, знаете, уж больно это будет… как бы вам сказать… непедагогично. Вы же сами понимаете: занятия кончились, но много детей ещё осталось, кто в кружках, кто в читальне, а мы будем кричать, и в каждой комнате услышат… «Что такое? — скажут. — А это Николай Николаевич в трубу забрался и голос подаёт». Неловко.

— Так что же делать?

— Честное слово, ничего не могу придумать, милый вы мой! Поверите ли, со мной никогда подобных приключений не случалось.

Я сказал, что охотно верю. Я начинал злиться.

Николай Николаевич дотронулся до моего плеча:

— Знаете что, голубчик? Вы человек молодой, ловкий. Может быть, вы слазите в какой-нибудь боковой канал и тихонько, не поднимая шума, скажете кому-нибудь: так, мол, и так, случилось такое досадное происшествие… А? Я вам буду очень признателен за это.

Что ж делать? Я снова нащупал шершавые скобы и стал карабкаться в потёмках наверх, жалея, что у меня нет спичек. С каждым движением на меня сыпались какие-то соринки, было очень пыльно, и я чихал. В темноте я не видел, на какую высоту залез, но когда я добрался до первого бокового хода, то мне показалось, что я вишу над бездонной пропастью.

Боковой канал был четырёхгранной трубой длиной метров в шесть. В конце его сквозь решётку проходил свет. Я лёг на живот и стал протискиваться в тесной трубе, засыпанной пылью, кусочками извёстки и кирпича. Когда я добрался наконец до решётки и стал смотреть через неё, то долго не мог понять, к какому помещению попал. Всё оно было заполнено какими-то перегородками. Когда же понял, то полез обратно. Вылезая из трубы, я выгреб своим телом кучу сора, и он полетел вниз. Николай Николаевич закашлял, зачихал, потом бодро спросил:

— Ну, каковы результаты?

— Раздевалка, Николай Николаевич.

— Жаль, жаль!

Долго я ползал по пыльным и тесным ходам этого дурацкого лабиринта и каждый раз попадал или к совершенно пустому классу, или к классу, где занимался какой-нибудь кружок. В конце концов я подполз к учительской. Там вокруг большого овального стола сидели все педагоги школы и слушали выступление директора — высокого человека в кавказской рубахе. Поспешно отступая от учительской, я заметил, что есть ещё один канал, перпендикулярный тому, по которому я полз. Я залез в него, добрался до решётки, заглянул сквозь неё и сразу дёрнулся назад.

Совершенно измученный, я опустился на дно шахты:

— Плохо, Николай Николаевич!

— Никого не нашли?

— Нашёл. В учительской заседание педсовета.

— Ох! А я, выходит, не явился.

— А рядом с учительской — трое ребят, с которыми у вас должен быть разговор.

Николай Николаевич вздохнул где-то возле моего плеча и прошептал:

— Всё ещё меня ждут.

— Мы помолчали с минуту.

— Итак, милый мой, что же вы предложите?

— Что же предлагать! Нужно опять добраться до учительской.

— О, милый мой, что вы!.. — взволнованно зашептал Николай Николаевич. — Вы всё-таки войдите в моё положение… Директор наш и все педагоги — милейшие люди, но… как бы вам сказать… едва ли они смогут понять причины, побудившие меня, старика…

— Эх, Николай Николаевич, а кто их сможет понять, эти причины!

— М-мда… Конечно… Но… Нет, я против этого. Категорически против.

— Ну так что же… Этим вашим мальчишкам говорить?

Николай Николаевич ответил не сразу:

— Видите ли, голубчик… При условии соблюдения ими полнейшей тайны это был бы неплохой выход… Они очень хорошо относятся ко мне, но в данном случае они являются лицами, до некоторой степени от меня зависимыми… Вы ведь знаете, чего они от меня сейчас ждут… И вот поэтому я не считаю себя вправе заставить их оказать мне такую…

— Да бросьте, Николай Николаевич! Я пошутил.

— Нет, почему же «бросьте». Вы знаете, я нашёл выход: отправляйтесь сейчас к ним…

— К кому?

— К ребятам, разумеется… И скажите, что Николай Николаевич попал в такую беду и обращается к каждому из них как… ну, как человек к человеку. Причём обязательно подчеркните, что неприятный разговор у меня с ними всё равно будет, это мой долг, а к ним обращаюсь как… человек к человеку, а не как педагог или там начальство…

— Бросьте, Николай Николаевич! Если вы говорите, что кричать непедагогично, то уж… Только что их распекали за это дело, а сами…

— Ну, знаете, милый вы мой, у вас какие-то устаревшие взгляды просто. Они прекрасно знают, что я распекал их за пренебрежение к занятиям, а не за вполне естественную любознательность, здоровую страсть к исследованиям. Если бы, голубчик, не было этой страсти, Америка не была бы открыта.

— Тогда уж лучше сообщить о нашем положении кому-нибудь одному из них, а не всем троим. Но вот как это сделать?

— Не надо! Один разболтает. Обязательно разболтает. А трое — никогда. Ступайте! Ступайте! Они поймут. Только прежде всего возьмите с них слово, что всё останется в тайне.

— Всё-таки тайну нужно сохранить?.. — пробормотал я.

— Ничего не поделаешь. Нужно считаться… как бы вам сказать… со своего рода условностями. Ступайте, дорогой. Ступайте!

Николай Николаевич тихонько подталкивал меня, пока я снова не полез по скобам во тьму.

Добравшись до нужной решётки, я долго смотрел через неё на мальчишек. Они уже не разговаривали, а переминались с ноги на ногу, тоскливо поглядывая в конец коридора. Рыжий Анатолий присел на корточки у стены, вынул из кармана карандаш и принялся грызть его, отдирая зубами мелкие щепочки.

Долговязый «исследователь» вентиляционных каналов проговорил:

— Да не придёт он. Уже, наверно, из школы ушёл.

Рыжий даже не взглянул на него:

— Да, «не придёт»! Не знаешь, так молчи уж!

— А что?

«Исследователи» сели рядом с Анатолием.

— А то! Ты в четвёртом?

— В четвёртом.

— Он у вас не преподаёт ещё. Вот перейдёшь в пятый, тогда узнаешь!

Рыжий некоторое время трудился над своим карандашом, потом вдруг повернулся к «исследователю»:

— Знаешь, какое самое первое правило для хорошего педагога? Никогда с детьми не трепись зря. Сказал — и делай. А Николай Николаевич знаешь какой педагог? О нём в «Пионерке» писали.

— Знаю. Только строгий очень, — вздохнул толстый.

— Не будешь с нами строгим, так мы всю школу разнесём.

Рыжий снова принялся за карандаш. Я лежал в своей норе, таращил на них глаза и глотал от волнения слюну. Лишь минуты через две я собрался с духом и прошептал:

— Мальчики!

Они не услышали. Толстый опять заговорил:

— А кто это молодой такой? С ним был.

Анатолий вынул из карандаша графит и стал писать им у себя на ладони.

— Ерунда. Практикант.

Мне стало душно. От пыли свербило в носу. Хотелось чихнуть.

— Мальчики! Ребята! — шепнул я уже погромче.

Все трое дёрнули головами, разом поднялись и уставились на меня. Толстый мальчишка тихонько хохотнул:

— Во! Ещё один!

Анатолий швырнул в решётку мусор, оставшийся от карандаша:

— Тебе здорово всыпят! Их уже поймали.

— Ребята!.. Мальчики!.. Я не то… Я говорю, я не тот, кто вы думаете. Одним словом, я к вам по поручению… Ну, от Николая Николаевича… Вернее, не от Николая Николаевича, а… тьфу, чёрт!

— Чего ты там бормочешь? — спросил толстый.

— Я говорю… Видите ли, какая штука… Николай Николаевич… Ну просто к вам обращается. Он вопрос о вас всё равно поставит… Тут маленькая неприятность вышла… Одним словом, нас заперли… Дворник запер. И вот мы… нечаянно, конечно, запер…

Рыжий вдруг перестал скалить зубы.

— Вы кто? Практикант? — догадался он.

— Ну конечно, практикант! — обрадовался я и стал говорить более внятно. — По некоторым причинам, ребята, мы с Николаем Николаевичем оказались запертыми в этой штуке. И вот Николай Николаевич обращается к вам с просьбой выручить нас, но так, чтобы никто не знал.

Все мальчишки просияли, как будто я предложил им ехать на Северный полюс.

— Где заперли? Ту дверку? — спросил тощий мальчишка.

— Ну да. Внизу.

Толстый от восторга ударил приятеля по спине:

— Вот это Николай Николаевич!

Анатолий тянул их обоих за рукава:

— Пошли! Пошли!

— Сейчас выручим, — сказал толстый.

Вся тройка собралась было умчаться, но я остановил их:

— Только, ребята, Николай Николаевич просил дать честное пионерское, что вы никому ни слова.