Зимний маршрут по Гыдану

Отвечает ей Не-Яркары:

— Какие люди сюда пришли?

— Тебя брать пришли.

Такое услыхав, опять она к оленям ушла.

Те люди, приезжие, в чум пошли. Они там к Харючи-вэсэку сели. Ему говорят:

— За твою дочь, которая к оленям ушла, сколько дать надо? Сколько ты за нее возьмешь?

Харючи-вэсэку им отвечает:

— Я вам говорю. Мои десять сыновей как родились, так спят все время. У них спрашивайте. Пускай они скажут, чего за эту девку давать вам.

Смотрят приезжие люди: совсем спят десять парней. Все время спят. Тогда они пошли. Взяли нарты свои, поехали.

Слово опять говорит:

— Имя этих людей неизвестно. Не нужно их имя — они ничего не сделали. Поэтому имени у них нет.

Теперь три года прошло, как эти люди приезжали. Надо время от этих людей мерить, которых имен нет. Все-таки они время показали.

Три года прошло. Опять стало так, что девка оленей пасет. Теперь уже Не-Харючи, которая раньше в чуме кисы шила, оленей пасет. Опять к чуму повернулась — что-то услышала. Видит девка: к чуму десять нарт идут. Шитье свое отложив, эта девка оленей погнала к чуму своему. Она оленей-то гонит, однако сзади пришла тех людей, которые на десяти нартах шли.

(Сертку: «Это здесь смысл такой: если девка позже приедет, значит, слабее она пришедших людей. Значит, ее брать будут. Значит, от них она рожать будет».)

Теперь она после людей, пришедших к чуму, подошла. Теперь Не-Яркары вышла, снег с нарт гостей выколачивает колотушкой, которая из половины рога дикого оленя сделана.

К ней Не-Харючи подошла, спрашивает:

— Какие люди пришли?

— Сама себя ты отдала, — отвечает, отвернувшись.

(Сертку: «Это она сама знала, что себя отдала. После приехала — значит, согласна от них детей родить».)

Теперь девка Не-Яркары опять говорит:

— Это Ябено-еркар — Все-время-пьяные-люди-род тебя брать пришли.

Теперь Ябено-еркар — люди Ябено-рода в чуме сидят. Теперь их старший из десяти человек говорит:

— За свою дочь сколько брать будешь?

Теперь Харючи-вэсэку им говорит:

— Чего за нее брать буду? Сама себя отдала. Видели — после вас пришла. Теперь давайте семьдесят лисиц, семьдесят песцов, триста оленей, — пускай чего-то она стоить будет.

_{Каркас чума с печкой.}

_{Справа обычно спят хозяева, слева помещают гостей}

Опять им старик Харючи говорит:

— Теперь к вам еще слово будет. Давайте их теперь вместе соединять будем.

Так сделали. Свадьба была у них.

Теперь Харючи-вэсэку опять говорит:

— Вот, самый младший Ябено теперь мою девку взял. Еще у меня к вам, Ябено-еркар — род Ябено, слово есть.

Старший Ябено говорит тогда:

— Спрашивай.

Харючи-вэсэку говорит:

— Десять сыновей есть у меня. Как из бабы моей они вышли, то спят все время. Хочу их будить. Пускай проснутся. Пусть скажут мне «отец». Пускай один скажет. Теперь, если эту девку мою с собой увезете, кто оленей пасти сможет? Может, вот эта девка — Не-Яркары, которая одна останется? Одной силы не будет. Пускай эта девка Не-Харючи, которая ваших ребят родить будет, еще три года здесь сидит. Пускай младший Ябено, который ее взял, тоже у меня три года будет.

— Это можно, конечно, — старший Ябено отвечает. — Как ты сказал — такой закон всегда есть. Пусть мой Ябено-младший, как закон велит, у той будет, которая ему детей родит. Три года, ты сказал, — закон такой. Спорить разве буду?

Ушли те Ябено-люди. Теперь младший Ябено с той девкой Не-Харючи тело к телу все время лежит.

Ушли Ябено-люди. Они-то рядом с Харючи-ста-риком новый чум поставили. Отдельно стали. Как они терпеть будут, когда люди рядом все время?

Так живут. Теперь два года прошло.

Младший Ябено все оленей старика Харючи пасет. Все время он в стаде бывает. Сколько-то времени прошло, у его бабы мальчик родился, из нее вышел.

Слово теперь к его бабе, Не-Харючи, ушло. Она с сыном играет. Ему груди свои дает, он зубами хватает соски, смеется. Она кричит на него, весело ей. Большой уже мальчик, зубы у него давно есть. Тогда смотрит Не-Харючи на стадо, где муж ее, младший Ябено, есть. Видит, он сидит, думает что-то.

Сама Не-Харючи тоже думает: «Наверное, ему в ум пришло что-то. Что-то случилось. Иначе зачем думать будет, в меня входя каждый день, крича от радости?»

Тогда молча в свой чум ушла.

Когда вечером пришел, ему говорит:

— Спать ложись.

Спать лег младший Ябено. Его своей зимней красивой ягушкой она накрыла. Сама совсем плохонькую, вытертую ягушку надела, совсем туго подпоясалась, на улицу пошла. Там нарту свою взяла, оленей, которые в руки даются, двух в нее запрягла. В стадо ушла. Ночь была там. Утром пришла, все стадо к чумам подогнала. В чум зашла, раздеваться стала, так мужу говорит:

— Тебя сейчас кормить буду.

Он ей говорит:

— Зачем ты в стадо ходила? Может быть, думала, младший Ябено оленей пасти не может? Мужик оленей собирать не умеет?

— Нет. Не об этом я думала, человек, меня берущий.

Теперь слово опять из чума ушло. Теперь собаки залаяли возле чума. Тогда оба они из чума вышли смотреть. Видят, едет человек. Пять оленей в его нарту запряжено. Капюшон его откинут. Длинные волосы на малице. Железный хорей держит. Железным хореем своих оленей погоняет. Кричит этот человек:

— Эбэй, Харючи-вэсэку! Зачем ты это сделал? Ты мне эту девку, дочь свою, обещал! Чего отдал младшему Ябено? Теперь я его убью.

Не-Харючи теперь быстро думает: «Это Манту-чизе идет. Это я ему детей должна родить была. Это ему отец сначала обещал. Этот Манту-чизе матери моей рода человек. Из рода он матери моей. Она тоже Манту родом. Я ему еще раньше дана была. Узнал как-то, что отец другому от меня родить дал. Теперь всех убивать будет».

Манту-чизе тем временем близко подошел. Одной рукой за нюки Харючи-вэсэку чума схватился. Сорвал нюки — шесты даже упали. Тогда он за капюшон малицы старика поймал. Взял его, как тальника палку, на колено положил. Руками ему хребет сломал. Потом так же взял старуху его, которая голову ягушкой накрыла. Тоже хребет ломал ей. Тогда просто на нарте сел. Смотрит. Две женщины остались: Не-Харючи и первая, Не-Яркары, которая первая пришла, мужикам простым не давалась. Говорит им этот человек:

— Смотрите, младшего Ябено убиваю.

Сам ударил его по голове. Отлетела его голова. Мертвый стал.

Опять говорит:

— Чум собирайте. Сейчас со мной пойдете.

_{Чум несокрушим. Даже в сказках не поминают, чтобы пурга его одолела}

(Сертку: «Конечно, собрались они. Как не собраться, если этот убийца? Пошли с ним бедные женщины».)

Манту-чизе вперед пошел. Гонит быстро. Так, за ним идя, в его землю пришли. Там у Манту-чизе свой чум стоит.

— Рядом ставьте чум, — говорит.

Так сделали.

На следующий день Манту-чизе своих сильных пять оленей ловит. К тем новым своим женщинам пришел, оленей поймав, говорит им:

— Я на своих пяти оленях теперь пойду. Родня моя, смотрите, этих новых женщин не обижайте. Этих новых женщин не трогайте, а то всех убью.

Так сказал, ушел.

Вечером приходит Манту-чизе, говорит:

— Ничего живого на земле теперь не осталось.

(Сертку: «Это он за один только день на своих оленях всю землю обошел, которую только за три года обойти можно».)

— Теперь я завтра кого-то из вас брать буду. Пускай от меня родит. Вторая пока пусть рядом в чуме живет, — говорит Манту-чизе.

Теперь все спать ложатся. Те две приезжие женщины тихонько разговаривают.

— Если ты с ним хочешь, — одна женщина говорит, — тогда оставайся. Я-то пойду куда-нибудь.

У этой женщины, которая говорит, имя Не-Яркары. У нее тоже ребенок родился. Мальчик. Кто отец его, неизвестно.

Вторая говорит:

— Я тоже пойду. Не буду я у него оставаться.

— Тогда так пойдем. У этого Манту-чизе нарта есть передняя. На этой нарте он на своих пяти оленях ездит. За этой нартой сто других нарт есть. Я эту нарту его брать буду. Ты приходи к ней, когда я его пять сильных оленей запрягу.

Теперь лахнаку из чума пошло. Смотрит, что там теперь будет.

Это Не-Яркары из чума тихонько вышла. Сама потихоньку под первую нарту Манту-чизе подлезла. Большая шкура на этой нарте привязана была. До самого снега шкура опускается. Не видно, что под нартой, на постромке, кольца, за которые пе-леев — коренных оленей припрягают, висят. Как залезла женщина под нарту, поднялась на четвереньки, нарту пошевелила, зазвенели кольца.

Сразу Манту-чизе из чума выскочил, говорит:

— Что это кольца у моей нарты звенят? Однако не видно ничего. Наверное, это собака потревожила.

В чум обратно ушел.

(Сертку: «Чего он там увидит? Шкура-то до земли спускается. Закрывает женщину».)

Опять женщина на четвереньки встала. Опять зашевелилась нарта, зазвенели кольца.

Манту-чизе опять из чума выскочил, от него на нарту смотрит:

— Собака, наверное, постромки задела, — говорит.

Тогда ветер с юга подул сильный, снег пошел.

Женщина в третий раз на четвереньки встала, нарту зашевелила. Ничего не слыхать, тихо. Никто из чума не вышел.

(Сертку: «Может быть, Манту-чизе думал, что опять собака нарту шевелит».)

Тогда, ничего не услышав, эта женщина, Не-Яркары, нарту к оленям подтащила. Как потащила она, из чума другая, Не-Харючи, вышла. Обоих ребятишек вытащила. К оленям побежала.

От нарты женщина Не-Яркары тынзян отвязала. Семьдесят пять сажен тынзян будет. Стала она в обе руки кольца тынзяна набирать. Сама вокруг смотрит. Как тынзян набрала — пять оленей этого Манту-чизе увидела. Тогда на передового свой тынзян кинула. Зазвенел тынзян кольцом, прямо на рога передового попал. Тогда к себе этого передового потянула. Все четыре пелея за передовым сами пошли. Как привязанные к нему, идут.

Этих оленей запрягла.