Зимний маршрут по Гыдану

— Галет ящик.

….

— Печенья коробку.

…

— Соков консервированных ящик.

…

— Теперь крупу давай.

(Для краткости скажу, что крупы берутся всех видов и в приличных масштабах. Здесь в ходу меры основательные — мешки, ящики…)

Ну а далее идут разные мелочи. Двадцать минут на человека — и это еще продавец двигался словно метеор. Это еще повезло Геннадию Емельяновичу.

Почти у каждого дома упряжки. К поселковым людям гости приехали — рыбаки, пастухи. Ноябрь, люди сейчас близко подкочевывают к центральному поселку. К тому же дорога отменная, куда хочешь езжай. Не то что летом. Нарты постепенно заполняются товарами, склады кооператива потихоньку пустеют. К навигации они разгрузятся почти полностью. Останется только постоянный запас совершенно необходимых продуктов. А в навигацию опять заполнятся склады всяким добром. На Север всегда везут самое лучшее. Север того стоит.

ТУНДРА

1

Самолет шел низко. Внизу проносились протоки, ручейки, впадавшие в Танаму. Их извивы отмечались щетками тальника — серые змеи на белом снегу. Потом промелькнуло три темных квадратных пятна, конус большого чума… Самолет лег на бок, выпрямился, и лыжи застучали по неровной земле, слегка припорошенной снежком.

Мы выскочили из самолета.

— Ань-торова, — проговорил, улыбаясь, складный, не старый еще человек, поочередно протягивая нам руки.

— Давай, давай, ребята, — прокричал пилот, появляясь в проеме двери.

— Сейчас, сейчас, — заторопился встретивший нас, — Вон туда подъезжайте, — Он указал рукой на штабель каких-то мешков.

— Это тебе автобус, что ли? — с сомнением проговорил летчик, однако скрылся в кабине, и мотор опять заревел.

Подняв тучу снежной пыли, «Аннушка» ползла к штабелю мешков.

— Давайте, ребята, скорее! — опять прокричал летчик, спрыгивая на землю, — Светлое время кончается.

Мы побежали к самолету.

Груза было много: хлеб, печенье, сахар, масло, сгущенное молоко, галеты, консервы, конфеты… Мы, как муравьи, сновали от борта к «магазину». Магазин представлял собой большую каркасную палатку, около которой громоздились разные ящики. Этот магазин и смотрелся сверху темным пятном. Второе темное пятно — крыша легонького строения из деревянного каркас а и брезента. Это была контора — резиденция приемщика рыбы.

— Теперь давай рыбу, — приказал пилот.

Мы кряхтели под тяжеленными мешками, в которых позванивали, как промороженные поленья, огромные рыбины.

Пилот опять выскочил из машины, неся топор.

— Не понос, так золотуха, — проворчал он и стал осторожно отрубать полоску металла, которая неширокой лентой торчала на лыже.

— По таким местам вообще без лыж останешься, — бормотал он, — Снегу кот наплакал… Чего это вы столько нагрузили? — изумился он, заглядывая в самолет и бросая в машину топор.

— Одна тонна, — пискнула миловидная девушка, наблюдавшая за погрузкой.

Пилот только головой покрутил.

— Ладно, давай сопроводительную, — проворчал он более миролюбиво.

Та протянула ему какие-то бумаги. Торжественное подписание официальных документов состоялось.

Летчик закрыл дверь. Другой пилот в то же время затянул веревки страховочной сетки, удерживающей груз внутри машины, и показался за стеклом фюзеляжа на своем командирском месте. Он открыл «форточку» и крикнул нам с художником:

— Не давайте нам работы! Не пропадайте, чтобы не пришлось вас искать!

Ажурный самолет, рабочая стрекоза, вспорхнул и растаял в сумерках. Геннадий Емельянович застыл, глядя ему вслед. «Аннушка» нарисовалась на кроваво-красном небе, прочертила пурпурный солнечный диск, перерезанный неподвижным плоским облаком, и исчезла. Было тихо. Погода для авиации стояла идеальная. Через два часа она испортилась почти на два месяца.

— Заходите в чум, — пригласила нас девушка. — Нина, — представилась она. — Приемщица рыбы.

Мы пошли в чум.

Чум был большой, в диаметре метров шесть. Как выяснилось, этот чум считался и чайной. Кого же из рыбаков, приехавших сдавать улов, отпустят без горячего чая и еды?

Геннадий Емельянович неотрывно следил, как делается строганина. Момент был торжественный. Он видел разделку рыбы для строганины первый раз в жизни, как и все, что было в чуме вообще.

Встречавшего нас ненца звали Сююку. Он был хозяин чума. Жену его — Таня.

Таня взяла за хвост здоровенного щекура, уперла его мордой в фанерку и стала священнодействовать. Сначала она запустила ножик щекуру около хвоста, ближе к спине, и сделала точный разрез до самой головы. Потом повторила ту же операцию, разрезав шкуру возле брюха. Потом она поставила лезвие ножа поперек возле хвоста, подрезала оконтуренный кусок рыбьей кожи и задрала его. Захватив задравшийся конец, она быстрым движением содрала всю кожу с одного бока. Щекур был наполовину готов к употреблению. Другой бок был разделан так же. Шкуру на брюхе и на спине Таня попросту состругала вместе с плавниками. Затем нож заскользил со всех сторон от хвоста к голове, отделяя тонкие стружки рыбы. Спинка и брюшко отрезались отдельно: это деликатес, самые вкусные части. Щекур все худел и худел под руками Тани. Вскрылось почти полое брюхо с промерзшими внутренностями. Все. Это уже собачья доля. Собачкам тоже оставляют кое-что от трапезы.

Собаки поскуливали, сидя привязанными возле своих шестов. Их привязали ради гостей, чтобы не мешали. Сююку гостеприимно показал на низенький столик, на котором лежала строганина и дымились горячим чаем кружки.

— Так вот и живем, — рассказывала Нина после трапезы. — Здесь рыбоприемный пункт — участок рыбозавода. Сейчас лов подледный, сдаем рыбу в мороженом виде. Самая высокооплачиваемая рыба. Летом принимаем соленую. Эта дешевле. Ее потом дорабатывать надо. Рыбу отсюда самолетами вывозим. Далеко, правда. Однако добычливое место, очень богатое. Вот у нас старик орден Ленина получил за рыбу. — Она кивнула на Сююку.

Я вопросительно посмотрел на хозяина чума. Художник Емельяныч сказал:

— Может, расскажете нам про рыбалку?

— Чего рассказывать? — проговорил Сююку, — Идите завтра со мной, сами все увидите.

— Ладно, — согласился я. Правда, как иначе расскажешь о своем деле?

Собаки заволновались на своих местах. За тонкой стенкой чума заскрипел снег. Полог откинулся, и в чум протиснулся невысокий парень.

— Сертку пришел, — сказала Нина.

— Здравствуйте, — застенчиво поздоровался Сертку. Он сел на другой половине чума. Опять откинулся полог, и появилась молоденькая женщина. Лицо ее горело румянцем. Нарядная ягу-шка и шапка необычайно шли к ее красивому, юному лицу.

— Наш продавец, — представила Нина парня, — По совместительству рыбак и охотник.

Сертку не спеша разделся. Он сел за столик и принялся за ужин.

— Ася, — представилась его жена, садясь рядом с ним.

Разговор лениво шел вокруг того, как здесь с завозом продуктов, как с охотой.

Наши хозяева явно устали.

— Спать будем, — решил Сююку.

Стали укладываться. Мы с Емельянычем залезли в свои спальные мешки. Хозяева устроились тоже. Лампу привернули н передвинули к тому месту, где лежал я, — северная изысканная вежливость: видят, что я еще заполняю свой дневник. Хозяева говорили по-ненецки. Молодежь чего-то требовала от Сююку, а он ворчливо отговаривался. В быстрой ненецкой речи я уловил знакомое слово «лахнаку».

— Лахнаку? — спросил я.

— Упросили старика лахнаку рассказать, — подтвердил Сертку.

Лахнаку — это ненецкий фольклорный жанр. На любого этнографа упоминание о лахнаку действует вроде допинга.

— Сертку, — попросил я. — Переводи, пожалуйста.

— Не знаю, как переводить, — смутился Сертку, — Не пробовал никогда сразу переводить.

— Переводи как-нибудь. Я сам спрашивать буду.

— Трудно…

— Гость же просит, — употребил я недозволенный прием, напомнив о своем положении: гостю отказать нельзя.

— Попробую, — согласился Сертку.

Я примостился поудобнее, чуть прибавил света.

— Пора? — спросил сонным голосом Сююку.

— Можно, — подтвердил я.

Старик некоторое время помолчал. Потом он заговорил про себя: пробовал голос. Рассказчик искал нужную тональность, подходящий темп, характер исполнения.

Старик настраивался долго. Мне показалось, что его действия разительно напоминают действия менестреля, когда тот настраивает свой инструмент и мысленно повторяет то, что он собирается поведать слушателям.

Все молчали.

В тишине, какая бывает только в тундре, где ни один звук не прерывает священного безмолвия великого Севера, прозвучали первые слова лахнаку. Прозвучала первая фраза, и голос Сертку непрерывно, еле слышно зашептал в мое ухо. Сертку оказался идеальным синхронным переводчиком. Я писал и писал. Лахнаку прерывалась только для того, чтобы старик отхлебнул холодного чайку, очищая горло, или закурил. Он закуривал и лежал молча, не торопясь продолжать. Старик делал перерывы именно в тех местах, где в рассказе упоминались вещи, которых я мог не знать. Старик уважал зрителей, как истинный художник. Я тогда действительно узнавал от Сертку то, чего не знал. Спросил только первый раз. Потом сам Сертку начинал комментировать лахнаку. Получалось произведение двух людей: Сююку и Сертку.

— Харючи-вэсэку был. Жил старик Харючи-вэсэку. Десять сыновей было у старика. В одном чуме жили все. Жили все в одном чуме — Харючи-вэсэку и десять сыновей.

Теперь лахнаку-слово, повествования слово их нашло. Слово говорит: «Те десять парней спят всю жизнь. Как на свет появились, то спят все время. В одной половине чума все спят».

В другой половине, через костер, два человека сидят. Один-то мужик. Другой-то — его старуха, жена его. Рядом с ними еще одна женщина сидит. Незамужняя она. Так, одна сидит, кисы шьет, узоры к кисам шьет все время эта женщина.

_{Такого идола сейчас увидишь только у древних стариков или в музее}

Слово теперь из чума ушло. Слово пошло смотреть, что рядом есть. Видит слово, что возле чума десять нарт стоят. Все нарты грузовые. Все они мехом ледянг — бобра покрыты. Смотрит слово: чум тоже бобром покрыт. Смотрит слово: около чума десять тысяч оленей ходит. Такое, похоже, стадо здесь стоит. Этих оленей одна женщина пасет. Одна женщина возле этих оленей сидит. Незамужняя женщина сидит возле оленей. К ее нарте два больших оленя припряжены. Эта женщина тоже кисы шьет. Красивые кисы она шьет.

Теперь эта женщина на чум смотрит. Сама все видит — собаки залаяли. Много людей к их чуму едет. Впереди человек едет совсем большой. Тридцать нарт идет к их чуму. Тогда двух своих оленей подняла, пошла к чуму.

Так оленей погнала, что первая к чуму пришла. Впереди тех людей, впереди нгэдалюда-то — впереди аргиша их пришла.

(Сертку: «Тут смысл такой: она их обогнала. Значит, они ее слабее будут».)

Теперъ слово говорит:

— Как же мне вас, женщины, назвать? Теперь я вас так звать буду. Та, что оленей пасла, — эта Не-Яркары будет. Шила она все время возле оленей.

Как чужие люди пришли, эта Не-Яркары возле чума снег с нарты своей сбивала колотушкой.

Из половины оленьего рога сделана колотушка. Из половины рога дикого оленя эта колотушка сделана.

Теперь слово говорит:

— Та, вторая женщина, которая незамужняя в чуме сидит со стариками, которая их дочь, наверное, будет имя иметь теперь Не-Харючи.

Теперь эта Не-Харючи из чума вышла. Подошла к женщине приехавшей, сбивающей снег со своей нарты, и говорит ей:

— Знаешь, зачем от оленей пришла?