Зимний маршрут по Гыдану

— Здорово, здорово! — отвечает Максимыч с некоторой иронией. — Ко мне, что ли, идешь?

— Ладно, не ругайся, — просит мужичок. — Пойду посплю…

— Вот ведь, — говорит мне Максимыч, когда мы отходим и от этого. — Золотой мужик, а надраться любит и обязательно при публике… Тут приходится в основном за общественные организации работать, если по милицейской части…

Я-то знаю, что он не ограничивает свою деятельность милицейской частью. Он председатель детской комиссии, член лавочной комиссии. В этом году, когда у рыбозавода «горел» план с добычей рыбы, Максимыч сколотил бригаду. Поставил к сетям людей с фактории, которые не были особенно заняты в это время. Просил и тех, кто к рыбной промышленности никакого отношения не имел. Действовал по-разному: у кого будил совесть, у кого меркантильность. План выпрямился не без его участия. Потом помогал вывозить рыбу — тоже проблема не из легких, — доставлять детей из тундры в школу. Да много всего. Наверное, поэтому никто и не пройдет мимо невысокого, плотного человека в полушубке и шапке с милицейской кокардой без того, чтобы не улыбнуться и не сказать:

— С праздником, Максимыч!

— Зайдем в пекарню, — предлагает Максимыч, — поздравим хлебопеков.

Пекарня представляет собой солидный домище из бруса, большую часть которого занимает печь. По стенам деревянные лари, мешалки, столы.

Мы только носы всовываем из прихожей в святая святых, где люди работают в белых халатах. Здесь и мужчины, и женщины. Жарища стоит экваториальная. Мои очки немедленно запотевают, и приходится несколько раз протирать их, прежде чем можно разглядеть, что здесь делается.

— С праздником! — кричим мы хором.

Пекари улыбаются:

— С праздником!

— Когда хлебушек-то горячий поспеет?

— Скоро! Как раз к столу!

Хлеб здесь вкуснейший. Московский хлеб всем хорош — и сортов много, и печется отменно, однако в Гыде хлеб особенный. Может быть, он кажется необыкновенно вкусным из-за северного рациона, где основные продукты оленина и рыба, а может быть, действительно вкуснее столичного. Гыданский народ утверждает, что он в самом деле вкуснее любого городского, и объясняется это тем, что на фактории что ни выпечка, то особое произведение — как пироги у толковой хозяйки. Хлеб из этой пекарни кормит весь полуостров.

6

Пурга накатила строго по расписанию. За сутки окружной метеоцентр предупредил о штормовой погоде: печи топить с остережением, следить за воздушными электролиниями, без особой нужды из дома не выходить, о своем выходе предупреждать. Азбуку заполярного бытия можно и не повторять, и так все воспитаны в этих традициях.

В Гыде именно в то время, когда передавалось штормовое предупреждение, погода стояла сносная. Несколько пасмурно, сумеречно. Линии горизонта не видно. Где кончаются уходящие вдаль снега и начинается небо, различить невозможно. Просто кажется, что воздух вдали постепенно уплотняется. Потом матовая непрозрачная белизна опустилась на поселок. Задул упорный ветер. Сначала небольшой, но постоянный, ветер с каждым часом креп и к вечеру превратился в ревущий поток, на который можно было опереться спиной, боком, грудью. Снег, как песок в пустыне, резал лицо. Пурга заставила заговорить обычно безгласные предметы. Простой столб завыл басом, завизжали растяжки антенны, засвистели все щели и дыры в стене тамбура. Геннадий, вышедший за дровами, неловко повернул голову, и острая холодная струя из щели резанула его по глазу, как будто в него ткнула сильная безжалостная рука.

— Пурга не любит гордых, — сказал Геннадий, — заставляет кланяться.

На второй день ветер было поутих. Однако собаки зарывались в снег, свертывались клубком. Они ложились на левый бок. По тому, как они поворачивали морды, можно было определить, откуда заходит ветер. Он снова пришел со стороны, указанной собачьими крупами. Задул с прежней силой, и опять зазвучала симфония пурги.

Прошел еще один день и еще одна ночь. Ветер как оборвался. Утро настало тихое. Небо белесо-голубое. Над тундрой низко повисло солнце. По бокам светилось еще два солнца с размытыми контурами. Видно, Север решил сбалансировать свои щедроты: три бессолнечных дня возместил тремя светилами сразу. В этот день наступил самый большой тундровый праздник. Начался забой оленей, именуемый здесь для краткости забойкой.

Кораль был построен недавно. Метрах в двухстах от поселка возле озера выбрали подходящее место. Как только установился прочный, полуметровый лед, на берегу «впарили» столбы по кругу. В плане линия столбов образовала грушевидную фигуру. Тонкий конец груши — вход в кораль, через который загоняют оленей. В противоположном конце — выход, из которого оленей выводят на забойную площадку. Столбы завешены сеткой. Сетка точно такая же, какую употребляют для гамаков. Сквозь петли протащен трос. Он поддерживает верхнюю кромку сети. У входа сеть расходится крыльями, у выхода напоминает в плане улитку.

Мороза ждали долго. В теплое время забой не начнешь. Туши должны сразу же замерзать. Существует пространная инструкция о том, как должна выглядеть туша оленя. Поэтому ждут, когда установится лед, чтобы на нем разделывать туши животных, и ударит мороз, чтобы их надежно замораживать.

Со всех сторон к фактории потянулись упряжки с молодыми парнями — забойщиками. Предварительно на стойбища был послан каюр, который должен был передать, кому участвовать в забое. Нужно было собрать одновременно шестьдесят человек.

Забойка требует скорости и слаженности работы. Она представляет собой конвейер, предусматривающий несколько операций. Строго по графику должны подгоняться стада. Их необходимо забить в кратчайший срок. Кормов вокруг фактории почти нет. Если олени постоят голодные возле кораля, то работа пастухов пойдет насмарку. Каждый час простоя животных без корма означает потерю многих килограммов, которых так добивались оленеводы, начиная от появления на свет пыжика и до того времени, когда люди начинают собирать урожай.

В этом году рыбозавод рассчитывал забить пять тысяч оленей. Каждого оленя забивают, как правило, вдвоем. В среднем получалось, что в день можно управиться с пятисотголовым стадом. Каждый день пропускать пятьсот оленей через кораль — немалый труд. Каждого оленя надо поймать тынзяном, связать, взвесить. Много очень тяжелой работы на свирепом морозе при внезапных пургах.

С раннего утра у кораля толпилась почти вся фактория. Ненцы — старики и старухи — держались группами, оживленно переговаривались. Отовсюду слышался смех, шутки. Люди собрались посмотреть на плоды своего труда. Школьники носились повсюду. Под руководством старших ребят они расчищали от снега площадки, резали веревки, выпиливали бирки, с помощью которых можно будет узнать, кто растил этого оленя и сколько он весит. На бирке указывался номер животного по списку.

Наконец увидели. На горизонте, на кромке снега появилось темное пятно. Стадо. Яр Пандо гонит. От кораля в ту сторону помчалось несколько упряжек с забойщиками — помогать приятелю.

Стадо двигалось в определенном темпе, не быстро и не медленно. Оленей нельзя гнать галопом. Животные будут только волноваться, разбегаться, и хорошего из этого ничего не выйдет. Этот темп определялся многими веками общения людей и оленей.

Впереди ехал сам бригадир. Он был одет по-праздничному. На нем был очень красивый гусь — верхний балахон мехом наружу. Кисы (меховые сапоги) смогли бы украсить музейную экспозицию. К нарте бригадира привязано три оленя. Эти не для забоя. Сильные, красивые животные, пестрые по окрасу. Считается высшим шиком ездить на пестрых оленях. Они сравнительно редко встречаются, как и белые. Поэтому каждый оленевод подбирает себе упряжку из незаурядных оленей. Руководствуются тем, что все редкое вообще ценится, а столько необычных оленей можно найти только в необычном стаде. Другое соображение совершенно утилитарно: своих ездовых оленей, если они сильно отличаются от остальных, легче искать в стаде.

Перед коралем олени стали беспокоиться. Бригадир сбавил ход. Олени тревожно нюхали воздух, задирая головы, крутились на одном месте. Бригадир продолжал тихонько двигаться в сторону раскрытого входа кораля. Стадо начали теснить пастухи. Они ехали сзади и с боков. Не менее пяти-шести лаек трусили по сторонам, они сразу же кидались за оленем, оторвавшимся от стада, и заворачивали его к сородичам.

Наступил момент, когда Пандо въехал за изгородь, а стадо замерло у невидимой черты, разделяющей вольную тундру и неволю. Пастухи сзади еле заметно поднажали. Чуть порезвее пошли их олени, уменьшилась дистанция между ними и стадом. В загон вбежали первые олешки, за ними хлынули остальные, стремясь не отрываться друг от друга. Дело было сделано. Со всех сторон к проходу ринулись добровольцы, закрывшие вход. Работа началась.

Художник Емельяныч несколько расстроился, впервые увидев это зрелище.

Его слова были:

— Это ужасно! Такие красивые, благородные звери — и мясо!..

Я, наверное, за многие годы работы среди северян утратил способность видеть акт убийства в забое оленей. С кем поведешься, от того и наберешься. Для меня забой — такой же праздник, как и уборка хлеба. В самом деле, ведь растение тоже убирается из дальнейшего процесса воспроизводства. Оно начинает служить процессу воспроизводства человека. Остается только часть хлеба на семена.

Эта история повторялась вечно. Человек поил землю своим потом и в поте лица получал хлеб свой. В тундре человек тоже обильно поил землю потом, прежде чем получил свою пищу. Конечно, на забойку можно смотреть по-разному. Одни могут увидеть только стекленеющие глаза прелестных кротких животных, льющуюся кровь и все прочие вещи. А можно увидеть и законную радость и гордость тех, кто принес людям пищу, чтобы история их была вечной.

У людей была большая радость — и у взрослых, и у детей. Здесь к забойке относятся как к весьма обычному событию, естественному и закономерному концу тяжелого труда. Дети и вели себя так же, как ведут себя ребятишки на «материке», когда их родители врезаются комбайнами в стену пшеницы.

Наступило время забойщиков. Их труд невозможен без некоторой удали. Лов оленей тынзянами — своеобразное соревнование, демонстрация ловкости и умения. Забойщики рассыпались по коралю с тынзянами. Ременные петли взлетают над бегающими животными, вырывая то одного, то другого из стада. После этого оленя надо связать. По всей видимости, пастухи во всем мире одинаковы — от Бразилии до Гыды. Все это проделывалось с совершенно ковбойской лихостью при комментариях зрителей, которые постепенно превращались в болельщиков. Не прошло и часа, как у каждого парня в корале появилась своя группа почитателей, поощрявших его и споривших с другими о его превосходстве. Так было до тех пор, пока забойщики не выловили достаточно оленей и не приступили к своему делу. Связанные олени лежали у выходной камеры, и отсюда их втаскивали на весы приемщика рыбкоопа. Теперь они переставали быть собственностью рыбозавода и переходили во владение кооперации.

В Гыде, как и в других местах Крайнего Севера, буквально все или собственность хозяйства, или собственность кооперации. В поселке, правда, есть еще две могущественные организации — школа и больница. Авторитет их чрезвычайно велик. Забота о них постоянная. Но все-таки производство и плоды его принадлежат хозяйству и кооперативу. У кооперации сложные и ответственные функции. Кооперация завозит все необходимое для Севера, от патронов и муки до рыболовецких судов. Кооперация принимает все, что производится северными хозяйствами: пушнину, рыбу, оленей. Можно, конечно, рассматривать производственно-торговый союз как единый организм о двух головах, у которого каждая голова живет вполне самостоятельной жизнью. Но эти головы зачастую столь не симпатизируют друг другу, что известная поговорка «Одна голова хорошо, а две лучше» оказывается несправедливой.

Торговцев ругают везде. На Севере кооператоры не представляют исключения. Их ругают чаще других. Почти на всех совещаниях, даже по отвлеченным от торговли вопросам, поминают кооператоров. Это естественно: вся материальная жизнь, да и материальное обеспечение духовной жизни в их руках. Кооператоры на Севере по большей части делают все, что в их силах как посредников между Севером и остальным миром. Они всегда делают больше того, что торговцу вменяется в обязанность.

Совещание у председателя потребкооперации носило характер коллективной скорби. Даже по самым оптимистичным подсчетам, на соседнем рыбоучастке должны были вот-вот кончиться и хлеб, и сушки, и сахар. К этому рыбоучастку сейчас подтягивались оленеводческие бригады. Небольшой запас, который был завезен три месяца назад, сразу же пошел в расход: у ненцев не принято держать что-либо про запас, если у сородича этого нет. Все планы кооператоров опрокинула погода. Давно рассчитывали завезти все, что требуется. Погоды не было, шла пурга за пургой. Авиаторы не могли ничего предпринять. И сейчас погоду обещали исключительно нелетную.

— Что будем делать? — в который раз спрашивал председатель у собравшихся.

Присутствующие молчали.

— Давайте завезем сами, — сказал после некоторой паузы Андрей Андреевич, молодой парень, недавно окончивший школу торговли и посланный по распределению на Север.

Пожилой председатель молчал, что-то чертя карандашом в блокноте. Все было ясно. В такую погоду председатель не мог никого послать. Не имел права. Андрей Андреевич это понял.

— Давайте-ка съезжу я, на нартах. Тут как раз прискакали на забойку ребята из ближних стад. Упряжки не заняты. Возьму каюра, нагружу нарты продуктами и отвезу… Люди же без хлеба сидят. Нехорошо.

— Я тебе ничего сказать не могу, Андрей, — тихо ответил председатель, — Если считаешь, что справишься, — поезжай. Хлеб людям нужен. С голоду там никто не пропадет, мяса своего навалом, но без хлеба, правда, нехорошо… Если сможешь, поезжай.

…Андрей Андреевич вернулся через полмесяца, когда бригады прикаслали поближе к поселку. Обветренный, с обмороженными щеками, он остановил упряжку у конторы и открыл дверь председательского кабинета. Председатель встал ему навстречу.

— Ну, как ты? — спросил он дрогнувшим голосом. Председатель в молодые годы заведовал торговой факторией, сам развозил по стойбищам товары и знал, каково тащиться с тяжело груженными нартами по тундре больше недели без крова и горячей еды.

— Нормально, — прохрипел Андрей Андреевич.

— Спасибо. Иди отдыхай.

Ночью забойный пункт освещался прожекторами. Ледяной кружок сверкал, как зеркало, и выглядел в тундре совершенно фантастично. Работа продолжалась и ночью. Вешала каждый день заполнялись тушами, а потом их, промороженные до металлической крепости, сносили в склад. Скоро начнут регулярные рейсы транспортные самолеты, и добрым словом помянут гы-данских оленеводов тазовские газовщики, северные экспедиции и многие, до кого дойдет этот деликатес. Кооперация работала.

— Что это? — Геннадий Емельянович остановился возле поселкового магазина пораженный.

— Что такое? — не понял я.

— Для чего эта лестница?

Магазин стоял в одной линии с другими домами. Напротив была другая линия жилых домов, другая сторона улицы. Обе стороны соединялись переходным мостом, точно таким же, какие бывают у нас на материке на железнодорожных станциях, только поменьше.

— Для чего она? — продолжал недоумевать Геннадий Емельянович.

В самом деле, сейчас, зимой, эта лестница выглядела странно. Зимой ходи где хочешь. Летом к магазину можно попасть только по этой лестнице.

Такие лестницы на Севере весьма примечательны. С одной стороны, они заставляют постоянно помнить о том, как нежна и легкоранима тундра. Проедешь по одному месту два, а то и один раз на вездеходе, перемесишь верхний покров гусеницами — и на многие годы остается на земле рана. Около магазина и стальных гусениц не надо. Можно и сапогами изуродовать тундру так, что ничем не залечишь. Около магазина образовалась болотина, которую не засыпать, вброд не перейти. Пришлось строить через нее мост.

С другой стороны, этот мост — свидетельство роли кооперации в поселке. Все пути ведут в кооператив.

В магазине было трое ненцев с женами и прочими домочадцами. Пастухи. Приехали за продуктами. Парни были в парадных малицах. Поверх малиц надеты матерчатые чехлы — навершицы, или «сорочки». Навершицы были сшиты из плюша. У одного пастуха — ярко-красная, у другого — синяя, у третьего — серебристая с красной оторочкой по подолу.

Парни, видно, только что вошли и еще лишь примеривались покупать. Геннадий Емельянович наивно встал в очередь четвертым. Я внутренне позлорадствовал: пускай его жизнь поучит — и предложил, насколько смог, естественным тоном:

— Постой, Генюша, а я пойду домой печку растоплю.

— Давай, — живо откликнулся художник, — Я через три минуты приду.

Он пришел через час. Наш дом был в тридцати метрах от магазина. Если вычесть полторы минуты на ходьбу, то он простоял четвертым пятьдесят восемь с половиной минут.

Торгуют здесь так. Приходит тундровик, становится у прилавка и начинает думать. Никто ему не мешает. В поселке приходится быть не каждый день, и забытую вещь приобретешь не сразу.

— Хлеба давай, — наконец говорит приезжий продавцу.

— Сколько?

— Двадцать буханок.

— Бери.

Продавец начинает снимать с полок и класть на весы двадцать буханок.

— Готово, — говорит он. — С тебя столько-то.

— Ладно, — говорит тундровик, — Теперь давай убирать будем.

Продавец идет в подсобку и тащит разную тару — картонные коробки из-под галет или печенья, ящики, пакеты, бумажные мешки. Хлеб надежно увязывается.

— Теперь сахар давай.

— Сколько?

— Ящик.

Приносится ящик сахара.

— Масло давай!

— Сколько?

— Ящик.

Приносится и упаковывается глыба масла в том виде, в каком ее привезли сюда с завода.

— Молока давай сухого.

— Сколько?

— Ящик.

…

— Молока давай сгущенного ящик.

….

— Консервов — борщей ящик.

….

— Конфет ящик.

…