Зимний маршрут по Гыдану

Аси выпрыгнул из чума, держа несколько ровных прутьев. Молодой парнишка, спокойно ходить не любит, все бегает да прыгает. Все хочет победить на весеннем празднике, когда оленные люди собираются, через нарты прыгают.

— Теперь камней принеси, — проворчал Нымю, разложив тальник. Парень вихрем скатился на берег и также бегом принес несколько увесистых кремневых желваков.

— Пойду, может, гуся принесу, — попросил парень.

Надо было давать ему берданку и патрон. Нымю размышлял: стоит ли целый патрон тратить на гуся?

— Дай ему патрон, — попросила жена. — Ты же на фактории можешь много взять патронов. Чего жалеешь?

Правда. С патронами давно уже совсем хорошо. На фактории их дают много. Столько раньше у купца не купить было. Однако и попусту их тратить все равно нельзя.

— Ладно, — решил старик.

Парень с берданкой быстро пошел за мыс, в сторону озер, где гуси водились так же надежно, как патроны на фактории. Старик смотрел, как легко идет сын, и улыбался. Один остался парень. А всего было десять, сколько пальцев на руках. Умерли. Один Аси остался.

Старик стал не спеша сгибать тальник, поглядывая на все уменьшавшуюся фигуру сына. Он свертывал гибкие прутья в кольца, куда свободно проходил кулак. Потом он одним движением косо срезал прутья от середины к концу и накладывал срезанные части друг на друга так, что сложенные концы тальника были не тоньше и не толще остальной части. Соединение старик тщательно обматывал ремешком. Потом он брал камень, обертывал его куском шкуры от старого нюка — покрытия чума. Концы шкуры завязывал на кольце. Получалось грузило.

Парень поднялся на хребтик, проходящий по середине мыса, и остановился. Нымю видел: он будто замер, потом побежал обратно к чумам. Старик встал в тревоге и недоумении. Сын вел себя так, как будто увидел что-то необычное. Его мать тоже бросила чистить рыбу и замерла.

— Пароход идет! — закричал парень, подбегая ближе.

— Чего же ты испугался? — спросил Нымю.

— Не один идет. Другой тащит, как оленя тынзяном.

— Пускай два придут, — спокойно сказал старик.

— Второй-то совсем не знаю, чего везет… Дрова, что ли?

— Увидим.

…Старина Аси повертел в руках мою авторучку, отложил ее и рассмеялся.

— Сильно я тогда удивился. Я-то леса большого не видал тогда. Только реки — Таз видел, Гыду видел. На наших реках вверху тогда лес не добывали. Плавника было мало совсем. Если где найдем бревно, себе брали. Однако больших бревен вверху нет, одни маленькие. А тут сразу целый пароход больших бревен. Не думал тогда, что такой большой лес может быть. Это тогда нам школу привезли.

…Пароход повернул к берегу. Аси с отцом и матерью стояли на берегу и смотрели, как по воде хлопали плицы колес, вертясь то быстро, то медленно. Русский на носу парохода макал в воду длинную полосатую палку и что-то кричал непонятное. Пароход медленно надвигался на берег, и его разворачивала, тянула за толстенную веревку баржа, сносимая течением. Пароход ткнулся носом в самый берег, и русские, спрыгнув на землю, стали заколачивать в нее толстые железные палки. Аси даже зажмурился, чтобы не видеть такого страшного греха. Живую землю эти люди ранили железом.

— Теперь беда будет, — услышал Аси за собой скрипучий голос соседа Котоя, — Теперь Я-Меню — Земля-старуха беду всем сделает.

Котоя боялись. Он был богатый. Возил товары зырянских купцов. С ним дружили эти купцы, всегда в гости приезжали. У Котоя было много оленей. Четыре стада ходили в Гыданской тундре. Пасли их чужие пастухи. Сам Котой только несколько раз в году каслал — кочевал, уходя зимой в теплые леса, а летом возвращаясь сюда, на Север, в щедрую Гыданскую губу.

Нымю втянул голову в плечи и побрел к чуму, однако вернулся. Грех-то совершили приезжие. Может, ему и людям его ничего не будет. А пароходы сюда ходили раз в году. Это событие не пропустишь. Надо торговать, покупать товары. Надо разных людей посмотреть. Потом нечего будет рассказывать гостям зимой, если в чуме спрячешься.

— Ань-торова! — сказал нестарый высокий человек, подойдя к ненцам.

— Ань-торова, ань-торова, — ответили все. Гость всегда остается гостем, и с ним надо быть вежливым.

— Чум иди, мой чум, — махнул рукой в сторону своего жилья Нымю, — гости.

— Спасибо, — ответил по-русски человек и прибавил по-ненецки: — Пошли, у тебя гостевать будем.

Это особенно поразило Аси. Приезжий знал его язык.

В чуме сразу же стало ясно, что приезжий не новичок в тундре. Он уселся, как человек, бывавший в чумах и знающий кочевой быт. Он с явным удовольствием ел айбат — сырую рыбу, запивая ее чаем, утирал пот и поглядывал по сторонам.

— Чего торговать будешь? — наконец не выдержал Котой. Он сидел важный и серьезный.

— Торговать не буду, — ответил человек.

— Тогда чего пришел? — продолжал допытываться Котой.

— Учить детей приехал, — ответил гость, откидываясь на шкуры.

— Как учить? — не понял Котой.

— Школу поставим у вас и будем с женой учить ваших детей грамоте.

Котой знал, что у русских и зырян люди умеют на белой тонкой коже зверя, которого никто не знал ни в Гыданской, ни в Ямальской тундре, тонкой деревянной палочкой, у которой как-то выжжена сердцевина, чертить разные тамги. Больше всего его удивляло то, что палка не сгорела, когда ее прожгли насквозь и угли остались в середине. Никто не мог ему это объяснить. Купцы-зыряне говорили, что делают такие палочки далеко, куда доехать нельзя. Зырянские купцы ставили тамги, когда Котой забирал у них товары в долг, и всегда смотрели их, когда он привозил пушнину для расплаты. Тамги говорили, сколько Котой должен купцу. Однако они всегда врали. Котой помнил, что брал он меньше, а тамги показывали больше. Но ему было невыгодно ссориться с купцами. Ему-то товары доставались даром. Это у других он брал в расплату пушнину.

— Зачем нашим детям грамота твоя? — сердито сказал Котой, — Они не купцы. Все купцами быть не могут. Не надо нам.

Учитель рассмеялся:

— Грамотным должен быть каждый. Теперь другая жизнь, не то что раньше. Теперь все равные.

— Все равно все разные, — стоял на своем Котой. — Тундровому человеку не надо жить, как живут другие люди. У него свой закон. Он по старому закону жить должен.

Аси слушал молча, не понимая, что нужно от них этому приезжему человеку.

Старик Аси спросил меня:

— Помнишь, в школе стоит прямо в коридоре парта такая здоровенная? Ее из Салехарда привезли на том пароходе, который школу доставил. Там еще стол старый стоит и шкаф, как в музее. Специально там поставили, чтобы дети разницу видели. Сейчас и не сравнишь. А пойдешь в контору рыбозавода, смотри, какие рамы. Рамы тоже из той первой школы. Ее быстро поставили. Плотники собрали за несколько дней. Повесили двери, вставили стекла, покрасили полы, и караван ушел. Учителя стали всем говорить, чтобы детей отдавали учиться. Не хотели люди. Страшно было: как от себя детей отпускать? Меня отец пустил сначала, а потом снова забрал. Я-то стал по-русски понимать маленько уже. Однако большой уже был. Родителям помогать хотел. Ушел из школы. Однако только двадцать детей собрали. Потом-то несчастье случилось.

Школа была поставлена неудачно. Черный мыс — штормовое место. Осенью пришло сильное ненастье. На берег день за днем накатывались валы, с грохотом ударяясь в берег. Берег размывало на глазах. Пласты земли, прорезанные вечным льдом, сползали в воду, рушились, открывая воде дорогу все дальше и дальше. Школу могло смыть во время особенно жестокого шторма. Пришлось занятия прервать после зимы. Снова пришел караван, опять приехали строители и разобрали здание. Решили перевозить его в поселок Гыду, где строился рыбозавод. Переправить ее не довелось. Налетел буран, какого боялись, и смыл почти весь материал в Гыданскую губу.

Аси усмехнулся чуть заметно.

— Тогда Котой очень радовался, говорил: «Это духи так сделали. Духи мстят пришлым людям. Они мстить будут и тем, кто их слушается». Боялись люди. Однако совсем по-другому жизнь пошла.

Гыданские школьные работники считают «Черномысский период» предысторией школы на полуострове. Сами они делят собственно исторический школьный период на два этапа: до постройки котельной и после постройки. На первый взгляд незначительное событие — введение в эксплуатацию центрального отопления — сыграло важнейшую роль в организации народного образования на Гыданском полуострове. Представьте себе: большой корпус интерната, современное школьное здание — и везде печи. Здесь в неотапливаемом доме жить не сможешь, и учиться тоже. Печей много. Надо много дров. В безлесной Гыде дрова привозные. Привезти бревна во время короткой навигации — тоже еще не решение проблемы. Их потом надо пилить и колоть. Да и после этого к каждой топке, жадно пожирающей драгоценные дрова, много раз в день необходимо принести несколько охапок топлива и следить, чтобы печи работали. Смотреть, кстати, чтобы от них дома не горели. Все это в зданиях, где много детей, а дети есть дети.

Работники интерната не могли одни справиться с хозяйственными делами. Школьники были разбиты на бригады. Старшие могли выполнять работу потяжелее. Младшим поручали что-нибудь нетрудное.

Времени это все равно отнимало порядочно.

В летописи школы есть такие строки: «Ежегодно огромные трудности возникали с подвозкой воды и продуктов. Свой транспорт — две лошади — не обеспечивал выполнения и половины всех работ, особенно в период осенних дождей. Летом на реке устанавливали насос и проводили временный водопровод во все помещения. Он действовал до морозов. У лошади Машки появился жеребенок, и культбаза подарила школе тоже своего жеребенка. Таким образом, гужевой транспорт школы увеличился на две головы». Вот так мало-помалу налаживалось хозяйство школы, которая сейчас по праву считается одной из лучших сельских школ округа.

Особенно трудно было обращаться с углем, который стали завозить в качестве топлива. Приходилось мыть все помещения школы вдвое чаще — дети всюду разносили уголь на ногах.

Наконец наступил торжественный день. Запустили котлы центрального отопления. Все беды сейчас стали уже потихоньку забываться.

Северная школа, как и столичный театр, начинается с вешалки. Вешалка — особенное место. Одежда в ней оставляется полярная, места она занимает много. Кто выбегает, кто приходит. Сегодня занятия окончены. Сегодня шестое ноября, канун праздника. Школа представляет собой обширную репетиционную. Завтра концерт. Из музыкального класса раздается традиционное: «А-а-а-а-а-а-а! До-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре-до-о…» У приоткрытой двери тихо толпятся мальчишки. Через их головы видно парня, наверное из седьмого класса. Преподаватель с аккордеоном кивает головой: «И-и…» И парень начинает петь по-ненецки незнакомую песню.

Из зала по соседству тоже раздается музыка с северным колоритом. И здесь у двери толпятся ребятишки. Там танцуют девочки. Как выясняется, это танец рыбаков и охотников. Маленькие девчушки одеты в белоснежные полотняные ягушки — женские верхние одежки, разрисованные ненецкими орнаментами. В настоящей ягушке не потанцуешь. В ней можно на снегу спать в тундре. Девочки исполняют различные па, держа в руках то изображения рыб, то настоящие песцовые шкуры. Красиво.

Зовут дальше, смотреть гвоздь программы — постановку гайдаровского «Мальчиша-Кибальчиша». Играют актеры из нулевого, первого и второго классов.

Репетиция происходит в спортзале. Народу полно. Не меньше, чем будет завтра на премьере. Реквизит богат необычайно. Прежде всего великолепны декорации. Они написаны по всем правилам. Над созданием их трудилось, очевидно, много народу. Каждая пядь их площади носит черты индивидуальности создателя. А тяга к изобразительному искусству обнаруживается здесь у каждого.

— Сколько ребят декорации делали? — спрашиваю шепотом учительницу, сидящую рядом.

— Это они сами, два класса, договорились между собой и за один вечер все и нарисовали.

Декорации исполнены в традициях живописцев эпохи Возрождения: на каждом пятачке изображено очень много. Если, к примеру, сравнить, сколько сюжетов вложено хотя бы в декорационный задник — сцену боя красных с буржуинами — и в фрески собора святого Петра в Риме, то собор, бесспорно, покажется весьма нерадиво расписанным учреждением. Эту декорацию надо рассматривать не один раз. К тому же, если соборная живопись выполнена в более или менее одинаковой манере, то этот задник несет на себе печать самой различной техники, пространственного и цветового восприятия. Уж батальные-то сцены выполнены мальчишками с большим энтузиазмом. Ребята разделили задник на три зоны: воздух, твердь и вода. Каждому выделили часть неба, земли и моря. Поэтому каждый изобразил что хотел в равных с остальными условиях — бой в трех стихиях.

Слева вторая декорация: на переднем плане изба Мальчиша и картины мирной жизни. Вот тут-то и появляются северные мотивы. Дом нарисован просто и в общем обычно. Дверь в нем устроена открывающаяся, и отсюда выходят и Мальчиш, и его отец, и брат. Но вокруг-то дома — картинки природы. Во-первых, позади дома течет река, у которой один берег высокий, другой низкий. На высоком берегу пасутся лошади, коровы и олени. Около дома лежат, сидят и стоят штук десять собак. Небо северное, холодноватое. Оно кишит птицами. Летят гуси и утки. По реке плывет семейство гагар. Около самой воды стоят два лебедя, а их потомство плавает тут же у самой кромки. За пасущейся скотиной, вдали, видятся трактор и вездеход. Там же раскинуты палатки, горит костер и люди что-то варят в котелке.

— Кто это там? — спросил я у мальца, ревниво наблюдавшего за мной. Он сидел у меня с правого бока и поглядывал то в сторону картины, стараясь угадать, что я рассматриваю, то на меня.

— Геологи, — пояснил он и застенчиво отвернулся.

«Автор фрагмента», — укрепился я в мысли и принялся изучать боковую декорацию дальше.

У берега реки, со стороны дома Мальчиша, была приткнута лодка, дюралевая казанка. Мотор, судя по рисунку, что-то вроде «Вихря», был аккуратно поднят и даже привязан за скобу к скамье. Это рисовал крайне хозяйственный парень. Там же пирамидой стояли багор, два весла и висела в пирамиде сеть. Местные рыбаки так сушат сети.

— Кто-нибудь из учителей помогал вам рисовать? — спросил я своего соседа.

— Нет, — сказал он гордо. — Сами.

Началось первое действие. Мальчиш был очень хорош. Отчаянный парень из первого «а». Остальные мальчишки, как мне казалось, давно привыкли к его предводительской роли в обычной жизни и играли самих себя. Мальчиш-Плохиш никуда не годился. Он никак не отличался от положительных героев и произносил свои реплики скороговоркой, невыразительно, стараясь присоединиться к остальной компании. Учительница со мной рядом заливалась краской и поправляла его беспрестанно. Она прерывала действие, как только начинал выступать Плохиш, и сурово выговаривала ему. Несчастный Плохиш тоже заливался краской и бурчал смущенно:

— Ла-адно…

Но совершенно великолепны были гнусный буржуин и представитель военных кругов капиталистов. Буржуин был в парике из зимней оленьей шкуры. На шкуре выстригли и выбрили безобразную лысину, оставив серые патлы на затылке и висках. Шкуру потом, как выяснилось, намочили, чтобы она растянулась, и высушили на мячике соответствующего размера. Парик ловко пришелся актеру-буржуину. В сочетании со скуластым, раскосым мальчишеским лицом и бородой из той же шкуры он являл собой нечто совершенно невообразимое. Одели буржуина в черную пару и полосатый жилет. Владелец поношенной пары подарил ее навечно школьному театру. Брюки с пиджаком соответственно подрезали и подшили. Размер брюк и пиджака оставили первоначальным — поджарого «буржуина», как сандвич, запечатали между подушками. Лакированные роскошные башмаки сорок третьего размера были даны напрокат. Жилет портить не разрешили, и он закрывал верхнюю часть ног. Словом, ничего не говоря и не лицедействуя на сцене, буржуин сразу же внушал отрицательное отношение к своей персоне. Актеру в этой роли приходилось туго. Мешали подушки, а более всего башмаки. Любая попытка его двигаться по сцене вызывала хохот у зрителей. Бедный буржуин подолгу дожидался, когда ему предоставят возможность говорить далее по роли. Юный художник, мой сосед, просто заходился от смеха, смеялась до слез учительница-режиссер, начинал хохотать и сам буржуин, глядя в зал. Успех был полный.

Совершенно иное отношение вызывал к себе агрессор — наемник капитала. Артист выступал в переделанной форме торговых моряков и рыбаков. Все ее узнали сразу. Она в полном комплекте имелась только у главного инженера по рыбодобыче. Младшеклассникам тут пришлось поступиться своими исключительными правами на спектакль. Главный инженер, молодой парень, недавно окончивший мореходку, сказал, что он головы поотрывает тем, кто вздумает испортить его форму. Поэтому актера искали под костюм. Инженер роста был порядочного, и пришлось пригласить на роль старшеклассника. Между старшими ребятами долго шел спор, кому выступать. Отобрали самых долговязых и бросили между ними жребий. Эти же ребята усовершенствовали форму. Они нарезали жестяных звезд и наделали кучу выразительных орденов, украсили мундир цепями и эполетами. У добрейшего участкового выпросили кобуру от пистолета. Смастерили саблю. Так как инженер категорически отказался дать свою фуражку, военизированный головной убор добыли у знакомых летчиков, часто бывавших в Гыде. Кокарда также была изобретена немыслимая. Агрессор играл с упоением. Особенно великолепно он кланялся, доставая головой чуть ли не до пола, чтобы увидеть лицо буржуина, а потом резко выпрямлялся и прикладывал два пальца к фуражке — отдавал честь. Буржуин задирал голову и начинал смеяться.

Батальные сцены поражали искренней игрой статистов и количеством участников. Мне подумалось, что большая часть охотничьего оружия фактории была в этот момент на сцене.

Последние слова о Мальчише, о людях, приветствующих его подвиг, произносила девочка. Искренний пафос, неподдельное чувство заставили многих взрослых, сидящих на этой генеральной репетиции, чаще моргать глазами и сморкаться.

Еще один гыданский парадокс. Специалисты-культработники повсеместно отмечают, что в самодеятельном искусстве сейчас женщин выступает больше, чем мужчин, во всех возрастных категориях. Оно и понятно. Нежная женская натура требует художественного выражения чаще, чем грубая мужская. Здесь, на фактории, все оказалось наоборот. Я пересчитал всех участников самодеятельности, классифицировал по полу и убедился, что мужчин больше. Объяснить причину затрудняюсь.

5

7 ноября. Праздник.

По местному времени мы с Геннадием успеваем сделать массу всего, пока из динамика трансляции, установленного на фактории, не раздаются звуки гимна и слова: «Внимание! Говорит Москва…» Время тут на два часа обгоняет московское. Когда в Москве шесть утра, здесь уже восемь. А мы с трудолюбивым художником привыкли вставать в шесть утра по любому времени.

Геннадий бредет сонный по воду на ближайшее озеро. Я затапливаю печь. Ставлю чайник, заношу с улицы рыбу, чтобы оттаяла. Емельяныч. однажды вкусив жареной ряпушки, теперь ест ее и по утрам. По случаю праздника приношу и копченого омуля.

Наконец раздается гимн — шесть часов по московскому времени. Все, как дома: последние известия, предпраздничные призывы, приглашения от разных хороших людей фактории прийти в гости. Благодарим. Обещаем быть непременно.

Первый визит, самый ранний, на пункт связи. Местный техник-связист делает телевизор, который мог бы принимать Норильск. У связиста в гостях уже сидит один болельщик, участковый Максимыч. Максимыч свято верит в способности техника. Он сам провел изыскательские работы, установив, что особых препятствий географического характера для прохождения телевизионных сигналов с Таймыра нет. Сейчас Валентин настраивает свой агрегат, надеясь все-таки поймать передачу из Норильска.

— Есть! — говорит Максимыч.

Валентин досадливо морщится. На мерцающем экране действительно появляется какая-то тень. Но не изнутри, так сказать, а снаружи. Валентин замахивается отверткой на здоровенного черного кота, который залез на стол между экраном агрегата и лампой. Кот никак не реагирует на угрозу. Балованный зверь. Он опрокидывается на спину и начинает ловить передними лапами рукав Валентина. Тот в сердцах хватает его за кургузое ухо и стаскивает со стола. Уши у кота коротенькие, вырезаны прямо возле головы — отмерзли. Тундра наказала за донжуанство. Здесь в марте с зимой не шутят.

Кот не обижается. Он выгибает спину, трется о валенки участкового Максимыча, потом вскакивает ему на колени — знает его доброту.

— Не вышло, — вздыхает Максимыч.

— Выйдет! — рявкает Валентин и бросает отвертку. Некоторое время он сидит, с ненавистью глядя на свое сооружение, потом начинает говорить о том, что еще надо сделать, чтобы смотреть по праздникам московские парады.

— Ничего, — утешает его Максимыч. — Выйдет. Пошли пока ко мне.

Работа у участкового здесь деликатная. Правонарушений, которыми «на материке» занята милиция, здесь нет. Двери ни у кого не запираются. Если что плохо лежит, то это просто положат хорошо, чтобы пургой не занесло или собаки не попортили. Зато множество трудноопределимой деятельности. Максимыч называет ее профилактикой. Практически она выглядит следующим образом. Идем к дому Максимыча. Попадается навстречу здоровенный детина с рюкзаком, где позванивают бутылки и перекатывается разная снедь. Все законно. Человек к празднику готовится.

— Здорово, Леша, — говорит Максимыч. — С праздником!

— С праздником! — ухмыляется детина.

— До какого времени дашь мне попраздновать? — простодушно спрашивает Максимыч.

— Ты что, Максимыч! — обижается детина. — Я ж понимаю, что у тебя тоже должны праздники быть…

— Ну спасибо, — с облегчением говорит участковый, — Пошли, ребята…

— Это я ему Первомай припомнил, — говорит он мне, когда мы отходим подальше. — На Первое мая переложил, да и стал пьяный куралесить. Не хулиганил особенно, но был готов к этому. Пришлось поговорить.

— С праздником! — обращается еще один мужичок из местных, уже солидно принявший спиртного.