Зимний маршрут по Гыдану

Это он. совершенно точное нашел определение.

Октябрьским вечером тобольский вокзал выглядел сумрачно. С неба сеялась водяная пыль. Не дождь, а морось какая-то, сразу же промочившая наши плащи, заставившая зябко ежиться и вздрагивать. Автобус ушел битком набитый. Мы остались ждать. Вскоре повезло и нам. Подъехала машина с крытым кузовом.

— Чего мокнуть-то? — предложил шофер. — Садись, подвезу.

Все, кто не смог втиснуться в автобус, забросили свои вещи в кузов, залезли сами, и дилижанс тронулся. От вокзала к городу дорога заворачивала круто вверх. Она шла по глубокому каньону, прорезанному природой в горе. Машина ползла, оскальзываясь, как на мыле. Посреди склона мотор надорвался. Хорошо хоть тормоза честно выполнили свой долг. Сзади заурчала мощная «Колхида». Шофер ее без лишних слов подъехал спереди, зацепил нас тросом и потащил наверх. По ходу наш автомобиль завелся и до гостиницы двигался самостоятельно. Высадили нас на другой стороне улицы.

Вот тут-то и стало ясно, почему Тобольск в это время года располагает к раздумью. Когда-то в этих местах, если верить песне, на диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой. Против гостиницы сидел бронзовый Дмитрий Иванович Менделеев, тоже объятый думой. Стояла возле памятника изящно одетая, а главное, легкомысленно обутая девушка, объятая думой. Им составили компанию и мы. Нас тоже объяла дума о том, как без риска для жизни перебраться к гостинице: уж больно грязь была глубока. Кое-как перебрались.

Утром пошел снег, и город стал прекрасен. Улицы убрались в белое. Осеннее солнышко осветило Тобольский кремль и окрасило его белоснежные стены в сиреневые тона. Мы шли по кремлевскому двору к бывшему дворцу тобольского митрополита, где сейчас размещен музей, и не переставали восхищаться всем увиденным. А еще более заставил нас понять и полюбить свой город работник Тобольского музея заслуженный деятель культуры РСФСР Владимир Николаевич Мельников.

Владимир Николаевич знает каждую пядь славного города. А главное, он умеет передать свое знание людям, которые заражаются его любовью, его чувством истории и начинают видеть воочию прошлое во всем его многообразии.

Владимир Николаевич прирожденный златоуст. У него и жесты талантливого оратора, и плавная речь, ведущая мысль слушателя. Он легко взбежал по каменным ступеням музея, и путешествие по прошлому стольного града Тобольска началось…

Ожили двести лет тобольского главенства над Сибирью. Потекли времена, когда кучумовы разбойники зорили сибирских мужиков и держали в страхе окрестных остяков и вогулов. Потом пришел в Сибирь с Волги Василий Тимофеевич Аленин по прозвищу Ермак. 1 октября 1582 года ладьи казаков вышли на Иртыш, а 26 октября казацкий атаман вступил в Искер — кучумову столицу. К государю Ивану Васильевичу отправился с известием атаман Иван Кольцо, который и возвратился с государевым подарком — кольчугой, утянувшей потом Ермака на дно Иртыша.

По весне 1587 года Данила Чулков с казаками на высоком иртышском берегу поставил деревянный острог. История Тобольска началась. Постепенно росло его влияние на сибирские города и острожки. Тобольские воеводы осуществляли российскую власть над большей частью Сибири, сбирали ясак с коренного населения, основывали новые поселения, организовывали разведывательные походы.

В семнадцатом веке Тобольск становится настоящим городом. Он разделяется на два посада — нижний и верхний. Его население начинает заниматься ремеслами и производит почти все необходимое: одежду, обувь, сукна, канаты, кузнечные изделия. Город становится все более независимым от ввоза товаров. Сюда съезжаются купцы из Бухары и Китая, идут европейские товары.

Город богатеет. В городе пишется собственная история. Подьячий сибирской епархии Савва Есипов составляет летопись, получившую его имя. Погодные записи — «Книга записная» — фиксируют все мало-мальски значительные события. Эту традицию в восемнадцатом веке продолжил тобольский ямщик 14. Л. Черепанов, создавший «Новую историю Сибири». В Тобольске во второй половине семнадцатого века отбывает ссылку Юрий Крижанич, автор подлинной сибирской энциклопедии, получившей название «История о Сибири, или Сведения о царствах Сибири и береге Ледовитого и Восточного океана, также о кочевых калмыках, и некоторые повествования об обманах ювелиров, рудоплавов и алхимиков». Здесь же Семен Ульянович Ремезов составляет первый атлас Сибири. Ремезов же был и первым строителем тобольского кремля…

Владимир Николаевич останавливается у стендов, где хранятся подлинные документы ремезовского времени. За музейными стеклами прекрасные рисунки сибирского самородка. Выразительные, несмотря на характерную для его времени наивную манеру изображения, карты передают бескрайность просторов Севера, ставшего органической частью России. А рядом — материальное свидетельство высокой культуры наших предков — совершенное оружие, богатая одежда, орудия кузнецов и земледельцев.

— Просвещенный восемнадцатый век, — продолжает Владимир Николаевич. — Время петровских реформ.

В Тобольске новая эпоха началась периодом блестящего правления Матвея Петровича Гагарина, которого называли сибирским Меншиковым. Заканчивается строительство кремля. После Полтавской баталии в Тобольск пригнали пленных шведов. В центр Сибири попадают носители европейской цивилизации. В городе расцветают европейские ремесла. Строятся новые здания. Одно из них, здание Рентереи — губернского казначейства, встало над Прямским взвозом. Здание с мощными стенами прорезано аркой. Сквозь него и продолжен Прямский взвоз — дорога из нагорной части города к Иртышу.

Мы идем с Владимиром Николаевичем от Рентереи вниз.

— А это студенческий стройотряд делал, — Владимир Николаевич показывает на длинную деревянную лестницу с многими маршами, площадками и скамеечками для отдыха: такую дорогу враз не одолеешь. Рядом с лестницей старинные водостоки из тесаного камня. По ним бредут неспешно старушки. Так идти привычней. Ноги не надо высоко поднимать.

— А может быть, эти кирпичи клал Страленберг, — замечает Владимир Николаевич.

В самом деле, вполне может быть, что вот эти кирпичи клал сам капитан шведской армии Филипп Иоганн Табберт, известный в России под именем Страленберга. Он принимал участие в знаменитой экспедиции Мессершмидта и после возвращения домой составил замечательную «Карту России и Великой Татарии». Это сочинение и ныне поражает историков и географов глубиной и широтой научных знаний ее автора. К слову сказать, Полтавская битва сыграла весьма положительную роль в развитии сибиреведения. Кроме Страленберга получил возможность явить свой научный талант и зять Мазепы — Григорий Новицкий. Сосланный на Обский Север выпускник Киево-Могилянской академии, просвещенный ученый, стал автором сочинения «Краткое описание о народе остяцком», одной из самых ранних и подробных работ о хантах.

Восемнадцатый век для торгового Тобольска был временем нарастающего процветания. А для простого люда это процветание оборачивалось и разорением. Взять денег у тобольского купца нередко означало закабалиться. Народ спивался. Стольный город Тобольск был славен кабаками более чем другим. История государева кабака в Тобольске началась еще в начале семнадцатого века.

— Пойдемте посмотрим на город сверху, — предлагает Владимир Николаевич.

У входа в митрополичий дворец лежат пушки.

— А знаете, — говорит, улыбаясь, Владимир Николаевич, — как они использовались? Последний губернатор с митрополитом не ладили. Как только губернатор отправлялся на отдых после обеда, митрополит приказывал звонить в колокола. А как сам отходил ко сну, то губернатор велел палить из этих вот орудий.

Из митрополичьего дворца нижний город виден от края до края. Не такой он и большой. Улицы разрезают его на квадраты. Люди представляются отсюда муравьями. И впрямь ведь отсюда, с горы, они виделись муравьями и губернатору, и митрополиту. Крыши одноэтажных просторных домов, белые колокольни, редкие каменные здания и Иртыш впереди. Город внизу помнит Радищева, декабристов. Там жил добрый сказочник Ершов. Здесь родились знаменитые строки: «За горами, за лесами, за широкими морями, против неба — на земле жил старик в одном селе»… Скоро полторы сотни лет, как все российские дети читают эти стихи.

— Вот смотрите, — показывает Владимир Николаевич, — у нас раньше кабаки служили топографическими ориентирами. Администрация так и записывала домовладения и адреса: «Возле такого-то кабака». Тридцать с лишним кабаков было на наш маленький Тобольск. А названия! Вон там, где Московский тракт входит в город, — «Отряси ноги». Мимо «Отряси ноги» шел в тобольскую каторгу Николай Гаврилович Чернышевский. Дальше, вон там, где церковь Сретенья, сразу несколько: «Мокрый», «Подкопай», «Скородум», «Бутырки»… Да все враз и не вспомнишь. А вон дом, в котором жил Алябьев, сибирский соловей… А вон гимназия, где учился Дмитрий Иванович Менделеев.

— Кстати, в одной из витрин музея хранится стеклянная посуда, которая делалась на стекольном заводе во времена детства Дмитрия Ивановича. Заводом управляла его мать. Здесь, наверное, началось и увлечение его наукой… Ну, а теперь посмотрим могилы.

На кладбище было сыро. Голые березы по-осеннему белели на фоне синего неба. Некоторые деревья упали от старости. Дорога вела мимо церкви. Не доходя до нее, остановились. Простая плита. Надпись гласит, что здесь покоится тело Вильгельма Карловича Кюхельбекера. Рядом безымянный деревянный крест, глубоко вошедший верхушкой в тело древней березы.

Сколько же здесь лежит людей, которые проходили в кандалах по Московскому тракту и которых не забывают до сих пор! Земля здесь заполнена покойниками, как диск солдатского автомата патронами. Память о любом из них и доселе ранит сердце каждого, кому дорога Россия.

Уезжали ранним утром. Собственно говоря, от Тобольского причала и началась наша Гыданская экспедиция. Наконец пришлось ощутить за спиной тяжесть рюкзаков.

Увозили сувенир — прекрасную книгу о Тобольске Д. Копылова и Ю. Прибыльского. По этой книге можно учить людей тому, как надо знать и любить родную землю, ее прошлое и ее будущее.

Мы сбросили рюкзаки на корме речного трамвайчика. С реки несло холодом. Трамвайчик побежал мимо огромных штабелей бревен, гор ящиков, мимо складов, стоящих на приколе судов. Навигация заканчивалась. Несколько ближних рейсов — и на покой.

Мы смотрели на панораму старой сибирской столицы. Над отлогой подгородной частью, казалось, все выше и выше поднимается холм с белоснежным кремлем. Потом холм слился с небом и кремль один воспарил в осеннем воздухе.

Судно повернуло в Тобол. Пристань. Все.

— Добрый город. Голод был — нам помогал, — сказал старик Аси.

Это он двадцатый год вспомнил, когда тоболяки возили соль и продукты в Обскую губу, а оттуда эти товары расходились по всей тундре. А сколько тоболяков строило на Севере новое общество? И Ямал, и Гыдан многим обязаны городу Тобольску. Скоро здесь появятся свои, коренные, моряки. Ребята с Гыданского полуострова. Их тоже сделает моряками город Тобольск. А ныне через Тобольск прошло большинство тех, кто является специалистами Гыданского рыбозавода.

4

Иногда приходится слышать: «Он рано потерял родителей и потому не смог получить надлежащего образования». Для «материка» это справедливо. Человек, рано оставшийся без родителей, как правило, идет работать. Получить образование, высшее, разумеется, ему сложнее, чем сверстнику, у которого есть заботливые папа и мама.

На Гыдане все наоборот. Если человек потерял родителей, то среднее специальное или высшее образование ему обеспечено. Здесь нет людей, у которых вообще не нашлось бы родственников. У одних побольше, у других — поменьше. Меньше полутора сотен сородичей у представителя любого рода не бывает. У некоторых до полтысячи родных. И отношения между родичами здесь особые, определенные традициями многих поколений. Однако родственники все же не отец с матерью. Тут часто играет роль не столько отношение многочисленных дядей и тетей к сироте, сколько возросшие права школы на него. Дети здесь приходят семи лет в нулевой класс интерната и уходят из школы восемнадцатилетними. Большинство после выпускного бала прыгает на нарты и по последнему снегу мчится в тундру. Ребята едут домой, к родным, к оленям, к той жизни, которую ждали десять школьных лет. Школу любят, к школе сохраняют привязанность, но начинается жизнь, достойная настоящих тундровиков.

Те, у кого не осталось родителей, переживают иные чувства. Есть та же тундра, есть родные, но нет ничего роднее школы, никого ближе учителей. Учителя говорят: «Надо учиться дальше». Эти слова — родительские. Листаю посемейные списки и все время натыкаюсь на эту закономерность: потерял родителей — техникум или институт обеспечены.

Школа в Гыде стоит на краю поселка. Просторный одноэтажный дом из бруса построен сравнительно недавно. Стены его еще не потемнели и отсвечивают прелестным медовым цветом.

Здание школы имеет форму буквы «П». Длинник разбит на классы и кабинеты. В боковых пристройках — актовый и спортивный залы. В нескольких десятках шагов от школы стоит двухэтажный дом — интернат. Это по существу спальня. Вся ребячья жизнь в школе.

Школа начинается далеко от здания. За полсотни метров слышен крик и визг ребятишек. Перед школьным зданием небольшая площадка. Квадрат, образованный отопительными коммуникациями. Трубы отопления здесь запрятаны в деревянные короба. Короба лежат прямо на земле. В некоторых местах через них устроены переезды — эстакады местного значения. По мосткам можно проезжать не только на оленях, они выдерживают и вездеход. Трактор, однако, их объезжает. А оленьи упряжки и лошадки, тянущие бочку с водой, форсируют их свободно. Переезды устроены «по английскому образцу». Они образуют прямые углы с коробами, но поставлены не шаблонно, а расположены там, где жителям перебираться через них целесообразнее. Я спросил поселкового «мэра» о принципах, которыми руководствовались строители, и он пояснил: «Посмотрели, где чаще лазить приходится, и сделали».

Квадрат между коммуникациями возле школы превращен ребятишками в стадион. По преимуществу это футбольное поле. Снежный стадион работает с перегрузкой. С утра здесь носятся ребята из второй смены. После обеда площадка поступает в распоряжение ребятишек, у которых уроки закончились.

По полю летают три мяча. Команды, судя по всему, более или менее стабильные. Образованы они с нарушением всех спортивных правил, предусматривающих строгое разделение по полу и возрасту. Мне прямо под ноги выкатился мальчишка лет восьми. Раскрасневшийся, разгоряченный, он присел на корточки и принялся завязывать шнурок кеды.

— А почему это в вашей команде такие большие девочки играют? — спросил я его.

Малый, не отрывая глаз от клубка мальчишек и девчонок, устроивших свалку у мяча, ответил рассеянно:

— Они из четвертого «в».

— Так ребята в вашей команде из первого?

— Из первого.

— А девочки из четвертого?

— Из четвертого.

— Так почему они с вами играют?

— Они же играют хуже, чем ребята из их класса, — ответил малец таким тоном, что мне стало неловко за собственную непонятливость. В самом деле, если они играют хуже мальчиков-сверстников, то им самое место в команде первоклассников.

Мальчишка завязал шнурок, с воплем сорвался с места и врезался в толпу играющих. Между двумя оленьими рогами, изображавшими штанги, метался вратарь. Удар! Мяч прошел на полметра выше вытянутых рук голкипера…

— Го-о-о-о-о-ол! — заорала половина играющих.

— Какой гол?! Какой гол?! — заволновалась вторая половина, надвигаясь на обнимающихся, прыгающих победителей.

Ясность внес сам вратарь. Он выбежал из ворот и стал горячо доказывать, что гол засчитывать нельзя. Вратарь оказался по совместительству и судьей. Игра-то велась в одни ворота. Вратарь, усмотрев нарушение со стороны какого-либо игрока, останавливал игру и назначал штраф. Он объявлял свободный, штрафной и даже пенальти. И все это в собственные ворота. Поистине надо было иметь репутацию совершенно объективного и справедливого человека и действительно быть эталоном беспристрастности, чтобы играть нейтральным вратарем в гыданском футболе.

Судя по реакции игроков, вратарь пользовался значительным авторитетом. Правда, команда, которая пробила по воротам, стала утверждать, что вратарь необъективен к самому себе. Ворота из двух оленьих рогов обозначали только боковые штанги. Верхней-то не было! И игроки заранее договаривались, что гол будет засчитан в том случае, когда мяч, пробитый поверху, окажется в пределах достигаемости голкипера.

Вратарь доказывал, что мяч шел слишком высоко, и он не мог его взять. Для убедительности он подпрыгивал изо всех сил и требовал, чтобы капитаны подтвердили его правоту. Капитан претендентов на гол весьма сдержанно отнесся к заявлению вратаря. Его противник горячо поддерживал голкипера. Он прыгал сам, показывая, как высоко летел мяч. Но формального согласия коллеги получить не мог.

— Здравствуйте! — обратился ко мне капитан, протестовавший против гола, подойдя поближе вместе с остальными игроками.

— Здравствуй.

— Покажите, пожалуйста, как мяч летел вот там, — он махнул рукой в сторону ворот.

Я оказался в неловком положении. Во-первых, я не запомнил точно, на каком расстоянии от вратарских рук пролетел мяч. Во-вторых, меня несколько смущала возможная заинтересованность самого вратаря. Он-то представлял самого себя. Ему же было не безразлично, пропустил он гол или нет. Раздумывая, я пошел к воротам, оттягивая время. Замолкнув, ребята двигались вслед. Так ничего и не решив, я ступил на линию ворот.

— Не могу сказать, — наконец решил я признаться чистосердечно.

— Ладно, — сказал вратарь. — Можно вас попросить?

— Пожалуйста.

— Постойте пока здесь минутку, — Он показал мне место чуть сзади левой штанги, которую обозначали рога, а сам занял место в воротах.

— Бей с того места! — крикнул он, показывая на ту точку, с которой был произведен злополучный удар.

Его поняли сразу. Видно, в этом деле все игроки имели богатый опыт. Тот, кто бил раньше, установил мяч на указанное место и отбежал для удара. Игроки разбежались кто за ворота, кто встал по бокам. Мальчишка ударил с разбегу. Удар был отработан. Вратарь старательно прыгнул и достал мяч.

— Видели? — победно прокричал вратарь.

— Низковато, — пробурчал капитан.

— Давай еще.

Мяч снова был установлен и снова пробит.

— Верно! — заорал вратарь и подбежал ко мне. — Верно! Около головы прошел. — Он показывал на мою голову. — Я так прыгнуть не могу!

Я понял, что сыграл для них роль некоего высотомера, предмета, на котором можно было засечь высоту полета мяча.

— Большое спасибо, — горячо сказал мне вратарь, и я покинул поле.

Команды разошлись. Игра возобновилась.

Я пошел в другой конец площадки, где бегали за мячом старшие ребята, из седьмых-восьмых классов. В воротах стояла совсем маленькая девчушка, быстрая и гибкая, как ласка. Ее броски на мяч были просто изумительны. Она распластывалась в воздухе с балетной грацией и легко падала на снег. Она и пропускала, и брала мячи. Не в этом было дело. Здоровенные парни били осторожно. Как только кто-нибудь прорывался к воротам, несколько голосов кричали:

— Тихо!

Следовал осторожный удар.

— Слушай, — обратился я к тому же мальчику, с которым беседовал об игре младшей команды, — почему здесь маленькая девочка играет с большими?

— Из третьего «а», — уточнил мой консультант. — Потому что лучше всех играет. Лучше всех третьеклассников и четвероклассников. Чего ей с ними делать!

В этом тоже была своя логика, которая совсем не вязалась со спортивными канонами.

— Ну, а вообще как вы решаете, кому с кем играть? — спросил я и сразу же почувствовал всю глупость своего вопроса.

— По смыслу, — ответил мальчик, с недоумением глядя на меня.

Специально для иностранцев. Каждый раз, когда мне случается встречаться с зарубежными деятелями, занимающимися Севером, они меня спрашивают доверительно: «Скажите, пожалуйста, мистер… (или герр… — мсье, синьоров и т. д. проблемы Севера интересуют реже), они (то есть народы Севера) все-таки вымирают? А если честно?»

Предельно честно: народы Севера прибавляются в численности. И довольно ощутимо. Передо мной лежит простейшая таблица, где я выписал все годы от 1880-го до 1973-го. Две страницы, напечатанные на машинке, заполнены тощей вертикальной линией цифр. Против каждой даты — число людей, родившихся в этом году. Естественно, что для давних дат мы можем найти только количество оставшихся в живых, а не рожденных вообще. Это понятно. К тому времени, когда мы можем проверить, сколько родилось, а сколько выжило, цифровой поток нарастает. Темп нарастания лавинообразен. На тысячу семьсот с чем-то человек в 1973 году прирост составил около семидесяти человек. («Около» — потому что был еще не конец года.) Все это грубо, неточно, но достаточно выразительно. Около пятисот человек, у которых могли быть дети, произвели на свет около семи десятков человек. Из двухсот пятидесяти брачных пар родила каждая третья. Всего этого вполне достаточно, чтобы вопрос о вымирании был похоронен.

Гыданская школа — одна из лучших в Ямало-Ненецком национальном округе. Штат — сорок учителей, число учеников — более полутысячи. История школы начинается в 1935 году.

Чум старика Нымю стоял на Черном мысу в Гыданской губе. Лето выдалось хорошее, рыба сама лезла в сети. Нымю рыбачил каждый год на одном и том же месте, и Черный мыс редко обманывал его. По последнему снегу старик уходил все дальше и дальше на Север, к побережью Ледовитого океана, пока не достигал своего любимого места. Здесь и комара было поменьше, и тальника хватало, и рыба шла хорошо.

Старик пришел с берега, принес десять крупных рыб. Жена положила их на нарты и стала потрошить — делать юколу. Старик уселся рядом чинить снятые сети. Сети были старенькие. Крупная рыба рвала размокавшие, слабые нити. Приходилось каждый день ковырять иглой, чинить прорехи. Сети эти были еще отца Нымю. Отец связал их сам, распустив на нитки кули. Кули привез как-то купец-зырянин. Взял за каждый куль песца. Отец радовался. Два куля надо было на одну сеточку-кормилицу. Даром он получил эти сети.

— Опять мучиться будешь? — спросила жена, когда Нымю растянул сеть на вешалах для юколы, — Чего глаза себе портишь? Тебе же фактории начальник дал сети. Еще даст.

Нымю не ответил. Он внимательно рассматривал прорехи, собирая сеть на поплавки. Потом крикнул в чум сыну Аси:

— Парень, принеси талины!