Навстречу рассвету

С лоцманом не стал спорить даже сам капитан. Слово лоцмана — закон.

Через несколько минут от буксира отвалила моторка, помчалась к баржам. И, словно на радостях, сорвался ветер, засвистел в снастях. Над сопками разгорался закат, высвечивая хищно ощеренные ряды острых скал.

Вечером, подобревший от того, что все обошлось благополучно, капитан рассказывал о себе. Родился он в день, когда праздновалась девятая годовщина Октябрьской революции. В 1937 году отец поехал поработать с Волги на Амур да так тут и остался. Отец был малограмотным разнорабочим, а сын всю жизнь учится. Сначала окончил семилетку, потом, когда уже стал штурманом, поступил в Благовещенское речное училище. Летом плавал, зимой учился. Окончил и успокоился. Да вдруг выяснилось, что программа училища не охватывала программу среднего учебного заведения. Пришлось выпускникам снова засесть за учебники. И получилось, что среднее техническое образование он получал в общей сложности восемь лет. После такой учебной практики вуз уже но казался трудным. Капитан поступил на заочное отделение Новосибирского института инженеров водного транспорта. И успешно окончил его…

Ночью вахтенный матрос растолкал меня:

— Вы хотели сфотографировать восход?

Я открыл окно. За бортом была темнота, плотная, как стена, которую, казалось, можно было даже потрогать. Высунул голову и ничего не увидел. Может, мы не плывем вовсе, а летим где-то в космосе и вокруг только «тьма египетская» и ничего больше?..

— Так восхода-то еще нет, — сказал я.

— Будет, куда он денется, — глубокомысленно изрек вахтенный.

— Чего ж ты меня сейчас-то разбудил?

— А я с вахты сменяюсь.

Против такой «железной» логики, как говорится, не попрешь. Я оделся, вышел на пустую палубу, постоял, ежась от ветра, не зная, куда податься и что делать. Буксир стоял на якоре, развернувшись против течения. И тут я вспомнил, что помимо моего диванчика на свете есть еще одно уютное местечко — машинное отделение. Открыл железную дверь, полез по скользкому трапу в шумное тепло навстречу высоко поднятым масляно блестевшим рычагам шатунов.

Возле машины топтался кто-то медлительный, молчаливый. Он оглянулся, и я увидел сердитое лицо механика Филиппыча.

— Что вам не спится? — спросил он.

— Рассвет скоро… — сказал я. — А вы чего не спите? У вас же целых два помощника да еще машинисты. Углядели бы за машиной…

— Рассвет скоро, — ответил он. — Сниматься будем.

Ясно, у каждого с рассветом были связаны свои интересы.

Механика кое-кто на буксире считал нелюдимым и некомпанейским за открытую неприязнь к спиртному. Однажды, поддавшись общему настроению, я спросил его о причинах этой непонятной для многих неприязни.

— Любить можно женщину, — ответил он, — ну, еще машину, а это… Я не против, можно и выпить, если в свое время и на своем месте…

С того разговора между нами установилось что-то вроде взаимной симпатии. Он разрешил мне спускаться в «свою преисподнюю» и рассказывал о машине. И теперь он заговорил о двух своих котлах, для каждого из которых требуется восемь тонн воды, чистой, профильтрованной через кокс. Как-то походя он рассказал о любопытном методе очистки котлов, применяемом амурскими речниками при помощи чистых вод реки Аргуни.

— Поплаваешь немного по Аргуни — и котлы как новенькие…

Потом он заговорил об экономии мазута при плавании по течению. Обычный расход — семь тонн в сутки, но если не гнать, а только подрабатывать машинами, в полную меру используя быстрое течение, то можно ограничиться четырьмя тоннами…

Я слушал его, уютно подремывая на рундучке, и думал о счастливой доле тех, кто самозабвенно любит машины. Мир им, наверное, кажется одним большим механизмом, где все раз и навсегда взаимосвязано по законам логики и механики. И нет у них мук,_; порождаемых бессилием понять бесконечные сложности взаимосвязей в природе, а тем более в совсем уж порой алогичных человеческих взаимоотношениях. Возможно, я утрировал это деление людей на механиков и немехаников, но все же мне думалось, что железные законы технократии, порождая тоску по простоте и ясности, оказывают нам медвежью услугу — заставляют интуитивно отмахиваться от всего, что на первый взгляд кажется абсурдным. Технология, создав могущество высокой цивилизации, запрограммировала наши мысли, сковала крылья мечте…

Вот до каких «сумбурных» обобщений можно додуматься в полудреме, навеянной уютным теплом машинного отделения и доверительными рассказами о работе пароходных котлов.

С этих «философских высот» меня сбросил резкий гудящий скрип переговорной трубы.

— Филиппыч! — гулко, с металлическим звоном выкрикнула труба. — Как там у тебя? Готовься, уже светает…

Светает! Я мигом выскочил на палубу, увидел туман над водой, белесую муть рассветных сумерек и такое же белесое, бледное, еще не разгоревшееся небо над дальними сопками.

Через несколько минут застучала лебедка, выбирая якорь-цепь, зашлепали плицы, до самых берегов взбаламутив молочную гладь Амура, все чаще замелькали укосины и распорки колес. Караван медленно развернулся и пошел, подгоняемый течением.

— Скоро Кумарский утес, гляди внимательнее, — сказал мне лоцман. — Скала Монашка.

Скала, вздымавшаяся впереди, чуть повернулась — и на фоне серого неба ясно вырисовался профиль грузинки с опущенным лицом. За ней, чуть повыше, показался другой профиль, тоже кавказский, но уже явно мужской, в накинутом на голову башлыке. Пароход прошлепал еще сотню метров, и видение исчезло. Скала выровнялась, совершенно вертикальной гигантской стеной встала над Амуром. Несколько сосен на ее вершине показались снизу несоразмерно крохотными тонюсенькими былинками.

Багровый восход все шире разливался по небу, поджигая редкие тучи, перламутрово окрашивая водную гладь. Оттуда, из багровой дали, показался серый, непривычно прямоугольный пароход, двухтрубный, одноколесный, похожий на тот, что снят в известном фильме «Волга-Волга». Это было, как мне сказали, едва ли не единственное на Амуре китайское пассажирское судно.

Тихий, сонный пароход приближался как видение, и, когда он совсем уже поравнялся с нами, я увидел у борта на нижней палубе нескольких парней, смотревших на нас с молчаливым любопытством. Я помахал им рукой, и они помахали в ответ, приветливо, доброжелательно.

— А чего им обижаться? Нет у них причин на нас обижаться, — сказал Алексеич, догадавшись о моих мыслях. — Уж сколько мы им валили! Наверное, за всю историю Китая никто им столько не помогал, как мы…

Вдруг он привстал, насторожившись: впереди из-за дальнего мыса выплывал встречный буксирный пароход с баржами.

— Теперь надо глядеть в оба, — сказал лоцман. И, заметив мой вопросительный взгляд, добавил — Старые китайские капитаны куда-то поисчезали с Амура, а новые реку плохо знают. По правилам ведь как? Снизу идущее судно должно уступать дорогу тому, что идет сверху. Сверху течение гонит, и с баржами или плотами трудно маневрировать. Мы всегда в таких случаях дорогу уступаем, а они, бывает, прут на створы напрямую, и хоть бы им что.

— Так авария ж может быть, — сказал я.

— Бывают, а что вы думаете?.. Вот, пожалуйста, — вскинулся он и закричал, словно его могли услышать на китайском буксире — Куда, куда отжимаешь?!

В рубку прибежал капитан, встрепанный, невыспавшийся после ночной «капитанской» вахты, рванул рычаг над головой. Душераздирающий звук гудка понесся над водой, над прибрежными утесами.

Баржи с углем, которые тащил китайский буксир, на повороте понесло течением в нашу сторону, и мы все замерли в напряженном ожидании — столкнутся или не столкнутся? Влево отойти было некуда — скалы, справа — китайские баржи. Когда увешанный плакатами с большими иероглифами борт китайского буксира поравнялся с нашим, Алексеич не выдержал, выскочил на мостик.

— Раньше надо было отворачивать, раньше! — закричал он.

— Иду своя дорога! — донеслось с чужого мостика. Голос вроде бы с вызывающими нотками, но в нем явно слышался испуг.

Когда баржи, едва не зацепившись бортами, все-таки разошлись, Алексеич выругался:

— «Своя дорога!» С этой «своей дорогой» можно на мели оказаться!

— А бывало? — спросил я, как всякий журналист, желая послушать рассказы о разного рода происшествиях.

— Всякое бывало, — сказал капитан. Помолчал, вспоминая, и начал рассказывать. Но не об авариях и столкновениях, а о том, как в прежние времена дружно и мирно жили наши и китайские речники, помогая друг другу.

— Бывало, идешь, видишь, плот волокут, — перебил его Алексеич. — Вручную волокут, по-бурлацки. Останавливаемся, кричим, чтобы цеплялись. Как же — друзья ведь…

— Мы однажды пароход «Хейхе» с мели сняли, — продолжал капитан. — В то время названия на судах писались на двух языках — по-китайски и по-русски. Крепко засел, а на нем пятьсот пассажиров. Ночью дело было, дождь хлещет, до берега — сотни метров… Сутки возле китайского парохода провозились, пассажиров к себе брали, уголь перегружали, чтобы облегчить судно…

— Ты про наводнение расскажи, — напомнил Алексеич.

— В наводнение-то, в пятьдесят восьмом году, весь флот был направлен на помощь населению. Я тогда на «Ярославле» старпомом плавал. В тот раз мы целую китайскую деревню спасли, что была против устья Бурей. Накормили людей, перевезли на сопку километрах в двадцати от затопленной деревни. Гляжу тогда, а они все босые, китайцы-то. А были у нас старые рабочие ботинки. Высыпал я их на палубу — разбирайте. Все разобрали, кто даже по две пары…

Так мы и плыли от утеса к утесу, от переката к перекату, разглядывая китайские деревни и русские села на берегах, выискивая среди зарослей береговые знаки: белые — на пашем, левом, красные — на правом. (Так всегда и везде обозначаются берега: левый — белыми знаками, правый — красными). И разговаривали. О плотах и течениях, о правилах судовождения и вообще о жизни, о прошлом, настоящем и будущем этого огромного края.

ТЕЗКА В ЗЕЛЕНОЙ ФУРАЖКЕ

Однако Амур — река пограничная. И пора уже рассказать о тех, кого никак не миновать на границе, — о воинах в зеленых фуражках.

Пограничники, как известно, не любят сюрпризов, они совершенно справедливо усматривают в них нарушения пограничных правил. Поэтому я заранее обговорил с пограничным начальством, что в одном месте, если удастся, сойду на берег и загляну в гости на заставу. Возражений не было. Начальству приходится проверять бдительность несения службы пограничниками, и оно время от времени посылает так называемых «условных нарушителей». В такой роли предстояло выступить и мне.

Когда наш маленький караван выбрался из одной амурской петли и вышел, как говорил лоцман Алексеич, «на финишную прямую» к другой петле, той самой, где мне предстояло высадиться, я пошел к капитану просить моторку. Расчет был простой: вырваться на моторке далеко вперед и, пока буксир с баржами неторопливо шлепает по Амуру да пока огибает очередную петлю, побывать у пограничников.

Выслушав меня, капитан посмотрел на карту, потом на небо, плотно затянутое тучами, потом на мокрую палубу.

— В такую погоду пойдете?

И тут же, словно устрашая, ветер хлестнул по окнам рубки, швырнул в стекло пригоршню мелкого дождя. Погода была как раз такой, в которую хороший хозяин, как говорится… и так далее… Но у меня не было выбора. Высадиться я мог только здесь, и нигде более, и не воспользоваться такой возможностью значило обречь себя на долгие муки сожаления об упущенном.

— Пойду! — сказал я твердо.

Вызванный капитаном, явился Володя с лицом мрачнее неба, потоптался в рубке, спросил:

— Плавать умеете?

— В резиновых-то сапогах? Лучше не надо.

Володя еще постоял, ожидая, не изменится ли решение, и, вздохнув, отправился готовить моторку. А я пошел одеваться. Натянул резиновые сапоги, огромные, выше колен, поверх своей «болоньи» надел капитанский брезентовый плащ, длинный, до пят, с глубоким жестким капюшоном. В таком одеянии, я был уверен, дождь не страшен.

Через четверть часа мы с Володей были в полном одиночестве на изрытом волнами Амуре. Шумел ветер, дождь барабанил по капюшону. Мы мчались по реке, словно утюгом разглаживая волны. Мчались по кромке государственной границы, на километр дальше самой передовой зеленой фуражки. А впрочем, где они были, зеленые фуражки? Сколько я ни всматривался в берег, не видел ни пограничных вышек, ни силуэтов людей. На берегу громоздились только зеленые сопки, они обрывались у воды, выставляя свои острые каменные ребра.

Сопки были одинаковые, как близнецы, но Володя отлично ориентировался в этом однообразии. В какой-то момент он круто повернул к берегу, и моторка зарылась носом в густую траву.

— Точно? Это здесь?

— У нашей фирмы ошибки исключены, — доброжелательно сказал Володя. Прогулка под дождем, как видно, только взбодрила его.

Я вылез на бровку берега, помахал Володе, разворачивавшему моторку. Потом огляделся. Справа высилась пологая сопка, слева поблескивала черной водой болотистая речка. Терпко пахла трава. Крупные ромашки, белые и голубые, тянули свои букеты к самому лицу. Какие-то незнакомые цветы стояли прямо, как большие церковные свечи. Я сломил один цветок, с удовольствием понюхал. И сразу полегчало на душе. Будто очутился вдруг на вечерней московской улице и будто незнакомка, молодая и чистая, прошла мимо в мягком волнующем облачке тонких духов.

Первое, что мне предстояло, — найти тропу. Я помнил наставления пограничных начальников, что мне надо идти прямо по тропе, не сворачивая. Правда, тот человек, который мне это разъяснял, признался, что сам тут не бывал, но у меня не имелось других указаний, а я не считал нужным проявлять самодеятельность. Я не боялся потеряться: с детских лет усвоил, что на нашей границе ничего не теряется, что здесь не то что человек, а и зверь не пройдет и птица не пролетит незамеченными.

Но тропы все не было. Вокруг расстилалась трава и трава, высокая, по грудь, темно-зеленым клином уходила в распадок. Я рассудил, что тропу можно высмотреть, если взобраться на склон сопки. Полез напрямую, удивляясь столь бурной местной растительности. И неожиданно оказался на тропе. Опа походила на зеленое ущелье, по дну которого бежал ручей.

Через минуту я выбрался на более открытое место. Справа и слева на кустах краснели крупные ягоды шиповника. Грузди величиной с тарелку мочили в лужах рваные края своих шляп.

Тропа, извиваясь, вела все выше и выше. Порывами шумели на ветру дубы, березы, осины. На широких болотистых полянах стояли плотные копны кустов. Я протирал очки, все время заливаемые дождем, испуганно таращился на эти кусты, напоминавшие свернувшихся во сне неведомых зверей.

«Для полного комплекта впечатлений мне теперь не хватает только встречи с медведем, — подумал я. — А впрочем, при залитых дождем очках, как его узнать?..»

Вдруг я услышал звук. Не крик человека, не рев зверя, а именно ни на что не похожий звук. Будто кто-то провел железом о железо над самым ухом. Огляделся. Никого и ничего. А дождливая морось совсем уж затянула даль, и ноги стали по щиколотку тонуть в зыбкой черной почве.

«Если встречу медведя, — подумал я, — ударю его фотоаппаратом по носу. Зверя — главное, ошеломить. Ведь никто еще не бил медведя фотоаппаратом…»

«А если он не убежит?» — спросил я себя.

«Тогда я сам убегу. И все равно буду считать себя победителем. Убежать от медведя не так уж и стыдно».

«Есть еще третий вариант (какой-то бес решил, видно, доконать меня скепсисом): если ему не удастся от меня убежать. Тогда — худо. Что я с ним буду делать?..»

И тут я прямо-таки загорелся желанием иметь медвежью шкуру. Сидел бы дома и писал охотничьи рассказы, поставив ноги на шкуру не убитого мною медведя. Не я первый, не я последний…

Вдруг что то мягкое прыгнуло мне на плечо и закричало все тем же страшным металлическим голосом. Убей бог, не помню, как я его стряхнул. Помню только, что потом, вернувшись, разглядел в траве маленького зеленого лягушонка, продолжавшего сердито скрипеть.

Именно после этого я почувствовал как следует, до чего же теплая, прямо-таки душная нынче погода.

Медведя я не встретил, встретил пограничников.

— Руки вверх! — сказал один из них.

— Я свой… Корреспондент…

— Своих мы знаем.

Все было верно. Какой-такой корреспондент будет ходить один под дождем в глухом пограничном лесу? Корреспонденты заранее оповещают о себе и приезжают не иначе как с сопровождающими.

— На заставу мне и надо. Но руки-то хоть не заставляй поднимать, стыдно ведь.

— Идите, идите, тут стесняться некого.

Пограничник, с лычками младшего сержанта на погонах, был широкоплеч, широколиц, большерот — этакий богатырь со старой картинки. Только глаза у него были слишком уж спокойны для богатыря, и где-то в глубине их поблескивала уверенная лукавинка, словно нарушителей границы он встречал не реже, чем прохожих на городской улице.

— Ладно, опустите руки, — сказал он, — вода в рукава нальется.

Я был доволен тем, что меня нашли так быстро.

— Честное слово, корреспондент, — сказал я.

— Ну и ладно, — усмехнулся он, — Значит, вовремя прибыли. И добавил совсем по-другому, озорно — Война войной, а обед по распорядку…

Потом я узнал, что не зря верил в бдительность пограничников: о моем путешествии они знали с первого шага. Оказывается, когда я нюхал цветок на берегу, застава уже строилась, поднятая «в ружье». Когда я мечтал о медвежьей шкуре, другой зверь с поэтической кличкой Анчар нюхал след моих резиновых сапог. И еще оказалось, что мне крупно повезло: задержись я немного на дороге и не миновать бы мне встречи с этой «поэтической собачкой» с глазу на глаз. Я видел ее из окна заставы, когда начальник давал общий отбой. На морде собачки, как мне показалось, было прямо-таки нарисовано, что она страшно разочарована таким исходом дела и сгорает от нетерпения познакомиться со мной поближе.

На заставе все быстро выяснилось. Забрав мои документы, начальник заставы ушел куда-то, но вскоре вернулся и улыбнулся с порога:

— Милости просим. Не часто, а, можно сказать, совсем редко к нам заезжают московские гости. Так что же вас интересует?

Ох уж этот сакраментальный вопрос! Да меня все интересует на такой отдаленной заставе: и как они несут службу, и как живут, и как, обитая в такой отшельнической глуши, умудряются оставаться оптимистами…

— Оставайтесь, — предложил начальник, выслушав мои сбивчивые пожелания. — Пароход пусть себе плывет, а вы поживите у нас хоть недельку. На охоту сходим. Честное слово, не пожалеете.

Я и сам знал, что не пожалею. Знал, что на всю жизнь осталась бы эта «неделька» самым светлым воспоминанием. Но я был запрограммирован на дорогу. Журналисты знают, что это такое, когда ты, как стрела, которую уже выпустили из лука, не можешь остановиться, когда живешь, словно бы не принадлежа себе.

— Тогда начнем с обеда, — снова терпеливо выслушав меня, сказал начальник.

Но и это меня не устраивало. Обед — дело не быстрое. Не для того я добирался сюда, чтобы только и успеть, что пообедать. Потрачу время, а ведь пароход ждать не будет.

— Будет, — успокоил начальник. — Пока пароход доплывет да пока обогнет петлю, будет вечер. А вечером будет туман. И придется вашему «Батуми» становиться на якорь, ночевать возле нас…