Не только память

Много еще видел Шведагон. В 1936 году, когда забастовали студенты университета — это была забастовка, в которой получили боевое крещение будущие вожди национально-освободительного движения, — на склонах Шведагонского холма они проводили митинги, произносили горячие речи. И сюда со всего Рангуна приходили люди с едой для забастовщиков.

А за несколько лет до того рядом со Шведагоном умер старый монах по имени У Визара. Его смерть привлекла больше внимания, чем смерть любого другого человека в Бирме. За последними днями монаха следил весь мир. Сто шестьдесят дней У Визара не принимал пищи, требуя свободы для своей страны, и умер от голода. Рядом со Шведагоном стоит памятник ему, и приезжающие делегации возлагают к его подножию венки из красных роз.

Потом, в 1942 году, японские самолеты совершили первый налет на Рангун. Был светлый, солнечный день, и многие рангунцы вышли на улицы посмотреть на воздушный бой японских и английских истребителей. Бой вскоре кончился, и японские бомбардировщики начали безнаказанно посыпать бомбами людные улицы. С холма Шведагона был виден дым, поднявшийся столбом над городом. Английские врачи и сестры к тому времени уже убежали из обреченного Рангуна, и только добровольцы из бирманских дружин до ночи перевязывали раненых.

А еще через два года под Шведагонским холмом, там, где теперь стоят молодые деревья Парка Сопротивления, собрались на последнее совещание бирманские офицеры и представители партизан. В ту ночь решено было начать всеобщее восстание против японских оккупантов. Возглавил это восстание двадцативосьмилетний генерал Аун Сан.

Видел Шведагон, как победителями вошли в Рангун колонны повстанческой армии, как вернулись вслед за ними английские полки, и слышал, как на стотысячном митинге у Шведагонского холма генерал Аун Сан сказал, что если англичане немедленно не дадут Бирме свободу, то бирманский народ получит ее сам, с оружием в руках. И еще видел Шведагон, как через весь город тянулась похоронная процессия. Хоронили генерала Аун Сана и министров Временного правительства, убитых летом 1947 года врагами свободы.

А 4 января 1948 года, в четыре часа утра, над Рангуном загремел салют — Бирма, хоть и дорогой ценой, вернула себе независимость, Навсегда.

Вот что видел Шведагон — самая большая в мире пагода, построенная бирманцами много веков назад.

* * *

Наша «Волга» проезжает мимо Шведагона и по зеленым улицам идет на север. Машины встречаются редко — это в основном большие грузовики, груженные живностью, бананами, арбузами; они спешат на многочисленные базары Рангуна.

Проезжаем мимо большого щита. Гостиница «Инья-лейк». Неоновая надпись еще не потушена.

— Знаешь, — говорит мне Лев, — скоро должен приехать Андреев. Архитектор. Он теперь президент Общества советско-бирманской дружбы, приедет на конгресс общества. Ему, наверно, интересно будет посмотреть на свое детище.

Детище похоже на белый теплоход. Гостиница получилась легкой, светлой и просторной. И еще — прохладной. Даже в самую жару туда залетает ветер с озера. В гостинице больше двухсот номеров, и, конечно, уже никто не отрицает, что она — лучшая в Бирме и одна из лучших в Азии.

Забегая вперед, надо сказать, что к весне приехал архитектор Андреев — отец гостиницы. Он пошел в свой номер на третьем этаже и исчез. Пора было ехать в посольство, газетчики ждали интервью, а Андреева нигде не могли найти. И, только обогнув здание, я случайно углядел вдали под грибком над озером знакомую фигуру. Виктор Семенович не заметил, как я подошел. Он сидел, положив на колени фотоаппарат, и смотрел на шестиэтажную красавицу.

— Любуетесь? — спросил я.

— Нет, не то. Я построил много домов, разных, были лучше, были неудачные. Но сначала я их представлял себе, видел, какие они будут, потом работал. Знаете, очень трудно угадать, что увидишь в жизни, то есть каждый раз, когда я наяву вижу то, что прежде прошло передо мной в десятках вариантов — в эскизах, перспективах, рабочих чертежах, я немного удивляюсь. Вот не предполагал, что буду смотреть на гостиницу с этой точки, что за зданием будут видны вон те большие манговые деревья. И яхты на озере.

Андреев вдруг замолчал. Потом улыбнулся и добавил:

— А все-таки нельзя было так красить опоры. Прибавляют тяжести. Спорил я со строителями, но пришлось тогда уехать, и они сделали по-своему. Мы, архитекторы, без строителей жить не можем, строители, что бы они ни говорили, тоже без нас вряд ли обойдутся. А вот всю жизнь ругаемся.

И я очень в этот день завидовал архитектору Андрееву. Пусть неудачно покрашены опоры. Столицу Бирмы украшает здание, которое придумали и сделали Виктор Семенович и его друзья — архитекторы, конструкторы, строители.

* * *

Еще несколько километров — и аэропорт Мингаладон. С этой точки начинается знакомство с Бирмой, и именно тут, когда открывается дверь самолета и, шагнув на ступеньку лестницы, впервые вдыхаешь тяжелый с непривычки, густой бирманский воздух, ты говоришь ей: «Здравствуй».

А поле аэродрома и здание аэропорта хоть современны, хороши, но в общем безлики. Над аэропортами всего мира висит какое-то проклятие одинаковости. Наверно, это потому, что самолеты делают одно и то же, куда бы они ни прилетали. Сначала самолет наклоняется, и навстречу ему наклоняется земля и показывает одинаковые сверху крыши домов. Потом он долго катится по бетонным дорожкам — будь то Рангун, Дели или Аддис-Абеба, затем на его пути появляется бесстрашный человек с флажками в руках; самолет бросается на человека, будто хочет изрубить его винтами, но, не доехав трех метров, встанет, взревет моторами и остановится. Приехали.

В первые полчаса ты не очень-то обращаешь внимание на архитектуру аэропорта. Я не говорю про Орли или другие чудеса строительного искусства. Я говорю про такой аэропорт, как Мингаладон, — большой обычный аэропорт. Ты проходишь таможню и иммиграционный контроль, предъявляешь свидетельство о прививках, отвечаешь на вопросы земляков…

Потом осмотришься. Когда сам приедешь в Мингаладон встречать или провожать своих, разглядишь на досуге сказочные фрески художника У Ба Джи на стенах зала и оценишь размеры зала внутренних авиалиний.

Давно осмотрелись и привыкли к Мингаладону и мы. Он — порожек, за который переступают твои друзья, поднимаясь по трапу в аэрофлотский ИЛ; порожек, за который и ты когда-нибудь переступишь и полетишь обратно, к своей обетованной земле, где первая остановка называется Ташкент.

Но нам еще не скоро переступать порог. Мы проезжаем мимо знакомых ангаров и продолжаем заниматься своими делами. Теми, что всегда одолевают в начале пути. Я пересчитываю нашу кассу — если взяли мало, еще успеем вернуться, потом заряжаю кинокамеру, одолженную нам на время путешествия. Лев еще раз проверяет, нормально ли работает правая фара. Вроде все в порядке.

Осиновым лесом потянулись слева каучуковые плантации. Деревья потеряли листья, и лес кажется прозрачным и доступным. В нем нет подлеска, нет густых кустов и злых колючек. Каждое дерево надрезано, на каждом висит жестяная банка, куда лениво стекает густой белый сок. В Бирме много плантаций каучука, особенно на юге страны — на узкой полосе Тенассерима. Бирма даже экспортирует некоторое количество каучука.

Потом каучуковый лес кончился, и через несколько минут машины поравнялись с серой колоннадой. Перед ней гранатный пятиметровый крест. Это английское военное кладбище. Двадцать шесть тысяч человек похоронены под гранитными плитами. На каждой — бронзовый герб полка, имя, чин, возраст и дата смерти. Солдаты погибли во время второй мировой войны, и все они были солдатами британской короны. Полки шотландские, австралийские, новозеландские, мадрасские, бомбейские, западноафриканские… На бирманской земле несколько таких кладбищ. В Рангуне, рядом с зоопарком, большое кладбище — там лежат чиновники и офицеры, чей прах по той или иной причине не увезли в Ланкашир или Чешир. В бирманской земле погребены исполнители божественной воли Великобритании — красные мундиры, мундиры хаки, черные смокинги и сутаны миссионеров. Но нет среди них тех, кто приказывал идти на Восток — к пагоде Моулмейна и в Мандалай. Для тех нашлось место на более респектабельных кладбищах, в семейных склепах под вязами «доброй старой Англии».

Мы минуем кладбище, безлюдное, чистое, подметенное. За ним начинаются деревни. Каждая — в зелени, в тени манговых деревьев, в каждой — монастырь на окраине, тоже тенистый, с пальмами тодди и небольшим прудом. На домах монахов сушатся оранжевые тоги. Между деревьями рисовые поля, разделенные канавками для воды и валиками подсохшей земли. Поля клетчатые, как шахматная доска. На некоторых рис уже убран, и серая земля смотрит сквозь стерню, на других еще гнутся желтые колосья. Разные колосья — два поля рядом, но на одном рис выдался густым, тяжелым, обильным, а на другом колосья редки и худосочны. Разные сорта риса, разные хозяева, разный уход.

До самого последнего времени, а в какой-то степени и сейчас, бирманские крестьяне — беднейшая часть населения. В войну из Бирмы сбежали индийские ростовщики-четтьяры, но некоторые вернулись обратно с англичанами, а других заменили свои, бирманские, помещики и ростовщики, но лучше от этого не стало. Каждый год десятки тысяч акров земли переходили за долги помещикам и ростовщикам, и крестьяне становились батраками, часто на своих же бывших участках. Куда пойдешь жаловаться, если и в правительстве помещики, и среди чиновников, которые должны осуществлять земельную реформу, оказывать помощь крестьянам, тоже немало помещиков или родственников и друзей помещиков.

Главная сила в хозяйстве — пара волов или буйволов и соха. Редко у кого плуг. Только-только управиться с обработкой своего клочка земли. Ведь рис — трудоемкая культура: и рассаживать, и полоть его надо. А к тому же бойся наводнения и сильных ливней, бойся засухи, бойся вредителей.

Реформы, обещанные правительством, застревали где-то в переполненных папками пыльных комнатах управлений и министерств. Планы, которые включались в толстые ежегодники, не выполнялись, изобилие и процветание оставались на бумаге. Да и что говорить — в стране было немногим больше трехсот тракторов, из них некоторые изношены так, что не могло быть речи о ремонте.

И не хватало воды. Ее и сейчас не хватает. Старые ирригационные системы не справляются с требованиями сегодняшнего дня, а новых недостаточно, и потому много еще пустырей и залежей там, где могли бы расти рис, арахис, сахарный тростник, табак, — если бы была вода.

И вот в марте 1962 года к власти пришло революционное правительство. Члены его хотели перемен, хотели сдвинуть с места застрявшее сельское хозяйство, помочь крестьянам. Началась помощь с того, что новые министры, новые руководители департаментов решили познакомиться с крестьянами, послушать их, узнать их мечты и чаяния.

Это не была очередная кампания с щедрыми речами, речами, которые легко произнести и еще легче забыть. Сто тысяч крестьян съехались в начале года на собрание в Сагайн. В президиуме были крестьяне, выступали крестьяне. Генерал Не Вин и члены Революционного совета сидели в первом ряду на всех дискуссиях и слушали. Впоследствии генерал Не Вин признавался, что он не представлял себе полностью всей тяжести положения крестьян Бирмы, пока не побывал на собраниях, не поездил по деревням. Стало ясно, что если в деревне ничего не изменится, то придется отложить в долгий ящик надежды на развитие страны.

Надо было найти новые формы, новые пути развития сельского хозяйства, заинтересовать крестьян, заставить их поверить в искренность и решимость правительства модернизировать и механизировать сельское хозяйство. Для всех этих мер надо было изыскать средства, и, наконец, надо было немедленно хоть немного облегчить положение крестьян. И вот в день бирманского Нового года, в апреле 1963 года, Революционный совет публикует два закона. Первый — о защите прав крестьян. По этому закону помещикам и ростовщикам запрещено отнимать у крестьян за долги землю, орудия или продукты его труда. По второму закону право сдачи земли в аренду переходит от землевладельцев государству в лице крестьянских земельных комитетов.

Но остается большая армия безземельных крестьян, батраков. Что делать с ними? Все это связано и с другой проблемой — с проблемой выбора пути развития сельского хозяйства. Правительство начало кампанию по кооперированию в деревне. Безземельные крестьяне легче идут на эту незнакомую мелкособственнической Бирме форму жизни. Им не за что держаться, нечего терять, не в чем сомневаться. Специальным законом правительства были организованы первые кооперативные деревни. Кооперативам выделили землю, ссуды, тракторы. Первые такие деревни уже существуют. И в обычных деревнях понемногу развивается кооперирование. Об этом разговор будет дальше, когда мы приедем в Мандалай на машинно-тракторную станцию к У Эй Мауну.

Но где достать деньги для всех этих мероприятий, как обеспечить крестьян ссудами, удовлетворить их нужды? Как вообще развивать экономику в стране, где большая часть банков — частные и иностранные — не заинтересованы в помощи правительству и порой даже саботируют его мероприятия? Как развивать экономику страны, не распоряжаясь ее финансами?

В феврале 1963 года бирманское правительство национализировало все банки страны. Операция по национализации была проведена быстро и решительно. В час дня ко всем банкам подкатили грузовики с солдатами, солдаты окружили здания банков — самые массивные и вместительные в Рангуне, и представители правительства вошли в их широкие двери.

Операция подготавливалась тайно. И не без оснований. Даже за один день банки успели бы перевести за границу такие суммы, что это оказалось бы весьма чувствительным ударом по экономике.

В первые же дни после национализации были опубликованы интереснейшие данные. Оказалось, что иностранные и частные банки получали ежегодную прибыль в размере 40–50 пья на каждый джа (кьята) вложенного капитала (в бирманской монете джа — 100 пья; джа равен примерно 20 копейкам).

Национализация дала правительству возможность распоряжаться рапсе недоступными деньгами, запасами, лежавшими без пользы для Бирмы в банках. И львиная доля этих средств пошла на ссуды крестьянам, на финансирование сельскохозяйственных объектов.

* * *

Город Пегу. Древний город, окруженный невысокими холмами; каждый из них хранит развалившуюся пагоду или храм. Сразу за городом мы попали в затор. Узкое шоссе было забито джипами, громоздкими, допотопными автобусами, грузовиками, велорикшами, пролетками — все ехали, вернее, старались ехать в одном направлении, туда же, куда и мы, — на север.

— Пагодный праздник? Футбольный матч между сборной Пегу и Таунгу? Приземлились марсиане?

Мы разыскали в столпотворении белую каску полицейского. И тот, подивившись нашей наивности, объяснил словоохотливо и снисходительно:

— Праздник уборки риса. Не слышали никогда? Видно, в первый раз в Бирме. Весь город там. Сам бригадир Тин Пе только что проехал. И еле-еле пробрался. А вам придется подождать. Если хотите, можете пройти пешком. А то все равно пробираться часа два. Не меньше.

Мы решили воспользоваться советом и оставили машину.

И сразу нас подхватил поток людей. Легкая желтая пыль висела над обочинами, но она не скрывала буйного веселья бирманских красок. Бирманцы одеваются ярко; по сравнению с рангунской улицей московская покажется серой и скучной. В Бирме любое собрание или шествие кажется похожим на выставку вятской игрушки. Много белого. Белые цветы в волосах у девушек, белые рубашки мужчин, белые или очень светлые блузки женщин. Но юбки — и мужские (лоунджи), и женские (тамейн) — всех цветов радуги. Правда, мужские посдержаннее, часто клетчатые, как ковбойки, иногда переливчатые, как майские жуки. Женские — синие, желтые, красные, лиловые, розовые с серебряными и золотыми цветами, с пестрыми узорами. Каждая школа имеет свою форменную юбку. Рангунская образцовая — синюю, школа Мьома — зеленую, Центральная женская — малиновую. И под стать одежде яркие краски встречают тебя в любой пагоде: пагода белая с золотом, но ее обязательно окружают другие постройки, выкрашенные в самые яркие цвета. Раскрашены и скульптуры, и чинте, и охранители пагод, и среди всего этого красочного столпотворения не спеша бродят монахи, одетые в ярко-оранжевые тоги, и монашенки в розовых тогах с малиновыми или пурпурными накидками. А над всем этим яркое солнце. Уж если светит, то во всю мочь, а если идет дождь, то идет так сильно, что в мгновение ока смывает всю пыль. Но краски становятся только ярче. Вся природа Бирмы участвует в создании этой красочной симфонии: деревья цветут так, что не видно листьев, в лесу летают синие птицы и зеленые попугаи, маленькие корольки с золотыми коронами вьют на баньянах гнезда, похожие на груши, бабочки размером в две ладони кажутся выдумкой трехлетнего мальчишки, которому дали краски. И, глядя на все это, понимаешь, что ничего удивительного нет в любви народа к ярким цветам, — по-другому в Бирме и быть не могло.

Чем ближе к полю, на котором проходил праздник, тем гуще толпа. Кончились последние деревья окраин Пегу и с ними спасительная тень. А впереди в пыли показались неясные очертания огромной фигуры. Только минут через десять, подойдя поближе, мы поняли, что над полями стоит многометровый фанерный крестьянин с серпом в руках. Там, за крестьянином, и проходил праздник уборки риса.

Еще десять минут медленного шествия под солнцем, и мы попали под длинный навес. Навес окружал рисовое поле. Вернее, участок поля размером в три футбольных. По этому участку прокосили прямые дорожки, так что перед зрителями была шахматная доска, каждая клетка которой — сто квадратных метров.

— Начинаются полуфинальные соревнования на личное первенство Нижней Бирмы, — сказал диктор. — Вызываются команды Пегу, Таунгу, Ньяунлебина, Во, Шведжина…

На ближние к нам делянки вышли участники соревнований, каждый с длинным серпом в руке. Серьезные, окруженные болельщиками и подбадриваемые земляками на трибунах. За каждым участником шел капитан команды с флагом того же цвета, что и лоунджи участника.

Свисток. И замелькали серпы.

Я не раз видел, как работают крестьяне. Целый день на солнце, целый день согнувшись каждый пучок рисовых колосьев надо снести с поля, связать в снопы — труд тяжелый и подчас презираемый горожанами.

Как взволновались крестьяне, когда представители нового правительства предложили им показать свое искусство в том, в чем никто не хотел видеть искусства. И крестьяне с радостью откликнулись на предложение. На соревнования приходили люди со всего района, как на большой праздник, целыми деревнями. И тут же работники министерства сельского хозяйства устраивали выставку земледельческой техники, потребительские кооперативы открывали свои лавки, в промежутках между соревнованиями выступали певцы, танцоры. Крестьяне видели на соревнованиях членов правительства, которые вместе со всеми болели за команды из своих мест и сами передавали победителям ценные призы.

Первый из участников, в красной юбке города Во, бросил последний сноп. Судья придирчиво потряс снопы, чтобы убедиться, хорошо ли они связаны, и капитан команды из Во высоко поднял красный флаг. На трибуне справа запели веселую песню, два размалеванных клоуна выскочили на арену и начали плясать, изламывая руки и на ходу сочиняя весьма обидные частушки про шведжинцев, представитель которых еще только заканчивал жатву.

В общем план первого дня путешествия был сорван, но мы не жалели. Уйти с поля было невозможно. После одиночных соревнований начались парные, и мне надо было обязательно досмотреть, закончит ли первой тоненькая девушка из Ньяунлебина со своим напарником (они кончили третьими), а Лев встретил знакомого журналиста родом из Пегу и совершенно необоснованно заявил, что пегуанцы победят в командном зачете. Пегуанцы не победили. Но тут начались соревнования на воловьих упряжках — кто быстрее проедет вокруг поля, соберет снопы, погрузит их, отвезет на двести метров и сложит в аккуратный стог. В соревнованиях снова участвовала та девушка из Ньяунлебина… Короче, мы выехали из Пегу, когда начало темнеть. Пришлось заночевать в Летпадане.

МАТУШКА ИРАВАДИ

Почти до самого Прома дорога идет берегом Иравади, прекрасной, широкой бирманской Волги. И как о Волге складываются у нас песни и сказки, как Волга встречается почти на каждой странице учебника истории, так и Иравади — река главная, священная, матушка Иравади. По ней шли на юг бирманские племена, и страна открывалась перед ними, на ее берегах построили первую бирманскую столицу и на ее же берегах — столицы последующих царств.

Сто лет назад по Иравади поднимался маленький пароходик с длинной тонкой трубой. Ожесточенно стучали по желтой воде лопасти колес, борясь с течением, и перед пассажирами медленно разворачивались холмы, увенчанные пагодами и пагодками, — на правом берегу, рыбачьи деревни — на низком левом. Среди пассажиров был один, длиннобородый, высокий, с залысинами. Он недавно приехал с Запада и уже был хорошо известен ученым и монахам Рангуна, слух о его прибытии обгонял неспешный пароходик, и в Мандалае его ждали мудрые саядо — настоятели монастырей, хранители бирманской учености.

Звали путешественника Иван Павлович Минаев, был он русский, из Петербурга, и считался одним из лучших в мире специалистов по восточным языкам и восточной философии. Минаев объехал всю Индию и наконец смог осуществить давнишнюю мечту — попасть в Бирму, страну неизведанную и далекую, но нельзя сказать, чтобы совсем неизвестную в России.

Если потратить несколько дней и просмотреть подшивки старых журналов, поискать в библиотеках воспоминания русских путешественников, то обнаружится любопытная картина. Оказывается, Россия проявляла значительно больше участия к Бирме, чем могло бы казаться. Топ здесь задавало не царское правительство, а российская общественность.

Первые контакты были случайными — попадали в Бирму купцы, да и то не задерживались подолгу — их целью была Индия. Возможно, побывал здесь Афанасий Никитин. Правда, прямых указаний на это нет, но в своей книге «Хожение за три моря» Никитин пишет о государстве Пегу, рассказывает, чем там можно торговать.

А вот уже наверняка посетил эту страну грузинский путешественник Данибегашвили в конце восемнадцатого века. Был он представителем грузинского царя Ираклия в Индии, а оттуда приехал в Бирму. В Пегу путешественника ожидало неприятное приключение. Пошел он в доки посмотреть, как строится корабль для бирманского короля, там было грязно, и он ступил на единственную сухую доску, которая вела к кораблю. Тут его схватили стражники. Оказалось, что доска предназначена только для короля, а прочим ходить по ней строго запрещено. Данибегашвили ждало суровое наказание, но, к счастью, вмешались друзья, которыми он обзавелся в Бирме, и все кончилось благополучно. Следующее приключение оказалось куда более печальным. Данибегашвили отправился обратно в Калькутту на небольшом корабле, из тех, что ходили между Индией и Бирмой дважды в год во время муссона, когда направление ветра постоянно. Но в Бенгальском заливе корабль попал в летний шторм и пошел ко дну. Путешественник и трое его товарищей высадились в лодку и только после четырех дней борьбы с морем без воды и пищи добрались до араканского берега — западного побережья Бирмы. Еще день они плыли вдоль берега и никак не могли причалить — к самой воде подходил мангровый лес, нигде не было ни тропы, ни поляны. Наконец они попали в устье неизвестной реки и по ней добрались до рыбацкого селения.

Вернувшись на родину, Данибегашвили узнал, что Грузия вошла в состав России, путешествие его окончилось в Москве, где он издал книгу о своих странствиях. Ведь тогда даже путешествие в Индию занимало годы, а «заезд» в Бирму удлинял его еще на год. Данибегашвили оставил подробное описание Пегу и Рангуна, где предугадал печальную судьбу Бирмы. Он писал, что Англия зарится на бирманские богатства и надеется со временем прибрать их к рукам.

Интерес к Бирме особенно возрос в 1825 году. Тогда о ней узнали многие. О Бирме писали в журналах и газетах, говорили в салонах и на улицах. В этом году, окончив покорение Индии, англичане напали на Бирму, захватили Рангун и водрузили свой флаг на платформе Шведагона. Но полностью покорить Бирму тогда англичанам не удалось. Понадобилось еще пятьдесят лет и две войны, чтобы соскрести бирманское государство с карты мира.

Отношение русских к Бирме можно понять хотя бы из того, что печаталось тогда в «Русском инвалиде»: «Бирманцы отважны, трудолюбивы, веселы, одарены большим присутствием духа, жадны к знаниям, честны по отношению к иностранцам… Англичане не могли смотреть без зависти на независимость соседей своих, бирманцев, и соревнование в торговле с ними превратилось в неприязненное отношение». А журнал «Азиатский вестник» писал в те же дни: «Из всех стран на земном шаре, в которых образованность и искусства оказали знатные успехи, менее прочих известно государство бирманское. Уже по сообщениям португальцев можно судить, до какой степени величия и образованности достигали народы, коих потом несправедливо почитали пребывающими в дикости… Бирманцы любят музыку, чрезвычайно уважают поэзию и имеют своих изрядных поэтов».

Во время Крымской войны, как сообщают современники, предпоследний бирманский король Миндон каждый день требовал сообщений с театра военных действий. Он надеялся, что русским удастся победить англичан, а тогда появится возможность вернуть Бирме отторгнутые области. Однако этого не случилось, громоздкая военная машина царизма была разгромлена, и вместе с ее разгромом рухнули надежды бирманского короля.

Но и после этого даже официальные представители российского правительства не раз подчеркивали симпатии России к Бирме. В 1875 году министр иностранных дел Горчаков, выражая благодарность бирманскому правительству за гостеприимство, оказанное русскому путешественнику Ушакову, писал: «Надеюсь, что русские, которые в будущем посетят Бирму, найдут там такой же сердечный прием. Мы же обещаем полную взаимность с нашей стороны в отношении подданных Его Бирманского Величества, которым случилось бы приехать в Россию».

1876 год. Человек, в европейской одежде стоит на вершине мандалайского холма. Далеко вниз убегают ступени бесконечной лестницы; на плоской равнине между Иравади и лесистыми горами лежит последняя столица бирманского королевства. С холма хорошо виден квадрат дворца и лента воды вокруг него. Фамилия человека Пашино. Он приехал в Бирму ненадолго, но задержался там. По собственной воле. Он встречался с бирманскими вельможами, чиновниками, рассказывал о России, о других странах Европы, советовал развивать судоходство, торговлю с Китаем… Король Миндон решил сам принять русского путешественника и побеседовать с ним один на один, в неофициальной обстановке. Говорили они долго — о Бирме, о России, о том, как трудно бирманскому правительству, не имея никакой поддержки извне, противостоять все растущим требованиям англичан, которые так и ждут малейшего предлога, чтобы перейти в новое наступление на остатки независимой Бирмы. В конце беседы король Миндон приказал принести свою любимую книгу. Удивлению Пашино не было предела — перед ним оказалось аккуратно переписанное на пальмовых листьях «Жизнеописание Петра Великого».

Но Миндону не удалось сделать того, что смог сделать Петр. Было поздно. Дни Бирмы были сочтены в зябких комнатах на Даунинг-стрит. Это понимали и те русские, которых волновала судьба бирманского государства, беспомощного перед могучей Британской, империей. Менделеев встретился в Париже с бирманским министром Ман Шве, который объезжал Европу в тщетной попытке найти союзников среди европейских держав, и великий химик обратился с письмом к российскому правительству, в котором просил помочь бирманцам. Его поддержал востоковед Венюков: «Бирма еще не вполне уничтожена, и это приводит англичан к настойчивому желанию покончить с ее самостоятельностью как можно скорее». И профессор Гиляров-Платонов писал: «Англичане давно стремятся забрать в свои руки всю Бирманию, и нам желательно… сообщить тамошнему двору, что Россия желает Бирмании всего хорошего, желает, чтобы она возвратила себе свое приморье». И много было таких писем, обращений к царю, к правительству. Совсем не все равно было русским, как сложится судьба очень далекой Бирмы.

Под давлением общественного мнения царское правительство собралось наконец установить дипломатические отношения с Бирмой. В 1885 году было решено направить в Мандалай с дружественным визитом военный корабль. Но пока снаряжали корабль, подбирали дипломатов и взвешивали все возможные ответные шаги Великобритании, англичане двинули войска на север, и в 1887 году бирманское королевство перестало существовать.

И вот в те дни, когда британские солдаты в красных мундирах лесными клопами заполнили «дорогу на Мандалай», прошли по гнутым каменным мостам к стенам мандалайского дворца, когда последний бирманский король, молодой Тибо, ехал под сильной охраной в ссылку, а солдаты выковыривали рубины из спинки королевского трона, в те дни в Мандалай приехал Минаев.

Пароходик, поднимаясь по Иравади, миновал храмы Пагана и подходил к Мандалаю. Минаев писал в своем дневнике: «Мне кажется, что я на Волге, и эти деревушки — русские поселки, а зонтики пагод — православных храмов золоченые макушки… Смотришь и начинаешь разуметь, зачем сюда забрался западный человек. Ведь кругом золотое дно». Минаев никогда не был кабинетным ученым. Он много поездил по свету, совершил три путешествия в Индию, и на всех своих путях он сталкивался с крушением древних царств, с красными мундирами английских солдат и фраками британских чиновников. Ученый был достаточно известен во всем мире, и нельзя было его полностью игнорировать, но поведение Минаева часто не только шокировало, но попросту злило новых хозяев Индии и Бирмы — Минаев не скрывал, что предпочитает общество коренных жителей тоскливым, чинным приемам у генерал-губернаторов и вице-королей.

Русский ученый весьма решительно выбрал позицию, она была непроанглийской, и ни на какие компромиссы он идти не собирался. А обстановка победного угара, обстановка тех лет, когда клались последние кирпичи в громоздкое здание Британской империи, когда королева Виктория не без основания считала себя сильнейшим, могущественнейшим монархом в мире и подданные ее величества пола-тали, что им позволено все, эта обстановка тяжело действовала на Минаева. «Мне не спалось в ту ночь, — пишет он в дневнике по пути в Мандалай, — всю ночь мне снился рыжий офицер, сожалеющий о том, что англичане недостаточно жестоки к бирманцам». Порой у Минаева вырывались куда более едкие слова, слова умного человека и внимательного наблюдателя: «Гемпширский солдат натра бил сбережений, накупил себе пони, имеет капитал в «Сейвингс банк», разъезжает на собственном коне и негодует, что бирманец стреляет в него из-за куста. Он может грабить и палить в бирманца из снайдера, но бирманец должен покориться и не быть строптивым. Он не смеет отстаивать свою независимость и готовить британцу ряд неприятных стычек в наступающие жаркие дни». А Минаев, верил, что жаркие дни придут.

Он бродил по обширным полянам между королевски ми дворцами, перешагивая через поломанную мебель и грязные, втоптанные в пыль книги из библиотеки.

Книги. Он не мог относиться спокойно к судьбе бирманской культуры. Он отыскал главного библиотекаря королевства — больного старика, и несколько вечеров они просидели, разбирая завалы разрозненных текстов, написанных на пальмовых листьях. Солдаты искали в библиотеке драгоценности и, не найдя ничего, вымещали досаду на хрупких книгах.

С утра Минаев уходил в потрепанные войной обширные мандалайские монастыри и, усевшись на циновке, часами спорил с мудрыми учеными о грамматике языка пали, о происхождении пагод Пагана.

— Мы просим вас не уезжать из Бирмы, — сказали ему саядо, когда Минаев пришел прощаться. — Нам теперь очень нужны ученые люди. Вы будете учить наших студентов мудрости древних языков и мудрости нового мира.

Но, к сожалению, пора было возвращаться домой. И он уехал сначала в усмиренную Индию, оттуда через Европу — в Петербург. И был Минаев одним из последних русских, побывавших на берегах Иравади. Британские власти не видели никакого смысла в том, чтобы допускать в Бирму нежелательных иностранцев. И тем более после 1917 года. Слухи о России, а потом о Советском Союзе проникали в Бирму кружным путем, через Китай, через Индию. Переводы работ Ленина, провезенные контрабандой из Лондона, рассказы моряков о том, что происходит в СССР, — все это находило пути к бирманцам, помогало им бороться за свободу. Но Иравади снова увидела русских людей только через полвека, когда Бирма стала самостоятельной и добилась права самой выбирать себе друзей.

* * *

Машины начинают чаще встречаться на шоссе, чаще поднимается пыль от упряжек волов и буйволов, бредущих по обочинам. Скоро большой город Пром — один из десяти крупнейших городов Бирмы. Правда, по-настоящему крупный город в этой сельскохозяйственной стране только Рангун. В нем живет около миллиона человек. В Мандалае — тысяч двести. За исключением десяти-двенадцати городов, в которых население исчисляется десятками тысяч, бирманские города малы и тихи. Часто неизвестно, где кончается деревня, где начинается город, — те же легкие деревянные дома на промазанных креозотом столбах, а за густыми деревьями и бананами не видно, есть ли другие улицы кроме той, по которой едешь.

Пром — другое дело. В нем есть главная улица с белыми двухэтажными домами, по нему бегают трехколесные оранжевые такси, и, переезжая главную улицу, громко пыхтят старые паровозы.

Я так и не смог выяснить, почему Пром именуется «Промом». Бирманцы зовут его «Пьи», а слово «пром» ничего не значит на бирманском языке. Вообще-то почти все названия бирманских городов произносятся неправильно: их переврали англичане или еще португальцы. Рангун, как я уже писал, должен был бы произноситься «Янгон», и тогда обнаруживается значение этого названия. Молмейн — третий по величине город — называется на самом деле Моулмьяин, Бассейн — Патей. Но эти искаженные названия за годы английского владычества нашли путь на географические карты и стали так называемыми традиционными названиями. И сами бирманцы, если говорят по-английски, называют Янгон Рангуном и Патей — Бассейном. В названии «Пром» иностранное словотворчество зашло так далеко, что нет никакой надежды найти его первооснову.

Деревни Бирмы не подверглись переименованиям. Так и называются, как тысячу лет назад. И каждое название обычно закреплено соответствующей легендой и авторитетом местного духа — ната. В каждой деревне, в каждой реке и даже во многих домах есть свой нат. Я помню, году в пятьдесят восьмом мы снимали новые помещения для советских строителей. В одном доме, куда мы приехали по объявлению, с нас. запросили вдвое меньше, чем обычно берут за аренду такого дома. Мы поинтересовались: почему так, и получили смущенный ответ — здесь очень настырный, шумный нат, и никто не соглашается жить в этом доме. Были англичане — сбежали через месяц, поселились итальянцы — тоже недолго выдержали. Вот и приходится уступать за полцены.

Мы согласились снять этот дом. Кто-то сказал тогда, что, может, не стоит говорить нашим товарищам о нате. Все-таки дом на отшибе, будут всякие печальные мысли в голову лезть. Но потом решили сознаться. Строители отнеслись к известию с достаточной долей юмора. Так был брошен вызов жестокому нату. И нат отступил. Говорят, он несколько дней старался громко ходить над потолком, но никто не обращал на него внимания, и он сдался — исчез. Строители благополучно прожили два года в «доме с привидениями».

Вернемся в Пром.

Мы остановились в доме для приезжающих, и, пока древний старик в потрепанной солдатской форме натягивал пыльные москитные сетки над кроватями, я спустился вниз, к машине. У машины стояли два бирманца, оба темнокожие, коренастые.

— Вы из Советского Союза?

— Да.

— Здесь неподалеку, за углом, сегодня собрание бирмано-советского культурного общества. Вы не смогли бы прийти? Через час. Мы были бы очень рады. Мы много читали о Советском Союзе, получили из Рангуна кинофильм про звездных братьев, и нам хотелось, чтобы кто-нибудь из русских был на нашем собрании.

Через час мы пришли в одноэтажный дом на берегу Иравади. Этот дом по очереди используют для собраний разные политические партии и организации. Сегодня он принадлежал бирмано-советскому обществу. Просторная комната. Портрет Аун Сана над длинным столом. Воробьи ворошатся под крышей. На складных стульях сидят члены общества; их много — ни одного свободного места. Большинство — такие же усталые люди, темнокожие и коренастые, как и те, кто нас пригласил. Это рабочие речного порта, рисовых мельниц, джутовой фабрики.

Вот такие люди — паши самые главные и верные друзья в Бирме. Для того чтобы пойти на собрание, многим пришлось добираться издалека, из окрестных деревень и пригородов после трудного жаркого дня. И никто их сюда не тянул, они сами стремятся прийти, потому что хотят знать о нас больше, верят в нас.

В президиуме собрания — несколько рабочих, адвокат, старый учитель. Они подвигаются, освобождая нам место. Приехавший из Рангуна на каникулы студент рассказывает о том, что он видел во время поездки в Советский Союз. Потом Лев говорит о последних наших успехах в освоении космоса. Но это только начало. Еще час, а может больше, мы отвечаем на вопросы. Обо всем: о колхозах, о рабочем дне, о домах отдыха, о положении женщин и о том, есть ли у нас буддисты.

Когда собрание кончается, это совсем не значит, что кончаются вопросы. Сегодня на соседней улице покажут советский кинофильм, и по дороге туда продолжается разговор. Тут уже не только вопросы, но и просьбы, пожелания.

— Пришлите нам советские журналы, фотографии. Как поступить в Университет Лумумбы?

— Почему вы не переводите на бирманский язык книги советских писателей? Я читал много американских книг, а вот хочу прочесть «Как закалялась сталь». Почему ее нет в магазинах?

— Как написать письмо на московское радио?

В полном составе отделение общества приходит к подвешенному поперек улицы тонкому экрану. С обеих сторон его уже сидят на принесенных из дому циновках зрители. В первых рядах ребята. Те, кто ростом побольше, подальше от экрана. Пришли, видно, давно, чтобы обеспечить себе лучшее место. Уже появились вокруг уличные торговцы, тележки с водой, мороженым, подносы с орехами. У каждого над товаром горит свеча. Но еще не совсем стемнело, и зрители ждут, когда наконец оживет экран. Ждут терпеливо, изредка поглядывая на старенькую передвижку.

И вот экран ожил. «Звездные братья».