Не только память

Игорь Можейко

НЕ ТОЛЬКО ПАМЯТЬ…

Рассказ

об одной поездке

в Бирму

*

Ответственный редактор

А. Н. Узянов

М., Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1965

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Сейчас конец апреля. Весна. Вечер. Половина шестого вечера. Через час будет совсем темно.

Жарко. И жара не спадет часов до десяти.

Я живу на окраине Рангуна, неподалеку от озера Инья. С озера наползает ленивый ветерок. Он настолько легок, что еле перебирает бахрому пальмовых листьев. Прок от него только комарам, которые пользуются им, чтобы подобраться к своим жертвам — людям.

Рангунская весна — самое жаркое время года. Уже пять месяцев не было ни одного дождя. Даже вороны держатся поближе к воде и порой бултыхаются на мелководье. Они стали раздражительны и сварливы, устраивают никчемные драки за обертку от жевательной резинки, а потом громко считают в тени потерянные перья.

Но все-таки весна. По утрам, напоминая о близком муссоне, небо застилают кисейные облака. На деревьях распускаются белые, желтые, оранжевые, сиреневые, фиолетовые цветы. Ребятишки, мне это хорошо видно со второго этажа, подобрав клетчатые юбки — лоунджи, обливают друг друга водой из велосипедных насосов: сегодня последний день фестиваля воды — бирманского Нового года. В школах и университете начались каникулы, и бойскауты разбили на берегу озера палаточный городок. По утрам они проходят чинной цепочкой — совершать добрые дела.

Напротив — кафе. Нет, кафе — слишком громкое слово для этого заведения. В нем продают рис, бананы и мыло, там можно напиться чаю с молоком из мятого алюминиевого чайника. В заведении сидят двое полицейских, монах, гурка в черном военном берете и рикша. Все пьют чай (кроме монаха — ему нельзя принимать пищу после полудня) и читают газеты. Сейчас много пишут о новых законах Революционного совета о защите крестьян от произвола ростовщиков и помещиков. Бирма — страна сельскохозяйственная, и восемьдесят процентов ее двадцатимиллионного населения — крестьяне. Почти у каждого рангунца есть родственники в деревне. Вернее всего, они есть и у посетителей кафе.

Удивительно, что я мог раньше думать о Бирме как о месте сказочном, экзотическом, где все должно быть точно в цветном приключенческом фильме о тропиках или в романах Луи Жаколио. Когда я ехал сюда впервые, то, признаюсь, ожидал увидеть слонов на улицах Рангуна, обезьян в городском парке и попугаев на каждом кусте. Энциклопедия, которая добросовестно описала бирманскую фауну и не упомянула о том, что в ее столице слоны и обезьяны живут только в зоопарке, невольно ввела меня в заблуждение. Правда, так случилось потому, что я был готов заблуждаться, хотел этого.

Но, хотя мои экзотические надежды не оправдались, я не разочарован. Бирма — чудесная страна и без слонов на городских улицах. Видел я потом и слонов, и крокодилов, и попугаев, но они пришли в свое время и не заняли слишком большого места в образе Бирмы, который у меня сложился к тому времени.

Но и писать теперь о Бирме значительно труднее. Я кое-что знаю о ней и, главное, знаю, как много еще мне неизвестно, непонятно.

Я не пытаюсь рассказать о Бирме все — из этого ничего не получится. Расскажу о небольшой поездке на север, которую мы, то есть Лев Сорокин и я, предприняли год назад. Мы побывали в местах, где работали, работают или будут работать советские специалисты — строители, агрономы, почвоведы, врачи, преподаватели. Нам хотелось узнать, каковы результаты их работы, какую пользу она приносит Бирме, какая память о советских людях останется в стране. И только ли память…

А коль скоро мы ехали по Бирме, то и рассказ в книге пойдет о ней самой и о бирманцах.

* * *

Между Китаем и Индией, вернее, южнее Китая и восточнее Индии, находится большая страна — Бирманский Союз. Союз — потому что состоит из собственно Бирмы, национальных государств Шанского, Качинского, Каренского, Кая и Особого Чинского округа. На флаге Бирмы большая пятиконечная звезда, между лучами которой — звезды поменьше. Большая звезда символизирует Бирму, малые — входящие в союз государства. Многие народы и племена, населяющие страну, пришли из Китая, как и сами бирманцы — смуглый, большеглазый народ тибетского происхождения. В течение всей долгой истории Бирма испытывала влияние цивилизаций своих великих соседей; в своеобразной и самобытной бирманской культуре ясно видны следы этого влияния.

Кроме бирманцев и родственных им народов в Бирме живет много индийцев и китайцев.

Около ста лет назад, после трех войн с Великобританией, рухнуло бирманское королевство и Бирма на много лет перестала существовать как независимое государство. Она превратилась в английскую колонию и была включена в состав Индии как одна из провинций. Бирма вернула себе самостоятельность только в 1948 году.

Как я уже говорил, Бирма — сельскохозяйственная страна. Англичане были заинтересованы в том, чтобы она поставляла рис, а все остальное ввозила из метрополии. Им удалось сделать Бирму крупнейшей житницей Британской империи, и это сказывается в бирманской экономике по сей день. Развита страна однобоко, непропорционально. Все шестнадцать лет независимости бирманские правительства стараются исправить это нелепое положение — развивают промышленность, внедряют новые сельскохозяйственные культуры. Но переделать экономику — это не так просто.

Кроме риса в Бирме есть и другие богатства: тиковое дерево, могучие стволы которого слоны подтаскивают из джунглей к ее желтым рекам, каучук, нефть, драгоценные камни, цветные металлы, но главное и по сей день — рис, рис и еще раз рис.

Бирма — нейтральная страна, она живет в мире с соседями, не входит ни в какие военные блоки или союзы.

Беды колониализма, феодальные и националистические сепаратистские тенденции в окраинных государствах, а также шрамы военных лет, последствия японской оккупации, междоусобная борьба различных партий и группировок — все это привело к тому, что Бирме не удалось добиться за шестнадцать лет тех успехов, на которые надеялись ее вожди периода борьбы за независимость. А в последние годы, когда крупнейшая правящая организация — Антифашистская лига — раскололась, положение в стране стало весьма серьезным. Тогда, в марте 1962 года, к власти пришло правительство, возглавляемое генералом Не Вином, одним из представителей «старой гвардии», руководившей борьбой против японцев и англичан. Это не значит — убеленный сединами ветеран: в сороковых годах вождям бирманского национально-освободительного движения было от силы по двадцать пять-тридцать лет.

Новое правительство Бирмы объявило, что единственно верным путем для страны оно считает путь социалистического развития. 1963 год начался в этом отношении весьма знаменательно. В первый день января была национализирована нефтяная компания — крупнейшее предприятие, остававшееся фактически под английским контролем. Затем последовала национализация банков. Постепенно в руки государства переходят и другие частные предприятия, отрасли промышленности и торговли. Были проведены серьезные мероприятия по облегчению положения крестьян — подавляющего большинства населения страны, угнетаемого ростовщиками и помещиками. За последний год в стране в десять раз увеличилось количество тракторов, создано несколько кооперативов.

Наша поездка началась в дни больших перемен в Бирме.

ДЕНЬ В ТЕХНОЛОГИЧЕСКОМ

Путешествие наше началось еще за несколько дней до выезда из Рангуна — путешествие во времени, а не в пространстве.

Позвонили из Технологического института и сказали, что на днях в университете состоится ежегодная конференция Бирманской научной ассоциации. На конференции должны сделать доклады два преподавателя из Технологического.

Технологический институт — дар советского народа, оба преподавателя впервые выступали в ассоциации. Сергей Кругликов недавно приехал из СССР, чтобы заниматься с бирманскими студентами; бирманец У Хла Мьинт тоже не так давно вернулся из Москвы. Он у нас кончил институт, защитил диссертацию и стал, таким образом, первым бирманцем — советским кандидатом наук.

Я не был в Технологическом институте давно, несколько лет, но хорошо помнил те дни, когда только начиналось его строительство.

Если лет пять назад вы проехали бы несколько миль по дороге к Инсейну, пригороду Рангуна, то оказались бы перед большим пустырем. Пустырь тянулся на несколько сот метров вдоль шоссе и низкими холмами уходил от дороги к кирпичным заводам и наполненным рыжей водой карьерам, откуда много лет брали глину. По краям пустыря ютилось несколько хижин, но выглядели они на этой захламленной и покореженной земле неуютно. По другую сторону шоссе шли опытные участки сельскохозяйственной фермы, а за ними виднелась плоская равнина, пределы которой пропадали в дымке. По равнине плыли пароходы и парусники: река Рангун, как Москва-река между Бронницами и Коломной, течет здесь почти вровень с берегами.

Строители пришли сюда в 1957 году. Сначала геодезисты. Когда я приехал в Рангун летом того года, пустырь уже украшала хижина из тростниковых матов — штаб начинающейся стройки. Здесь на единственном большом столе лежали планы, в углу уэллсовскими марсианами стояли теодолиты, и полосатые рейки упирались в плетеный потолок. Каждое утро через площадку проходили буйволы купаться в карьерах. За ними шел худой индиец. Он распевал песни и порой отставал от своего стада — буйволы и без него отлично знали дорогу. Они не спеша обходили оставшиеся с войны окопы и переступали через иссиня-черных злых скорпионов.

Помню, пока не прибыло оборудование из Советского Союза, на площадке трудились один бульдозер и один экскаватор. Экскаватор срезал холм в углу площадки, бульдозер растаскивал землю по соседней ложбине. У геодезистов с каждым днем прибавлялось работы. Они врывались в хижину, промокшие до костей, — никакие зонтики не спасут от бирманского летнего муссонного ливня — и простуженными голосами спорили с Витей Молдавановым, первым прорабом Технологического. Стройка приобретала должный вид. Из Одессы пришли экскаваторы и МАЗы. У въезда на площадку бирманцы построили временную контору — длинный барак. Его разгородили пополам — бирманская и советская половины. Но на следующий день пришлось прорубить дверь в стене — строители не могли обходиться друг без друга.

В это же время на другом конце Рангуна, у озера Инья, рождалась еще одна строительная площадка — сооружали гостиницу. В горы, в Шанское государство, уехали первые строители возводить госпиталь в Таунджи. Это и были три объекта, которые Советский Союз обещал построить в дар Бирме. Мы готовили проекты и рабочие чертежи, присылали специалистов и инструкторов, строительные материалы, которых нет в Бирме, оборудование. Бирма предоставляла рабочую силу и такие строительные материалы, как песок, щебень, лес. Кстати, надо сказать об одной интересной черте соглашения о строительстве этих объектов. Узнав о решении Советского правительства подарить Бирме институт, гостиницу и госпиталь, бирманцы объявили о своем желании сделать ответный подарок. И подарили нам рис — количество риса, равное по стоимости советскому подарку.

Сначала было нелегко. Почти все строители впервые оказались за границей да еще в Бирме, климат которой отличается завидным постоянством. Полгода и даже больше не выпадает ни капли дождя. К концу сухого периода, к маю, страна накаляется так, что днем можно зажариться живьем. В Рангуне спасают деревья, а севернее деревьев нет, и там жарятся. Потом приходит муссон. Сначала он накапливает силы, грозит с океана лиловыми башнями туч, затем решительно бросается в атаку, и начинается великий дождь. В течение следующих четырех месяцев забываешь, что существует солнце, — оно проглядывает изредка сквозь тучи мутным, блеклым пятном, потом снова темнеет, и в сумеречный воздух вваливаются новые потоки воды. Муссон, которого ждал как манны небесной, муссон, который, казалось бы, пришел спасти страну, оборачивается через несколько недель не меньшим бедствием, чем сушь. Ни шагу без зонтика. Воздух, сравнительно прохладный, настолько наполнен водой, что кажется, ты сидишь в остывающей бане и все время хочется открыть дверь и выйти наружу. Прибрежным равнинам начинают угрожать наводнения. Короткие ураганы обрывают провода и валят телеграфные столбы; падают огромные, в три обхвата, деревья.

Конечно, ко всему этому можно привыкнуть, и строители привыкали. Но нулевой цикл — фундамент, подземные коммуникации — надо было обязательно кончить до-лета, если мы не хотели, чтобы котлованы превратились в озера п колодцы. А коль принять во внимание, что институт — это главный корпус, три лабораторных корпуса, полдюжины общежитий, большая столовая, несколько домов для профессоров и преподавателей, общежитие аспирантов, то понятно, какая предстояла работа. Конечно, все относительно — в Советском Союзе таких строек тысячи… Но если подходить ко всему с одной меркой, то можно потерять чувство пропорции. Я помню, как в Гизе, у пирамиды Хеопса, один мой знакомый строитель сказал, приглядевшись к чуду света: «Если нашему тресту подкинуть техники со стороны, года за два бы управились».

Строительство в Бирме не было обыкновенным строительством. Здесь все учились — и бирманские рабочие, и советские специалисты. Первые учились строительному делу, перенимая опыт советских людей, вторые учились работе в тропиках и… дипломатии — ведь часто бирманцы находились в плену идей и навыков, привитых колониальными временами. Идеи отжившие, мешающие, но с ними не разделаешься одним махом. Надо было уметь доказать ненужность того, что хотелось попросту отмести. И еще — стоял вопрос о чести советских строителей, советской строительной школы. Мы были первыми советскими специалистами и обязаны были строить не хуже англичан — ведь наши специалисты не ниже разрядом, хотя получают меньше, не имеют отдельных вилл и регламентированного штата слуг. Объем и качество специальных знаний доказывались сравнительно просто. Квалификация и компетентность советских специалистов были признаны скоро. Но больше всего нашим ребятам помогло их отношение к работе: если надо — остаться на вечер, чтобы еще раз объяснить бирманскому водителю не дающуюся ему операцию, если надо — просидеть воскресенье над поломанным бульдозером. С этим было связано и другое — отношение к бирманским коллегам. Наш строитель оказался совершенно новым для Бирмы типом иностранного специалиста. Таких здесь не видели. Нельзя забывать, что не прошло и десяти лет с тех пор, как Бирма стала независимой, и пережитки колониализма, вернее, последствия колониализма еще очень чувствовались. В их числе было крайне недоверчивое отношение к любому европейцу, к любому «белому», и это как-то касалось наших специалистов, хотя они приехали из социалистической страны. «Социализм социализмом, — чувствовалось в первое время, — а все-таки, каковы эти люди на деле?»

И вот доказательство того, что социализм — не пустой звук, что человек из социалистической страны в самом деле лишен национального или расового чванства, пришло очень быстро, быстрее даже, чем можно было предполагать. Если в этом одно из достоинств нашей страны, то можно смело сказать, что наши ребята достоинства не уронили. Конечно, такие вещи проявляются больше в чем-то неуловимом. Когда ты садишься в кабину экскаватора со своим напарником и учеником, он очень скоро разберется, как ты к нему в самом деле относишься — не на словах, а в душе.

Кстати, утверждению авторитета советских специалистов помог первый спутник. Помимо того что он укрепил веру в возможности нашей страны, в уровень ее техники и косвенно в знания ее строителей, он убедил немногих, все еще по инерции сомневавшихся бог уже знает в чем. Это были не рабочие, а некоторые инженеры. У Аун Со, умный парень, прораб, обычно предпочитал ограничиваться вежливым приветствием утром и только самыми необходимыми по работе словами. И вот через несколько дней после запуска спутника, в четыре часа, когда кончался рабочий день, он подъехал к конторе, оглушительно гремя своим мотоциклом.

— Вы не очень спешите? — спросил он.

— Нет.

— Тогда следуйте за мной.

Мы послушно забрались в наш общий газик и поехали за инженером к городу. Мотоцикл остановился недалеко от пагод я Шведагон, у ряда маленьких ресторанчиков И кафе, где любят просиживать вечера бирманцы из соседних домов. У Аун Со подвел нас к свежевыкрашенному ресторану покрупнее.

— Посмотрите, как он называется.

Мы подняли головы. Как мы сразу не заметили? На синей новенькой вывеске-спутник. Рядом надпись по-бирмански и по-английски — «спутник».

— Мне хотелось бы пригласить вас на чашку кофе в этот ресторан. Можно?

Мы вошли.

* * *

И вот я снова подъезжаю к институту после нескольких лет разлуки. Ему уже второй год; второй год, как он работает. Его здания, новые и прочные, потеряли глянец первых дней. Не то что он кажется обтрепанным или старым — нет, просто он уже жилой, у него есть лицо, какое имеет каждый дом или группа домов, когда они вживаются в город и становятся его неотделимой частью. Обширные газоны между главным корпусом и общежитиями покрыты ровной травой. Деревья, посаженные бирманскими садовниками и советскими строителями, уже выросли настолько, что закрывают кое-где окна второго этажа.

Был полдень, и было жарко. Редкие фигуры студентов проскальзывали в тени длинных галерей. Пустовали спортивные площадки, над круглым бассейном перед главным корпусом чуть шевелился воздух.

Но, пройдя колонны фасада, я оказался в царстве совсем другой тишины, нежели знойное молчание улицы. Объемный гул аудиторий, шелест страниц в библиотеке, далекий хлопок двери — это была тишина, наполненная звуками, знакомыми по московским институтам. Тихий и гулкий институт трудился. Я помнил эти коридоры и залы, еще не покрашенные, еще в лесах. Я помнил институт еще младенцем, когда о нем заботились, его растили и нянчили, ночи просиживали, думая, как бы вырастить его красивым и, если можно так сказать о здании, умным.

И вот он вырос, получил путевку в жизнь и сам взял на себя заботу о людях, отплачивая им за все, что они сделали. И я вспомнил, как прораб Гаценко, такой высокий, что некоторые бирманские рабочие доставали ему только до пояса, решил поторопить время. Его контора (он строил главный корпус, имевший форму буквы «П») стояла посреди двора. Это была хижина еще меньше той, где когда-то работали геодезисты. К 1959 году стены корпуса выросли на все три этажа, и надо было задирать голову, чтобы увидеть, как идут работы наверху. Гаценко большую часть времени проводил на лесах, переходя с этажа на этаж, спускаясь вниз к бетономешалке или поднимаясь наверх, где рабочие закрывали щитами опалубки черные пучки арматуры. Как-то прораб остался в хижине после работы, предварительно выпросив у архитектора чертеж фасада главного корпуса и несколько листов ватмана. Вернулся домой Гаценко совсем поздно, когда мы уже начали волноваться, не случилось ли с ним чего. Он сказал только: «Завтра узнаете».

Утром, приехав на участок Гаценко, я увидел у хижины густую толпу рабочих и перед ними — корпус института, нарисованный на нескольких склеенных листах. Корпус освещен солнцем, и к нему идут студенты с книгами в руках. Пусть это было выполнено не очень профессионально, но впечатляюще.

— Понимаешь, — сказал потом Гаценко, — вот они строят, а порой не совсем представляют, что же получится. Даже мне не всегда легко представить, каким он у нас будет, когда построим. Вот я и нарисовал, чтобы работать было интереснее. Ведь неплохо должно получиться.

И получилось неплохо. Двор, где стояла гаценковская хижина, разбит дорожками на зеленые треугольники газонов, и хотя заполнен солнцем, но даже в полдень вокруг есть надежная тень: по всем этажам идут внутренние галереи.

У доски с расписанием занятий, объявлением о том, что в пятницу в Актовом зале кинофильм, и списком едущих на открытие нового моста через Ситтан я встретил студента. Он рассказал мне, как добраться до физико-химической лаборатории, где должны были быть Кругликов и У Хла Мьинт.

В лаборатории я нашел невысокого улыбчивого бирманца, который и оказался У Хла Мьинтом.

— Я сейчас позвоню Кругликову, — сказал он и поднял трубку. — Можно попросить Сергея? Сергей? Тут приехал товарищ и хочет поговорить о сегодняшней конференции. Придешь? Через пять минут? Ну, ждем.

Что-то было неладно в разговоре с Кругликовым, что-то в речи У Хла Мьинта не то. И тут я понял — он говорил по-русски, на обыкновенном русском языке. А я, позабыв как-то, что он кончил Менделеевский, ожидал услышать английскую речь, и русская показалась мне странной.

— Вы хорошо говорите по-русски.

— Я кандидатскую защищал на русском языке.

— О чем ваша диссертация?

— Вряд ли вам что-нибудь скажет тема — промышленные фильтры. Это моя узкая специальность, по ней же я буду делать доклад сегодня. Очень важный вопрос для Бирмы — мы развиваем промышленность, а фильтры у нас старые, непрактичные. Мне еще в Москве удалось кое-что сделать…

У Хла Мьинт достал из ящика несколько чертежей и начал доступно, то есть по его мнению доступно, объяснять тему своего доклада. Каждую минуту он прерывал рассказ вопросом — понятно?

— Понятно, — отвечал я безнадежно.

— У Хла Мьинт, дорогой, ты, кажется, собираешься провести генеральную репетицию доклада, — сказал высокий мужчина, незаметно для нас появившись в дверях. — Я стою уже минуты три, ты не произнес ни единого общепонятного слова.

У Хла Мьинт смутился и замолчал.

— Нет, мне очень интересно.

Я лицемерил только отчасти. Мне и в самом деле было интересно, хоть я почти ничего не понял. Сидел передо мной молодой парень, с воодушевлением рассказывал о том новом, что он внес и собирается внести в бирманскую промышленность, и был этот парень очень красив в своей увлеченности. И еще. Слушал-то я человека, который совсем недавно защищал кандидатскую в Москве, то есть человека, самое существование которого было бы немыслимо лет двадцать назад.

— А что вы можете рассказать? — обратился я к Кругликову.

— О докладе?

— Ио том, почему вы решили выступать на конференции, и о вашей работе здесь — словом, о том, что вы сами считаете наиболее интересным.

— Ну хорошо, начнем сначала. Закончив строительство института, наше правительство помогло в оборудовании его лабораторий и мастерских, прислало преподавателей. Нас тут несколько человек из различных институтов разных городов. Мы учим студентов и одновременно передаем свой опыт бирманским коллегам. У каждого из нас есть и другие занятия. Если ты ученый, то не будешь терять времени. Оборудование есть, вот и продолжаем научную работу. И нам интересно и полезно, и нашим бирманским коллегам интересно и полезно. Ведь есть множестве» проблем, которые в условиях Бирмы еще не решены или здесь, в тропиках, имеют совсем иное значение, чем у нас. И решить их в новых условиях… Лучше я расскажу, над чем работаю и о чем буду сегодня читать, тогда станет понятнее.

Возьмем коррозию, коррозию металлов, ржавчину. У нас, да и во всем мире она страшный враг машин, металлических конструкций, всего сделанного из металла. А в условиях Бирмы эта проблема актуальна вдвойне. При здешней температуре и влажности металлы часто живут вдвое, втрое меньше, чем в умеренном поясе. Моя узкая специальность дома — борьба с коррозией при помощи гальванопокрытий. И вот здесь, — Кругликов обвел рукой лабораторию, — учусь сам, изучаю врага, пытаюсь бороться с ним. Мы дома, в Советском Союзе, добились неплохих результатов, а вот в Бирме гальванопокрытия практически неизвестны. И вот почему. В США и Европе гальванопокрытия употребляют для защиты металлов от коррозии довольно широко, но патенты на эти методы закуплены несколькими крупными фирмами» которым нет никакого смысла расставаться с производственными секретами. Бирме остается выбор между Сциллой: и Харибдой — или плати большие деньги за готовый состав, или борись с коррозией, как хочешь, дедовскими методами.

Кругликов достал из ящика картон с наклеенными металлическими пластинками. Некоторые проржавели до черноты, другие пошли рыжими пятнами. Но пара пластинок сверкала точно маленькие зеркальца.

— Видите преимущества нашего метода. Ведь здесь даже хромированные пластинки ржавеют довольно быстро., не говоря уже о незащищенных или покрашенных. А вот гальванопокрытия, — он показал на зеркальца, — держатся Разве не убедительно? Об этом я и буду сегодня говорить.

Кругликов помолчал немного, а потом добавил:

— И все-таки в принципе интереснее выступление У Хла Мьинта. Вот она, молодая бирманская наука.

— Не согласен, — сказал У Хла Мьинт. — У вас и знаний больше, и результаты довольно внушительны. А я только начинаю. Если удастся внедрить на бирманских заводах мои фильтры — тогда считайте, что я не зря поработал…

Вечером я приехал в университет, где проходила конференция. Шел доклад Кругликова. В первых рядах сидел солидный народ — деканы факультетов, профессора, преподаватели. Дальше — ни одного свободного места — студенты. Скуластые, крепкие ребята и хрупкие, вот-вот переломятся, девушки с белыми цветами в волосах, с аккуратными тетрадками на коленях. Бирманцы в длинных лоунджи, сикхи в безупречно уложенных чалмах, большеглазые шаны, карены…

Кругликов вышел к доске (ну и жарко же ему в костюме и галстуке), взял палочку мела и начал говорить:

— Ladies and gentlemen! The theme of my report… (Дамы и господа! Тема моего доклада…)

В аудитории наступила тишина. Доклад читал советский ученый.

НАЧАЛО ПУТИ

Зимнее утро было почти прохладным. На безлюдном шоссе спали собаки — асфальт дольше сохраняет дневное тепло. Легкий, сухой туман прикрывал кисеей громадный конус Шведагона, самой большой пагоды в Бирме и во всем мире. Шведагон так издалека виден, так величествен и красив, что Бирму давно уже называют Страной, золотых пагод. И по сей день туристы, приезжающие сюда в погоне за экзотикой, выносят это имя в заголовки путевых записок. Название не совсем соответствует действительности. Золотых пагод в Бирме, в стране, где пагод невероятное множество, — единицы. Может, в Рангуне полдюжины да по одной, по две в нескольких других больших городах. Обычно пагоды белые.

У нас бытует представление о пагоде, пришедшее из Китая, о пагоде, внутри которой находятся священные статуи и происходят моления. В Бирме пагода подобна египетской пирамиде — войти в нее нельзя, она не имеет внутреннего помещения, это конус из кирпичей. Внутри замурована шкатулка с драгоценностями или реликвиями; например, в пагоде Шведагон хранится, по преданию, несколько волос Будды. А венчает пагоду тхи (по-бирмански «зонт») — ажурный металлический конус, увешанный колокольчиками. В нем тоже иногда находятся драгоценности.

Шведагон — самая большая, самая известная пагода в Бирме. Ее высота — сто с лишним метров, а так как она стоит на холме, на самой высокой точке Рангуна, то кажется еще больше. Пагода окружена широкой платформой, на которой толпятся десятки пагод и пагодок, навесы для отдыха паломников, статуи чинте — мифических львов. На Этой платформе молятся, здесь проходят религиозные церемонии, а иногда и демонстрации.

На платформу Шведагона ведут четыре входа — четыре длинные лестницы. По обеим сторонам их — десятки Лавок и лавочек. Тут продают цветы, статуэтки, четки, книги, игрушки и снова цветы. Цветы в Бирме можно видеть не только на клумбах, в горшках и вазах: девушки «вплетают их в волосы, шоферы вешают маленькие гирлянды на ветровое стекло, в пагоды цветы несут как самое ценное подношение божеству. И бирманская природа щедро покровительствует людям. Ну где еще деревья цветут так ярко, так густо, что не видно листьев, а лепестки, осыпаясь, превращают улицы в разноцветные ковры?

Никто не может сказать, сколько лет Шведагону. Старты е бирманские хроники уверяют, что больше двух тысяч, что здесь побывал сам Будда. Никто не может сказать наверняка, сколько лет пагоде, но не исключена возможность, что она и в самом деле очень стара и видела те дни, когда И Бирмы как страны еще не было. Наверное, был Шведагон маленькой пагодкой или храмом какой-нибудь другой, не буддийской религии. В те времена великая река Иравади еще не нанесла столько ила в дельту и Рангун не стоял, как теперь, в полусотне километров от океана. Так что две тысячи лет назад холм, на котором стоит Шведагон, был куда ближе к океану, к тем дорогам, по которым испокон веку плыли на Восток, к Индонезии, индийские купцы. В те времена буддизм еще был жив в Индии и успешно боролся с другими религиями. И возможно, тогда, на рубеже нашей эры, на месте Рангуна стояло индийское торговое поселение, и была в нем пагода на холме.

С севера, с гор, по долинам больших рек в Бирму шли из Китая тибетские племена. Народы сменяли один другой, создавались и рушились государства, пока тысячу лет назад король Анората из Пагана не создал первое бирманское государство, не создал ту Бирму, которую мы знаем сейчас. Во времена Паганского государства буддизм стал в Бирме государственной религией и пагоду надстроили, потом, когда Паганское государство было разрушено монгольским завоеванием и в Нижней Бирме организовалось монское царство, пагоду надстроили снова, И так, понемногу, она доросла до сегодняшних размеров.

Но город вокруг нее так и не вырос. Была прибрежная деревушка Дагон, рыбацкое поселение. Неподалеку пытались обосноваться португальские конкистадоры и голландские купцы, но держались недолго. Двести лет назад Бирма была объединена, и король Алаунпая, дошедший со своими армиями до Шведагона, а значит, и до океана, велел переименовать деревню в Янгон. Это значит — конец войне (англичане исказили это название, и на географических картах появилось ничего не значащее слово «Рангун»).

Быстро начал расти город Янгон. Был мир, и Бирма была единым государством. Но через семьдесят лет сюда пришли англичане. Бирманские отряды укрепились на склонах шведагонского холма. После нескольких дней боев их оборона была сломлена. Разворотив снарядами завалы и баррикады, солдаты в красных мундирах ворвались на платформу. Они были опьянены боем, победой, и святость места для них ничего не значила.

В Шведагоне было устроено кладбище — здесь похоронили английских солдат, погибших в бою и умерших от холеры. Шведагон был покорен. Но он не сдался, как не сдался бирманский народ, символом силы и мастерства которого был и остался Шведагон.

Завоеванную Бирму грабили быстро и на разных уровнях. Солдаты брали одно, офицеры — другое, генералы — третье. Солдат не интересовали статуэтки и резные шкатулки. Однако при грабеже в государственном масштабе, при грабеже, в котором принимали участие такие, казалось бы, благородные организации, как Британский музей, предметы бирманского искусства оказались не меньшими сокровищами, чем драгоценные камни. И вот в ходе грабежа чей-то образованный взгляд упал на мингунский колокол (колокол Маха Ганда).

Колокола в Бирме есть во всех пагодах. В отличие от наших колоколов они не имеют языка. По колоколу ударяют деревянной колотушкой, и тогда он гудит низко, сдержанно, но внушительно. Самые большие колокола уступают по размеру только Царь-колоколу в Москве, то есть среди действующих колоколов они самые большие в мире. Например, колокол Маха Ганда — почти трехметровой высоты и весом около двадцати тонн, а колокол Тис-сада — еще больше и весит сорок две тонны. Маха Ганда! англичане решили увезти в Англию. Пригнали саперов соорудили платформу и приволокли его на реку к специально оборудованному пароходу. На улицах Рангуна стояли шпалерами бирманцы. И молчали. Совершался грабеж самого оскорбительного свойства, грабили не какого-то человека, а весь народ.

Колокол погрузили на пароход, пароход отвалил от берега, доплыл до середины реки и резко накренился. Колокол, разорвав канаты, соскользнул в воду, поднялся столб брызг — и все кончилось.

Прошло несколько дней. День и ночь работали саперы, подводя под колокол тали, стараясь вытянуть его буксирами, но Маха Ганда упрямился. После каждой неудачной попытки он только глубже уходил в ил. И наступил день, когда губернатор приказал прекратить борьбу с рекой. Великобритания осталась без колокола-гиганта, но не было его и у бирманцев, у Шведагона. А когда англичане полностью отказались от надежды победить реку, к губернатору пришла делегация рангунцев. Делегация просила ни много, ни мало, как разрешения поднять колокол и поставить его на место, в Шведагон. Бирманцы собирались поднять колокол своими силами, с одним, правда, условием — чтобы англичане больше его не трогали. Просьба покоренных показалась губернатору настолько абсурдной, что он, скрывая улыбку, дал согласие. Он, думалось ему, ничем не рисковал: то, что не удалось королевским саперам, не могло получиться у местных жителей. Губернатор не учел, что именно эти местные жители отливали такие колокола, каких не было в Англии, и поднимали их на Шведагонский холм.

В общем долго ли, коротко ли, но бирманцы подняли колокол со дна реки и поставили на свое место. Губернатору пришлось пережить это унижение, как и много подобных впоследствии. А колокол стоит и сейчас. Если вы будете в Шведагоне, то увидите его под навесом, величественный, изукрашенный бронзовыми фигурами. Можете взять лежащий рядом брус и три раза ударить по темному боку колокола. Говорят, что тогда исполнятся желания.