Помоги проекту - поделись книгой:
Мэйлин, Айлин, Кун Сянси и Дональд ночным поездом выехали в Нанкин и прибыли в столицу к семи утра. Они завтракали, когда к ним явился военный министр, генерал Хэ Инцинь. Он доложил о результатах экстренной встречи на высшем уровне, которая прошла ночью. Участники встречи не стали дожидаться вице-премьера Куна, поскольку в условиях диктатуры Чан Кайши мнением Кун Сянси обычно пренебрегали. От имени нанкинского правительства собравшиеся открыто осудили «молодого маршала» и сняли его со всех постов. Сианю пригрозили войной. Мэйлин страшно обеспокоилась. Война против Сианя означала, что ее муж окажется на линии огня. Безопасность Чан Кайши была для Мэйлин превыше всего. Мадам Чан разозлило то, что решение о нападении было принято руководством страны еще до прибытия Кун Сянси и ее самой в Нанкин. Все это вызвало у нее подозрения. Мэйлин попросила Дональда первым делом отправиться в Сиань, к генералиссимусу. Генерал Хэ Инцинь, испытывавший неприязнь к Дональду из-за его влияния на Чан Кайши, выступил категорически против этой поездки. Однако Мэйлин проигнорировала его протесты и вручила Дональду письмо для Чан Кайши, в котором умоляла генералиссимуса помнить об осторожности и проинформировать ее о том, как обстоят дела.
Мэйлин старалась успокоиться. Она не хотела показаться «женщиной, от которой не стоит ожидать разумного поведения в такой ситуации», но действия высшего руководства Нанкина заставляли ее кипеть от ярости. Мэйлин была убеждена, что многочисленные враги ее мужа воспользуются кризисом, чтобы свести с ним счеты, а потому рвалась в Сиань, надеясь упросить «молодого маршала» отпустить Чан Кайши. Нанкинское руководство воспринимало ее веру в собственные способности вести переговоры как блажь.
В сущности, «молодого маршала» и не требовалось уговаривать освободить Чан Кайши. Уже через два дня после ареста генералиссимуса Чжан Сюэлян осознал, что совершил ужасную ошибку. Он готов был отпустить Чан Кайши и собирался вместе с ним отправиться в Нанкин. Четырнадцатого декабря 1936 года Москва в самой резкой форме осудила действия «молодого маршала», обвинила его в пособничестве японцам и выразила свою поддержку генералиссимусу. В Москве поняли, что китайская общественность почти единодушно встала на сторону Чан Кайши, ведь войска генералиссимуса упорно противостояли вторжению Японии на севере Китая. Для всех в Китае было очевидно, что Чан Кайши остается непримиримым врагом Японии и его отставка лишь облегчит японцам захват страны. Никто не рассматривал «молодого маршала» как равноценную замену генералиссимусу.
Кун Сянси, в то время исполнявший обязанности премьер-министра, связался с влиятельными лицами Китая и попросил помощи. Большинство из них согласились помочь. В числе немногих отказавших была Красная сестра. Когда Кун Сянси обратился к Цинлин за поддержкой, она ответила, что рада аресту Чан Кайши, ибо «молодой маршал» поступил совершенно правильно, и добавила: «На его месте я сделала бы то же самое.
Кун Сянси отправил Сталину сообщение: «по слухам», к перевороту причастна КПК и «если жизни Чан Кайши угрожает опасность, гнев народа перекинется с КПК на Советский Союз». А это, недвусмысленно намекал Кун Сянси, может вынудить Китай объединиться с Японией в борьбе против России[409]. Сталин распорядился еще более резко осудить «молодого маршала», а КПК следовало сделать все возможное для освобождения Чан Кайши.
Бывший милитарист понял: его карта бита. Москва отвергла его, а Мао Цзэдун использовал в своих интересах. Теперь нужно думать о том, как спасти свою шкуру. Единственный выход – остаться при Чан Кайши. Но нанкинское правительство наверняка расстреляет его: он предпринял попытку переворота, в результате чего погибли не только солдаты, но и официальные лица Гоминьдана. Их друзья и родственники будут мстить ему. «Молодой маршал» надеялся, что, оказавшись на свободе, генералиссимус пощадит его. Однако Чан Кайши так упрям, что рассчитывать на его согласие нельзя. Никакой уверенности в том, что генералиссимус выполнит свою часть условий, у «молодого маршала» не было. Человеком, который мог заключить эту сделку от имени Чан Кайши и убедить его выполнить договор, была Мэйлин. «Молодой маршал» считал, что ей можно доверять. Они довольно хорошо знали друг друга, оба говорили по-английски. И что еще важнее, Мэйлин честная и искренняя. Она не станет вести двойную игру. К тому же Мэйлин – христианка: она простит Чжан Сюэляна, если он раскается перед ней.
Начиная с 14 декабря «молодой маршал» передал через Уильяма Дональда несколько сообщений для Мэйлин, умоляя ее приехать в Сиань. Он клялся, что всего лишь пытался убедить Чан Кайши вступить в войну против японцев, но теперь понял, как ошибался, хотя и действовал «из лучших побуждений»[410]. «Молодой маршал» уверял Мэйлин, что у него и в мыслях не было причинять вред ее мужу – напротив, он готов отпустить Чан Кайши и вместе с ним отправиться в Нанкин. Но прежде не будет ли она так любезна встретиться с ним, чтобы они кое-что уладили?
В Нанкине объяснения «молодого маршала» сочли странными и не внушающими доверия и запретили Мэйлин подвергать риску свою жизнь, встречаясь с ним. Бывшему милитаристу было приказано просто отпустить Чан Кайши – или готовиться к войне. Но интуиция подсказывала Мэйлин, что Чжан Сюэлян действительно намерен освободить ее мужа и, чтобы это освобождение состоялось, ей необходимо попасть к «молодому маршалу». Нанкинское правительство упорствовало: вполне возможно, что это ловушка и Мэйлин угодит прямиком в логово врага и не сумеет спасти мужа. Мэйлин продолжала настаивать, и Нанкин сдался. Двадцать второго декабря Младшая сестра поднялась на борт самолета, направлявшегося в Сиань.
Мэйлин полетела в Сиань в сопровождении Уильяма Дональда. Сквозь иллюминатор она смотрела на раскинувшийся среди заснеженных гор Сиань. Вид окруженного стеной города поднял в душе Мэйлин бурю эмоций. Она отдала Дональду свой револьвер и взяла с него обещание пристрелить ее «без колебаний» «в случае, если войска выйдут из повиновения и схватят меня»[411].
Мэйлин вошла в комнату Чан Кайши, и тут наступила его очередь бороться с нахлынувшими чувствами. «Ты попала в тигриное логово», – со слезами выпалил он. И рассказал, как утром открыл Библию и прочел: «Господь сотворит на земле нечто новое: жена спасет мужа»[412]. Мэйлин увидела в этих словах двойной смысл: она приехала, и «
«Молодой маршал» заключил сделку с Мэйлин и Т. В., который прибыл в Сиань на день раньше сестры. Бывший милитарист утверждал, что захватил Чан Кайши в плен, поддавшись сиюминутному порыву: «…Мы пытались сделать то, что считали благом для страны. Но генералиссимус ничего не желал обсуждать с нами… Я понимаю, что совершил ошибку, и не пытаюсь оправдывать себя или свои поступки». Чжан Сюэлян пытался льстить Мэйлин: «Знаете, я всегда твердо верил в вас, мои товарищи все до одного восхищаются вами. Перебирая бумаги генералиссимуса уже после его ареста, они нашли два ваших письма и с тех пор прониклись к вам еще б
Заручившись гарантиями безопасности для себя, «молодой маршал» приготовился освободить пленника. Оставалось преодолеть одно, последнее препятствие. Коммунисты требовали, чтобы Чан Кайши встретился с их представителем, который уже несколько дней находился в Сиане. Этим человеком был Чжоу Эньлай, впоследствии ставший известным дипломатом[416]. Чан Кайши категорически отказывался от этой встречи, хотя «молодой маршал» твердил, что в противном случае они не смогут покинуть город. В охране и войсках в Сиане работало немало законспирированных коммунистов. Встреча генералиссимуса с Чжоу Эньлаем по современным меркам была бы равнозначна встрече президента США с членом одиозной террористической группировки. И все же эта встреча состоялась. На Рождество Чжоу Эньлай прибыл к Чан Кайши и сообщил ему только что полученную из Москвы весть: сын Чан Кайши, Цзинго, возвращается на родину[417]. В Москве знали, что лишь в этом случае Чан Кайши пойдет на компромисс.
Беседа Чан Кайши и Чжоу Эньлая была недолгой: генералиссимус просто предложил последнему «прибыть в Нанкин на прямые переговоры». Однако эти слова изменили статус КПК. Коммунистическую партию Китая перестали считать бандитской организацией, подлежавшей уничтожению. Теперь к ней следовало относиться как к законной и серьезной политической партии. Были проведены переговоры, итогом которых стало формирование обеими сторонами «единого фронта» в борьбе против Японии. Во время войны Китая с Японией Чан Кайши предоставлял КПК существенные преференции. Китайская Красная армия разрослась настолько, что после войны выступила против Чан Кайши и разбила его. Отчаянное стремление генералиссимуса вернуть сына привело к тому, что Чан Кайши фатально недооценил возможности объединенных сил Сталина и Мао Цзэдуна. Чан Кайши дорого заплатил за сына, но все же сумел вырвать Цзинго из рук Сталина. Заложник получил свободу. В марте 1937 года, после двенадцати лет испытаний, Цзинго вместе с женой и сыном уехал из Советского Союза на родину.
Двадцать пятого декабря 1936 года, после встречи с Чжоу Эньлаем, супруги Чан вместе с «молодым маршалом» улетели на его личном самолете, которым управлял Ройал Леонард. Ночевать им пришлось в городе Лоян. Леонард хорошо запомнил момент, когда его пассажиры покидали самолет:
«Я приземлился на узком, посыпанном песком поле, и тут же к нам ринулась толпа студентов и солдат. Увидев, что из самолета выходит мадам, они резко остановились, подняв клубы пыли, и вытянулись по стойке смирно. Стоило ей шагнуть на землю, ей отдали честь, двое офицеров поспешили помочь ей. За мадам следовал “молодой маршал”. Как только он сошел на землю, четверо солдат взяли его на прицел.
– Убить его? – спросил один из них.
– Нет! – решительно заявила мадам. – Не трогайте его!
Она обняла “молодого маршала” одной рукой, тот тоже обнял ее… После приказа мадам его приняли как почетного гостя»[418].
В Нанкине «молодой маршал» пустил в ход все свое обаяние, чтобы расположить к себе Айлин: он был в курсе того, какое влияние она имеет на генералиссимуса. Он сумел поладить с Айлин, называл ее «старшей сестрой» и «признавался», что относится к ней «с большим уважением». Он даже предложил поженить их детей. «Пожалуйста, простите меня», – умолял он Айлин, и она смягчилась. Позднее она говорила: «Мне хотелось… ну, пожалуй, наказать его за то, что он натворил, но ведь он так раскаивался»[419].
«Молодого маршала» посадили под домашний арест – теперь ему ничего не угрожало. Более чем полвека спустя, когда ни Чан Кайши, ни его сына уже не было в живых, Чжан Сюэлян получил свободу и перебрался на Гавайи, где умер в собственной постели в 2001 году в возрасте ста лет[420].
После всех пережитых испытаний популярность Чан Кайши достигла пика. Когда его вынесли из самолета на аэродроме Лояна, пилот Ройал Леонард увидел, что «те, кто пришел поприветствовать его, обезумели от волнения. В воздух полетели шапки… Некоторые прослезились»[421]. В Нанкине машину Чан Кайши встречали толпы людей, собравшихся, чтобы поприветствовать генералиссимуса. Всю ночь гремели фейерверки. Китайцы хотели, чтобы Чан Кайши возглавил борьбу против Японии. С тех пор число недоброжелателей в стане генералиссимуса и их активность значительно снизились. Обретенная популярность помогла Чан Кайши справиться и с недовольством в кругу его товарищей, причиной которого был он сам и прямолинейность его жены.
После возвращения в Нанкин Мэйлин продолжала критиковать нанкинское руководство, которое грозило Сианю войной в тот момент, когда Чан Кайши был в плену. Она написала подробный отчет о случившемся, где выразила свое возмущение действиями правительства, но не сказала ни единого плохого слова о «молодом маршале» или коммунистах. Из отчета Мэйлин следовало, что в неудачах Чан Кайши в первую очередь виноваты его товарищи. Они поступали «опрометчиво» и «недопустимо», проявлялась «патологическая одержимость со стороны военного руководства». Мэйлин заявила, что освобождение Чан Кайши было исключительно ее заслугой. Она не только подробно описала, как «молодой маршал» льстил ей (отметив, что Чан Кайши он освободил из чувства восхищения ею), но и без стеснения предложила собственный вывод: «Мистер Дональд заложил фундамент, Т. В. возвел стены, но настилать крышу пришлось мне»[422].
Генералиссимус распорядился, чтобы статью его жены опубликовали в той же брошюре, что и его собственный отчет о событиях в Сиане. Таким образом, ее обвинения в адрес его товарищей получили официальное одобрение. Одним махом супруги ухитрились оскорбить и разозлить буквально всех, кроме членов семьи Сун. Люди терпимо отнеслись к Мэйлин: в конце концов, для нее, как для жены, на первом месте стояла безопасность мужа, она никому не желала зла. Но поведение самого Чан Кайши сочли непростительным. Как лидер партии и страны, он обязан был понимать, что жесткая позиция Нанкина по отношению к «молодому маршалу» была единственно возможной реакцией правительства. Некоторые соратники Чан Кайши, в том числе Чэнь Лифу, еще долго негодовали. Самой досадной потерей для Чан Кайши стал разрыв с его давним другом Дай Цзитао, незаконнорожденный сын которого, Вэйго, воспитывался в семье Чан Кайши. Дай Цзитао всегда давал Чан Кайши немало ценных советов. Теперь же он оказался главным сторонником жесткой позиции нанкинского правительства и принял на себя основной удар ярости Мэйлин. Дай Цзитао замкнулся в себе и отдалился от Чан Кайши[423]. Генералиссимус, и без того имевший крайне мало надежных друзей и советников, остался практически в одиночестве. Как только японская угроза миновала, многие товарищи отвернулись от него.
Мэйлин все-таки имела основания считать, что кризис разрешился благодаря ее усилиям. Если бы она не отправилась в Сиань и не заверила бы «молодого маршала», что ему незачем беспокоиться о своей безопасности, Чжан Сюэлян не освободил бы Чан Кайши. Между Нанкином и Сианем вспыхнула бы война, Чан Кайши наверняка бы погиб – если не под обстрелами, то от рук «молодого маршала», который предусмотрел и такой исход. (Чжоу Эньлай привез в Сиань группу профессионалов, чтобы «оказать содействие» «молодому маршалу» в устранении Чан Кайши[424].) В Китае началась бы гражданская война – а о таком шансе японские захватчики не могли даже мечтать. Иными словами, Мэйлин спасла не только своего мужа, но и свою страну.
Часть IV. Сестры Сун в военное время (1937–1950)
Глава 15. Отвага и продажность
В июле 1937 года Япония оккупировала Пекин и Тяньцзинь. В середине августа полномасштабные военные действия вспыхнули в Шанхае. Китайская армия вела ожесточенные бои, но потерпела сокрушительное поражение. Погибло более 400 тысяч человек, были уничтожены практически все военно-воздушные силы Китая и боевые корабли. В этот критический момент генералиссимус Чан Кайши призвал народ сопротивляться Японии любой ценой.
Мэйлин и ее сестры выезжали на фронт, чтобы личным примером вдохновлять солдат и поднимать боевой дух войск. Они произносили пламенные речи, убеждая женщин записываться на курсы медсестер и брать под опеку осиротевших детей. Сестры выступали в иностранной прессе, давали интервью журналистам, наводнившим Китай, участвовали в радиопередачах для Америки, демонстрируя безупречный английский.
Айлин уделяла основное внимание устройству госпиталей. Например, один из них развернули в «Кабаре Лидо». До войны это был популярный танцевальный зал, который Старшая сестра переоборудовала в хорошо оснащенное лечебное учреждение на 300 коек[425]. На свои деньги она покупала машины скорой помощи и санитарные грузовики для перевозки раненых.
В первый – и, возможно, единственный – раз Красная сестра на время забыла о своей враждебности к Чан Кайши и обращалась к широкой общественности с призывами поддержать генералиссимуса. Она заявляла, что «невероятно разволновалась и растрогалась», «растрогалась до слез», когда читала речь Чан Кайши, в которой он говорил о необходимости объединиться с коммунистами и всей страной отражать натиск Японии. Цинлин пообещала «оставить в прошлом все былые обиды и раздоры»[426].
Младшая сестра регулярно навещала раненых солдат. Однажды в сопровождении своего советника, австралийца Уильяма Дональда, Мэйлин ехала в госпиталь в машине с открытым верхом. Мэйлин вела машину по изрытой воронками дороге. Японские самолеты с воздуха охотились за легковыми автомобилями, которыми пользовались исключительно высокопоставленные лица, так что поездка была довольно опасной. Мэйлин, одетая в синие брюки и рубашку, увлеченно болтала с Дональдом, когда машина наскочила на большую кочку. Заднее колесо лопнуло, автомобиль потерял управление и перевернулся. Мэйлин перелетела через голову Дональда и упала в кювет, от удара лишившись сознания. Очнувшись, Мэйлин пожаловалась на боль в боку. Взволнованный Дональд, увидев, насколько она бледна, спросил: «Хотите продолжить поездку?» На миг задумавшись, она ответила: «Давайте продолжим». Они побывали в нескольких частях, а позднее врачи обнаружили у Мэйлин сломанное ребро и сотрясение мозга[427].
В середине декабря 1937 года Нанкин был сдан. Японские захватчики устроили в городе бойню. Вскоре японская армия завладела всеми морскими портами Китая и наиболее крупными железнодорожными узлами. Слухи о зверствах японцев распространялись среди гражданского населения намного быстрее, чем продвигалась их армия. Девяносто пять миллионов китайцев в панике обратились в бегство – этот поток беженцев стал самым массовым в мировой истории. Чан Кайши перебазировал свое правительство в Ухань, в шестистах километрах выше по течению Янцзы, а затем – еще дальше на запад, в Чунцин, «город гор» в провинции Сычуань. Столица неоккупированного Китая была надежно защищена от захватчиков: Чунцин окружали высокие горные пики, у подножия которых протекала Янцзы, пригодная в этом месте лишь для прохождения небольших судов. Отсюда генералиссимус в течение следующих семи лет руководил военными действиями.
Несмотря на постоянные японские бомбардировки, переезд правительства из Нанкина в Чунцин прошел на удивление гладко. Сотни тысяч человек – конторские служащие, персонал больниц и госпиталей, учителя и учащиеся – преодолели пешком около двух тысяч километров, безропотно неся на себе драгоценное оборудование, технику и ящики с документами. Особо ценные грузы доставлялись грузовиками (которые были в большом дефиците), использовались тачки, если их удавалось найти, но в основном люди тащили всё на себе. Технику по каткам из бревен грузили на суда, чтобы доставить вверх по Янцзы. Один из элементов оборудования в Центральном университете весил семь тонн, а крана для погрузки не было. Студенты вручную передвигали агрегат дюйм за дюймом, пока не погрузили на судно. Суда преодолевали опасные узкие участки Янцзы, где воды реки образовывали бурлящие воронки. В таких местах реку с обеих сторон обступали отвесные скалы, заслонявшие небо. Река бушевала и ревела, огибая торчавшие каменные глыбы. Кое-где суда приходилось протягивать через стремнины при помощи блоков и канатов. Люди прилагали нечеловеческие усилия и, чтобы действовать слаженно, периодически издавали монотонные и ритмичные возгласы.
Таким образом университет переправил на новое место все свое имущество, в том числе обширную библиотеку и даже два десятка трупов для занятий анатомией. Сельскохозяйственный факультет погрузил на судно по одному экземпляру каждого имевшегося в университете вида животных. Студенты в шутку называли судно «Ноев ковчег». Остальную живность сотрудники университета, подобно кочевым племенам, перегоняли по суше. Путешествие заняло год: скот ценных пород, привезенный из Голландии и Америки, двигался неторопливым шагом, иногда протестуя против перевозки у себя на спинах бамбуковых клеток с курами и утками. К концу пути выяснилось, что ни одно животное не было потеряно – наоборот, случилось прибавление: в дороге родился теленок.
Студенты и преподаватели прибывали в Чунцин разными путями. Для них приготовили жилые помещения и аудитории, вырубленные в скалах. За двадцать восемь дней под руководством преподавателей инженерного факультета, которых доставили в Чунцин самолетами в первую очередь, тысяча восемьсот рабочих выстроили новый кампус[428].
Война принесла немало бед и лишений, но люди сохраняли стойкость и были солидарны с Чан Кайши в его решимости сражаться против японских захватчиков. Генералиссимус не знал, как именно победит, однако избрал стратегию «продержаться дольше противника». Огромная территория Китая, обилие горных массивов, отсутствие дорог не давали японцам шанса захватить страну быстро и целиком. Чан Кайши имел возможность отступить вглубь страны и закрепиться там. Яростный патриотизм придавал ему сил. Вместе с тем Чан Кайши скорбел по своей первой жене, матери Цзинго, которая погибла во время налета японской авиации в декабре 1939 года.
Генералиссимус люто ненавидел Японию, хотя и получил там военное образование. В мае 1928 года Северный поход Чан Кайши был прерван японцами у Цзинаня, столицы провинции Шаньдун. Предприняв несколько безуспешных попыток возобновить Северный поход, Чан Кайши уступил требованиям японцев и даже принес им официальные извинения. На Пекин он вынужден был идти другим путем. С точки зрения населения, он спасовал перед японцами. С тех пор в душе Чан Кайши затаилась глубокая обида на японцев. Он завел для себя правило – каждый новый день начинать записью в дневнике: «смыть позор»[429]. Он делал это ежедневно в течение сорока лет. Больше он ни за что не станет ни перед кем пресмыкаться.
Бескомпромиссная позиция Чан Кайши значительно повысила его авторитет. Откликнувшись на его призыв, все провинции отдали свои армии под командование Чан Кайши, чтобы сформировать единый антияпонский фронт. Именно тогда Чан Кайши вплотную приблизился не только к номинальному, но и к фактическому объединению страны. Лишь китайская Красная армия не подчинилась Чан Кайши: в ней сохранилось отдельное командование, и приказам генералиссимуса Красная армия следовала лишь формально. Чан Кайши пошел на такое условие потому, что с самого начала полномасштабной войны Сталин был в буквальном смысле единственным поставщиком оружия для его армии. Еще одной уступкой генералиссимуса стало согласие на то, чтобы армия красных вела лишь партизанские действия в тылу японских войск. Эти привилегии радикально изменили ситуацию. К 1945 году, к моменту окончания войны, японцы успели уничтожить армии всех конкурентов Чан Кайши, и у генералиссимуса остался один соперник – Мао Цзэдун.
Мэйлин прибыла в Чунцин вместе с Чан Кайши в декабре 1938 года. Два месяца она ездила по всей линии фронта, протянувшейся с севера на юг. Она вела себя как и подобало первой леди в военное время: справлялась со множеством дел, уставала, но не теряла бодрости духа. В письме к своей подруге Эмме Миллз она восклицала: «Ну и жизнь! Видимо, к концу войны я поседею. Одно утешает: теперь, когда я работаю не покладая рук, мне не грозит опасность превратиться в славную, пухлую и мягкую диванную подушку или отрастить задницу». И в другом письме: «Ну и жизнь! Но сопротивляться мы не перестанем»[430].
Жить в Чунцине было нелегко: за невыносимую влажность и жару его прозвали «топка Китая». Влагу от Янцзы задерживали горы, эти испарения накрывали Чунцин, словно тяжелое влажное полотенце. В летние месяцы казалось, что город превратился в автоклав. Но и зима почти не приносила облегчения: густая мгла окутывала Чунцин, подтверждая его второе название – «город туманов». Туманы были настолько плотными, что порой ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Горный рельеф осложнял передвижение по городу: то и дело приходилось подниматься и спускаться по сотням каменных ступеней. Обеспеченные люди нанимали паланкины и носильщиков-кули, а проехать в коляске рикши или автомобиле можно было лишь по нескольким сравнительно новым улицам деловой части города. Дефицитом было буквально все, инфраструктура города стонала от того, что численность населения многократно увеличилась. В городе свирепствовали дизентерия и малярия.
В мае 1939 года, когда туманы рассеялись, начались японские бомбардировки. Примитивные городские бомбоубежища были устроены в горах и практически не имели вентиляции. Если авианалет продолжался долго, воздух внутри бомбоубежища становился удушливым и затхлым. Однажды ночью после многочасовой бомбежки сотни человек хлынули из тесного укрытия на свежий воздух, и вдруг налетела очередная группа самолетов, беспорядочно сбрасывая бомбы. В панике люди попытались прорваться обратно в туннель, в возникшей давке погибло более пятисот человек.
Мэйлин страдала аллергической сыпью (крапивницей), которая проявилась особенно сильно из-за повышенной влажности в Чунцине. Для Мэйлин было пыткой просиживать долгие часы в бомбоубежище. «Я вся в волдырях, которые зудят, как “проказа лютая” Иова!» – писала она брату Т. В.[431]
Кругом Мэйлин видела горе и боль. Чунцин был плотно застроен деревянными лачугами, лепившимися к склонам гор, некоторые хибарки опирались на длинные шесты. Каждая сброшенная бомба вызывала шквал пожаров, огонь бушевал много часов подряд. Однажды после авианалета Мэйлин отправилась посмотреть, как ведутся спасательные работы. Большинство районов города превратились в «преисподнюю», как она писала Эмме[432]. В тесноте было трудно спастись от огня и дыма. Люди пытались взобраться на старую городскую стену, но пламя настигало их. Погибли тысячи. Из-под руин доставали обгоревшие трупы. «Друзья и родные лихорадочно продолжали разбирать завалы». «Крики и стоны умирающих и раненых разносились в ночи… вонь усиливалась, находиться поблизости было невозможно».
Мэйлин сама чудом избежала гибели. В бомбоубежище, чтобы отвлечься, она брала уроки французского языка у священника-бельгийца. Как-то раз, проведя б
Познакомившись с жизнью простых людей, Мэйлин начала называть их «наш народ». Приближалась зима, и Мэйлин все чаще задумывалась о том, как это «усугубит страдания бездомного и израненного народа». Первую леди глубоко трогала сила духа обычных китайцев: «К чести нашего народа, следует отметить, что он бесстрашен, так как после каждой бомбежки, едва затихнет эхо последнего сигнала отбоя воздушной тревоги, выжившие возвращаются к своим сожженным лавкам и домам и приступают к спасению того, что уцелело. И уже через несколько дней на местах пожаров появляются новые времянки, лачуги и прочие строения». «Наши женщины удивительны… в то время, когда они могли бы с полным правом поддаться истерии и нервному оцепенению, они держатся стойко, демонстрируя жизнерадостность и неутомимость…»[434]
Мэйлин писала Эмме: «Мы продолжим борьбу»[435]. Присутствие рядом с Чан Кайши его отважной жены в значительной степени способствовало росту его авторитета.
В середине 1930-х годов Мэйлин помогала создавать военно-воздушные силы Китая и теперь носила почетное звание Генерального секретаря Авиационной комиссии. В 1937 году она пригласила в Китай капитана Клэра Шеннолта, будущего основателя американской добровольческой группы «Летающие тигры». В годы войны этот отряд американских летчиков уничтожил сотни японских самолетов. Шеннолт, блестящий летчик-истребитель, был отважен и обладал хорошим чувством юмора. Он прославился после трюка, который проделал в Техасе в начале 1920-х годов. Посмотреть на маневры ВВС на базе Форт-Блисс недалеко от Эль-Пасо собрались многочисленные зрители. Неожиданно на летное поле вышла старушка в длинном платье и с ярким шарфом на голове, трепетавшим на ветру. Через репродуктор объявили, что это бабуля Моррис восьмидесяти лет от роду: она так мечтала прокатиться на самолете, что ВВС решили исполнить ее желание. Публика приветствовала старушку восторженными криками. Семенящей походкой бабуля Моррис приблизилась к самолету, и ей помогли забраться в кабину. Оставшийся снаружи пилот пристегнул ее ремнями и начал запускать двигатель. Старушка махала зрителям. Пилот приготовился подняться в кабину, и вдруг самолет резко покатился вперед. Пилот упал на землю. Толпа в ужасе стала орать, чтобы бабуля скорее прыгала из кабины. Но самолет уже вырулил на взлетную полосу. Неловко, едва не задев крыши, он набирал высоту. Взлетев, самолет сделал нырок, завертелся, вошел в крутое пике. Зрители визжали и вопили. Самолет пронесся над аэродромом, вновь взмыл вверх, выполнил мертвую петлю и переворот через крыло, в снижении перешел в штопор и совершил идеальную посадку. Из кабины выскочила бабуля Моррис, сорвала с себя парик, шарф и платье – и оказалась хохочущим капитаном Шеннолтом в летной форме[436].
Черты лица капитана были грубыми и суровыми – наверное, потому, что он множество часов проводил в открытой ветрам кабине самолета. Уинстон Черчилль якобы однажды негромко сказал о Шеннолте: «Господи, ну и лицо! Счастье, что он на нашей стороне»[437]. Бесспорно, Шеннолт был на стороне Мэйлин. «Она навсегда останется для меня принцессой, – писал он в своем дневнике. – Мадам Чан неоднократно рисковала жизнью, приезжая на аэродром, который был главной целью противника. Она подбадривала китайских пилотов, считая своим долгом нести ответственность за них. Это оказывало мощное воздействие даже на мужчин, которым приходилось воевать в условиях мрачной безнадежности, при постоянно растущем неравенстве сил, долго и мучительно ждать и встречать возвращающихся товарищей – окровавленных, обгоревших, закаленных в бою, но все же уцелевших. Такие приезды всегда были для Мэйлин крайне волнительными, но она держалась стойко, следила, чтобы горячий чай был наготове, и выслушивала истории о сражениях»[438].
Мэйлин вызывала восхищение и у других американских летчиков. Один из них, Себи Биггс Смит, вспоминал:
«Мы бросились туда [на аэродром], чтобы оценить ущерб, но не успели выйти из машины, как увидели, что вокруг пострадавшего самолета уже ходит мадам Чан. Она прибыла на аэродром раньше нас. Я в очередной раз убедился, что это на удивление отважная женщина. Во время войны она постоянно рисковала, будто сама была солдатом. После каждого авианалета она спешила на аэродром, чтобы посчитать вернувшихся ребят, требовала, чтобы для них всегда был наготове кофе, старалась сделать все возможное, чтобы этим храбрецам было легче сражаться, ведь они знают, что их некому заменить, и каждое утро на аэродроме понимают, что следующий вылет может стать для них последним»[439].
Уильям Дональд тесно сотрудничал с Мэйлин. Вместе они раскрыли факт завышения цен и выплаты непомерно высоких комиссионных вознаграждений при оформлении правительственных закупок самолетов и авиационного оборудования. Посредником в сделке выступал американец Э. Л. Паттерсон. Американский посол Нельсон Джонсон после беседы с одним из своих подчиненных написал в докладной руководству: «Подполковник авиации Гарнет Малли… доволен тем, что Паттерсон удвоил, а в некоторых случаях и утроил стоимость американских самолетов, проданных китайскому правительству». Дошло до того, что цена была «завышена в четыре раза». Узнав о случившемся, Мэйлин пришла в ужас и отдала распоряжение «досконально разобраться в этом вопросе». Вскоре выяснилось, что к делу причастна Старшая сестра. Американский посол в своей докладной сообщал: «Некоторое время генерал Цзао упоминался в качестве агента миссис Кун, занятого сбором “комиссионных” при закупке самолетов»[440].
В январе 1938 года Мэйлин улетела в Гонконг лечить травму, полученную при недавней автомобильной аварии. Кроме того, ей предстоял разговор с сестрой. В Гонконге Айлин проводила почти все время, управляя своими многочисленными компаниями. Дом Айлин стоял на высоком утесе, с которого открывался прекрасный вид на океан. Дом окружали террасы с ухоженными парками и шикарными теннисными кортами. Вечерами хозяйка часто играла в бридж. Мэйлин задержалась у сестры дольше, чем планировала. Она телеграфировала мужу, что Айлин упала и ушиблась. Потом приболела и сама Мэйлин. Чан Кайши пожелал ей выздоровления и просил «не беспокоиться о делах в Авиационной комиссии». Однако в середине февраля он прислал жене две срочных телеграммы: «Надеюсь, ты поправилась» и «Авиационная комиссия реорганизуется. Это важно. Пожалуйста, немедленно возвращайся»[441].
Старшая сестра уверяла Мэйлин, что бизнес семьи Кун никак не отразится на исходе войны, но он крайне важен для личной и политической жизни супругов Чан. Айлин ссылалась на то, что вынуждена удовлетворять политические запросы генералиссимуса, обеспечивать Младшую сестру, а главное – готовиться к «черному дню» супругов Чан[442]. Старшая сестра заботилась о будущем всего клана. С годами Мэйлин поняла ее логику. В тот раз в Гонконге она подчинилась влиянию Старшей сестры, хотя полностью Айлин так и не сумела ее убедить. Вернувшись во временную столицу, Мэйлин покинула пост Генерального секретаря Авиационной комиссии. Ее муж приостановил расследование скандала.
Люди считали Айлин дельцом, который обогащается на войне Китая с Японией. Все сходились во мнении, что именно она стояла за основными финансовыми решениями, которые принимал ее муж, Кун Сянси, распоряжавшийся государственной казной. Много позже в рамках проекта «Устная история» Колумбийского университета в Нью-Йорке Кун Сянси рассказывал, что реальным бюджетом страны (который он называл «секретным бюджетом») управляли два человека – он сам и Чан Кайши: «для секретного бюджета требовались всего две подписи». Это положение обеспечивало супругам Кун колоссальные финансовые выгоды. В 1935 году Кун Сянси провел реформу китайской валюты, введя в обращение
Американский журналист Джон Гантер писал об Айлин в 1939 году: «По натуре она первоклассный финансист, деловые махинации и предпринимательство доставляют ей невероятную радость. Рост состояния семьи Сун главным образом приписывают ее изворотливости и финансовым способностям». «Ходят слухи, что “комиссионные” оказали на нее дурное влияние. Попытки искоренить коррупцию на государственной службе пресекаются без объяснения причин. Супруги Кун чрезвычайно важны для генералиссимуса, и они знают об этом. Знает и он… они управляют финансами страны»[443].
Этот и другие подобные материалы настолько раздражали Айлин, что, несмотря на всю свою неприязнь к публичности, она разрешила журналистке Эмили Хан написать ее биографию и тем самым восстановить ее доброе имя. («Голос мадам Кун дрогнул, когда она упомянула о Гантере», – отметила Хан[444].) Айлин рассказала Эмили Хан о том, какую лепту она внесла в борьбу Китая против Японии: она купила три санитарных машины и тридцать семь грузовиков для армии, еще двадцать грузовиков она передала в дар Авиационной комиссии (в то время, когда ее возглавляла Мэйлин), а также оплатила покупку пятисот кожаных курток для летчиков. На собственные средства Айлин переоборудовала «Кабаре Лидо» в военный госпиталь на триста коек и обустроила детскую больницу на сто мест. Айлин вела и другую благотворительную деятельность, но все ее заслуги меркли в сравнении с колоссальными денежными суммами, которые она скопила благодаря «комиссионным». Состояние супругов Кун достигло или даже превысило сто миллионов долларов[445].
Люди догадывались о чудовищной коррупции в высших эшелонах власти, хоть и не знали подробностей. В обиход даже вошло выражение «нажиться на национальном бедствии». Супруги Кун постоянно подвергались нападкам со стороны прессы, общественности, выдающихся китайских политиков и американского правительства. Но Чан Кайши по-прежнему сохранял пост «финансового царя» за Кун Сянси и отказывался что-либо предпринимать в отношении свояка. Кун Сянси многое сделал для того, чтобы финансовая сфера неоккупированной части Китая выдержала немыслимую военную нагрузку, будучи практически отрезанной от экономической базы страны. Он не без оснований считал, что «творил чудеса, способствуя дальнейшему ведению войны и поддерживая национальную валюту».
В своих мемуарах Кун Сянси признавался: главный фокус заключался в том, что он «сделал земельный налог не региональным, а общегосударственным», таким образом «поступления покрывали более половины расходов». Доходы, которыми традиционно распоряжались провинции, теперь шли в казну центрального правительства, превратившуюся в кубышку для семьи Кун. Главный финансист нажил немало врагов среди руководителей провинций, но беспечно отмахивался от них: «Разумеется, с некоторыми провинциями иметь дело труднее. Виной тому корыстолюбие и полное невежество»[446]. Однако факт остается фактом: многие обиженные позднее тайно помогли коммунистам свергнуть Чан Кайши.
Для генералиссимуса Кун Сянси был преданным слугой – и вместе с тем удобным громоотводом. Вызванный коррупцией гнев обрушивался прежде всего на семью Кун Сянси, в то время как Чан Кайши имел репутацию воина-спартанца. В действительности же деньги в карманах семьи Кун были, по сути, деньгами Чан Кайши. Старшая сестра особенно заботилась о благополучии Младшей. Мэйлин не боялась смерти, но не выносила отсутствия удобств. У нее явно развилась зависимость от жизни на широкую ногу. Первые несколько лет войны она терпела, но перенесенные лишения пошатнули ее стойкость, и она при любой возможности бросалась в объятия роскоши Гонконга и Америки, где подолгу жила. Поездки Мэйлин были чрезвычайно дорогим удовольствием. Однажды она остановилась на несколько месяцев в нью-йоркской Пресвитерианской больнице и заняла под свою свиту целый этаж. Китайскому правительству были не по карману расходы первой леди, и б
Мэйлин всегда была благодарна Старшей сестре и яростно вставала на ее защиту. Как-то раз президент одного миссионерского университета позвонил Уильяму Дональду: «Кто-то должен сказать семьям Сун и Чан Кайши, что пора положить конец этому абсурду. Некоторые в их ближайшем окружении гребут на валютной бирже деньги лопатой. Господи, неужели у них нет никакого понятия о приличиях?» Дональд решил поговорить об этом с первой леди. Дождавшись удобного момента, он деликатно взял ее под руку, вывел в сад и попросил что-нибудь предпринять в отношении семьи Кун Сянси. Взбешенная Мэйлин повернулась к нему и выпалила: «Дональд, можете сколько угодно критиковать правительство или еще что-нибудь в Китае, но есть лица, критиковать которых запрещено даже вам!» После этих слов Уильям Дональд оставил службу у Чан Кайши и распрощался со страной, где прожил тридцать семь лет[447].
У Мэйлин сложились особые отношения со Старшей сестрой и ее семьей. В доме Айлин Мэйлин чувствовала себя свободнее, чем в собственном. Айлин поощряла как можно более тесное общение между своими детьми и их тетей. Дэвид и Дженетт были для Мэйлин как родные дети, которых она не могла иметь. Они звали ее «матушкой» и ревностно следили за тем, чтобы каждая ее прихоть исполнялась. Дети демонстрировали поразительную преданность ей. Ни Дэвид, ни Дженетт так и не сочетались узами брака, вся их жизнь вращалась вокруг Мэйлин. Айлин подарила Младшей сестре семью и помогла ей заполнить душевную пустоту, вызванную отсутствием родных детей (от такой неудовлетворенности почти всю жизнь страдала и Красная сестра).
Дочь Айлин, Дженетт, распоряжалась хозяйством в доме Мэйлин, прислуга называла ее «главным управляющим». С персоналом Дженетт вела себя резко и властно, ее никто не любил. Мэйлин, которая всегда заботилась о хороших манерах, закрывала глаза на грубость и другие возмутительные выходки племянницы. Однажды вечером в Чунцине отключили электричество. В это время Дженетт ехала в загородный дом к родителям. Все машины двигались медленно, согласно правилам, но Дженетт не сбавляла скорости. Когда ее попытался остановить уличный регулировщик, она с криком «Отвали!» понеслась прямо на него. Автомобиль задел полицейского. Личный секретарь Дженетт, увидев на дороге кровь, вышел, чтобы организовать отправку пострадавшего в больницу. Сама Дженетт как ни в чем не бывало сидела в машине.
Дженетт отличалась очень жестким характером. Она была лесбиянкой и всячески подчеркивала свою сексуальную ориентацию: носила мужские стрижки и мужскую одежду, что было редкостью в те времена. В пиджаке и брюках или в традиционном мужском халате с белой шелковой подкладкой длинных рукавов с отворотами, в мужской шляпе набекрень она походила на юношу. Даже для официального визита в Вашингтон вместе с тетей Дженетт не сменила стиль одежды, и президент Рузвельт обратился к ней «мальчик мой». Известно, что по крайней мере две женщины жили с ней в качестве партнеров. Однако со своей тетей она их не знакомила, а Мэйлин делала вид, будто ничего не замечает, и никогда не поднимала эту тему[448].
Дэвид оказался одним из главных фигурантов коррупционных скандалов, в которые была вовлечена семья Кун. Но причинами всеобщего недовольства были не только финансовые махинации. Ни Дэвид, ни его младший брат Луис даже не думали приблизиться к полям сражений в Китае – для отпрысков элиты это было обычным явлением. Богатые и влиятельные люди не хотели рисковать своими жизнями на войне, что вызывало осуждение и ненависть со стороны народа. Однажды на званом ужине был предложен тост за «сотню старинных фамилий» – за простых людей, которые вынесли всю тяжесть войны. Присутствовавший на этом мероприятии посол США отметил, что в целом собравшиеся настроены «сражаться до последней капли крови кули», в то время как «сестры Сун в самый разгар войны проворачивают делишки, от которых меня порой просто тошнит»[449]. Если иностранцев в Гонконге просили внести средства в фонд помощи, они чаще всего отвечали: «Почему бы всем этим молодым людям, которых мы видим у плавательных бассейнов и в кино, не сделать хоть что-нибудь для своей родины?»[450] Даже личный советник президента Рузвельта Локлин Карри обратился к китайскому правительству с жалобой на детей семьи Кун[451].
Луис, выпускник Королевской военной академии в Сандхерсте, имел чин капитана британской армии. После вступления Британии в войну против нацистской Германии Луис должен был отправиться на фронт. Кун Сянси телеграфировал китайскому послу и велел ему поговорить с британским правительством. В мемуарах Кун Сянси писал: «Я объяснил ему, что думаю не о безопасности моего сына, а о семи сотнях человек, которые находятся на его попечении. Он довольно молод. Меня беспокоит то, что ему придется принять на себя командование этими людьми. Я сказал, что предпочел бы, чтобы ему поручили другую работу… Позднее его обязали заняться подготовкой солдат в Англии»[452].
Розамонд, старшая дочь Айлин, выросла тихой и покладистой девушкой. Из всех детей Старшей сестры окружающие считали ее самой доброй. Розамонд полюбила мужчину, но Айлин была против этого союза, так как отцом жениха дочери был «безродный» дирижер оркестра в дансинге. Пара уехала в Америку, где молодые люди поженились. Айлин все-таки признала их брак и зафрахтовала самолет, чтобы отправить Розамонд «приданое». Самолет потерпел крушение, драгоценные шелка были найдены, и на Айлин вновь обрушилась ярость широких масс – за расточительность в военное время и продажность[453].
С годами Айлин укрепилась в мысли, что ее жизненная миссия – заботиться о своих знаменитых сестрах и обеспечивать их, особенно Младшую. Айлин верила, что этого хочет сам Бог. Она делала деньги, поскольку считала, что именно так исполняет свой долг. Эта убежденность помогала Айлин выстоять, несмотря на бесконечные обвинения, и оправдывала ее стремление сколотить капитал[454]. Накануне изгнания Чан Кайши с материкового Китая Айлин заболела и подумала, что ее смерть близка. Она решила, что Бог призывает ее к себе, ибо больше она ничего не может сделать для Него на земле. Айлин ощущала умиротворенность и была готова к смерти.
Глава 16. Неудовлетворенность Красной сестры
После эвакуации из Шанхая Цинлин, не желавшая находиться в Чунцине, военной столице Чан Кайши, перебралась в Гонконг. Эта британская колония всегда была излюбленным местом для тех, кто имел средства и не хотел оставаться в Китае. Решение мадам Сунь покинуть родину во время ожесточенной войны, чтобы обеспечить себе безопасность и комфорт, удивило многих: от Цинлин ждали, что она, женщина, которая приняла эстафету из рук «отца китайской нации», станет героиней, бросающей вызов японской агрессии. Японская пресса тоже не скупилась на насмешки. Но Цинлин сохраняла невозмутимость. Она просто не могла жить в одном городе с Чан Кайши.
Отвращение Цинлин к генералиссимусу ничуть не ослабло с годами. В 1937 году, когда началась война, Красная сестра ненадолго смягчилась – прежде всего из патриотических чувств, а также потому, что Москва распорядилась оказывать содействие Чан Кайши. Впрочем, говоря о его заслугах, Цинлин не могла удержаться и не съязвить: «Достойно поздравлений то, что генерал Чан Кайши остановил гражданскую войну»[455]. Все, кто знал Цинлин, видели, что Чан Кайши по-прежнему вызывает у нее стойкую неприязнь.
В Гонконге Цинлин занялась организацией помощи пострадавшим в войне. Она основала Лигу защиты Китая, которая освещала деятельность коммунистов, собирала средства, покупала и доставляла необходимые материалы. В Лиге работала группа волонтеров и несколько сотрудников, получавших минимальную заработную плату. Несмотря на незначительный вклад Лиги в общее дело, для Цинлин этот проект имел особую важность. Она вникала во все детали, расписывалась в получении всех пожертвований, какими бы малыми они ни были, и лично составляла благодарственные письма жертвователям. Цинлин устраивало ее скромное положение. Это поразило майора морской пехоты Эванса Карлсона, помощника военно-морского атташе в Китае, который писал, что Цинлин обладает «душевным равновесием, абсолютно уверена в себе, и при этом – ни капли самомнения»[456]. Она действительно не стремилась к власти ради удовлетворения собственных амбиций и здраво оценивала свои возможности.
Внутри организации Цинлин поддерживала дружескую атмосферу. Израэль Эпштейн, волонтер и будущий биограф Цинлин, рассказывал о своих впечатлениях: «С коллегами, какое бы положение они ни занимали, она общалась тепло и демократично, создавая ощущение всеобщего равенства и непринужденности. Еженедельные собрания Лиги в нашем маленьком гонконгском штабе в доме 21 по Сеймур-роуд проходили неформально и душевно, среди заваленных бумагами столов и припасов, сложенных на полу и ждущих сортировки. Мы были разных национальностей и возрастов, занимали разное положение в обществе. В свои двадцать три года я был самым младшим. Сун Цинлин никогда не читала нам нотаций»[457].
Сотрудникам нравилось ее чувство юмора. Однажды Цинлин сообщили, что британский политик, сэр Стаффорд Криппс, находится в Гонконге и хотел бы встретиться с ней. Цинлин пригласила сэра Стаффорда к себе домой на ужин. Организовали небольшой банкет. Перед приходом уважаемого гостя стало известно, что он вегетарианец. Повар снова взялся за дело. Потом выяснилось, что гость – вегетарианец-сыроед. На этот раз Цинлин развела руками и объявила: «В таком случае просто выпустим его пастись на газон!»[458]
В феврале 1940 года Мэйлин прилетела в Гонконг на лечение. Она остановилась у Айлин в ее особняке с видом на океан. Тронутая болезненным состоянием сестры, Цинлин тоже переехала к Айлин, и целый месяц три сестры провели вместе – такого не случалось уже много лет. Война на короткое время объединила их, позволила ненадолго забыть политические разногласия и проявить свою привязанность друг к другу.
В прошлом Цинлин осуждала те методы, которые использовала Айлин, чтобы нажить капитал, и объясняла журналисту Эдгару Сноу: «Она, Айлин, очень умна. Она никогда не рискует. Она покупает и продает только в том случае, если заранее получает сведения… об изменениях в правительственной финансовой политике… Америка, наверное, может позволить себе иметь богачей, а Китай – нет. Здесь не получится сколотить состояние, кроме как нечестным, криминальным путем и с помощью злоупотребления политической властью при поддержке военной силы». Но теперь Цинлин наслаждалась любовью Старшей сестры и старалась не критиковать ее. Кроме того, Эдгар Сноу отметил, что Цинлин «несколько изменила свое отношение» к замужеству Мэйлин. Прежде Цинлин твердила, что это «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине». Теперь же она говорила: «Поначалу любви не было, но сейчас, по-моему, есть. Мэйлин искренне влюблена в Чан Кайши, а он – в нее. Без Мэйлин он стал бы гораздо хуже»[459].
Однажды поздно вечером сестры отправились в самое модное ночное заведение города – ресторан с дансингом в отеле «Гонконг». Возможно, это был единственный раз, когда они вместе посетили подобное заведение: это считалось не вполне приличным. Так же, как и члены королевской семьи, сестры ограничивали свои выходы в свет официальными мероприятиями или частными приемами. В тот вечер, одетые в великолепные ципао, сестры Сун сидели в ресторане и наблюдали, как мимо фланируют шикарные или порочные гонконгцы. Цинлин, в черном ципао, сохраняла на лице насмешливое выражение. Она обожала танцевать, особенно вальс, но ее положение давно уже не позволяло ей выходить на танцпол. Посетители бросали на сестер взгляды, пытаясь убедиться, правда ли это те самые три сестры, и шептались о политической подоплеке ужина.
Эмили Хан приехала в ресторан с офицером британских ВВС. Айлин намекнула своему биографу, что будет ужинать в ресторане с сестрами. Обычно Старшая сестра не стремилась быть в центре внимания и предпочитала держаться в тени, но посылать сигналы она умела. В этот раз она давала понять: «единый фронт» нерушим. Наконец-то сестры получили возможность хорошо и спокойно провести время[460].
В Китае в то время разразился политический кризис. Ван Цзинвэй, второй по значимости человек в гоминьдановском правительстве и автор «Завещания» Сунь Ятсена, перебежал на оккупированную японцами территорию и собирался создать марионеточное правительство как альтернативу правительству Чан Кайши. Ван Цзинвэй был давним соперником генералиссимуса. В 1935 году на открытии съезда партии националистов, когда видные деятели выстроились, чтобы сделать фото для прессы, в Ван Цзинвэя стрелял боевик и тяжело ранил его. Преступник должен был убить Чан Кайши, место для которого оставили в середине первого ряда. Однако генералиссимус интуитивно почувствовал неладное и в последнюю минуту передумал фотографироваться. Убийца разрядил оружие в Ван Цзинвэя, а потом застрелился сам. Чан Кайши заподозрили в причастности к покушению, поскольку другого объяснения его неожиданному отказу фотографироваться не было. Генералиссимус провел тщательное расследование, пытаясь переубедить общественность, но так и не смог рассеять сомнения в своей невиновности.
Ван Цзинвэй не питал иллюзий в отношении исхода войны. Он обвинял Чан Кайши в поражениях, утверждая, что потеря Шанхая, других крупных городов и обширных территорий за столь короткие сроки – это результат «продажной и злодейской… единоличной диктатуры» Чан Кайши[461]. По мнению Ван Цзинвэя, генералиссимус всегда подозревал всех своих соперников в дурных намерениях и вел себя непорядочно. Многие с этим соглашались. Военный атташе США Джозеф Стилуэлл сообщал из Чунцина в 1938 году, что Чан Кайши «стремился держать всех своих подчиненных в неведении, потому что не доверял им… Та же самая извечная подозрительность помешала ему сделать свою армию эффективной».
Ван Цзинвэй был убежден, что сохранить Китай можно, только достигнув «мира» с Японией. В конце 1938 года он тайно уехал из Чунцина в Шанхай через Ханой, пережив еще одно покушение со стороны агентов Чан Кайши. (Шесть лет спустя Ван Цзинвэй умер. Причиной его преждевременной смерти стали полученные ранее пулевые ранения.) В марте 1940 года Ван Цзинвэй возглавил марионеточный режим, введенный в подконтрольном японцам Нанкине.
Ван Цзинвэя считали преемником Сунь Ятсена. Сунь Ятсен ратовал за «паназиатизм», который в качестве своего лозунга провозгласила Япония, оккупировавшая Китай. Ссылаясь на эту идею, Ван Цзинвэй объявил себя истинным наследником Сунь Ятсена, что стало серьезной проблемой для генералиссимуса. Чтобы подтвердить свою легитимность, Чан Кайши официально присвоил Сунь Ятсену титул «отца китайской нации» (хотя логику в этом найти было трудно, поскольку Сунь Ятсен поощрял агрессию Японии, направленную на Китай, вместо того чтобы обличать ее).
В тот день, когда Ван Цзинвэй принес в Нанкине присягу, Цинлин моментально приняла решение отправиться в Чунцин и проявить солидарность с генералиссимусом. Эту поездку предложила Младшая сестра, Старшая поддержала инициативу, а Красная сестра посчитала необходимым сообщить всему миру, что вдова Сунь Ятсена против режима Ван Цзинвэя. На следующий день сестры вылетели в военную столицу.
Красную сестру встретили как королеву, богиню и кинозвезду в одном лице. Заголовки влиятельной китайской газеты «Та Кун Пао» кричали: «Добро пожаловать, мадам Сунь». Другая газета восторгалась ее черным ципао и голубовато-серыми туфельками без каблуков, подчеркивавшими сияние ее элегантности и красоты. Писали, что «десятки тысяч женщин жаждут увидеть великолепные манеры мадам Сунь и восхититься ими». Следующие шесть недель сестры буквально галопом носились по местам бомбежек, посещали организации помощи пострадавшим, дома для осиротевших в войну детей. Сестры выглядели счастливыми, особенно когда вспоминали прежние времена. Эмили Хан, сопровождавшая их, отмечала: «У меня начинались приступы сентиментальности, когда они хихикали и поддразнивали друг друга, вспоминая о том, как жили давным-давно в университетском городке в Джорджии». И Цинлин, и Айлин удивлялись тому, как много сделала и продолжала делать Младшая сестра за истекшие три года, а также тому, что она «до сих пор жива». Мэйлин и Цинлин наперебой расхваливали благотворительную деятельность Старшей сестры. Репортеры, фотографы и съемочная группа ловили исторические моменты, чтобы запечатлеть их на пленке[462].
Однако Цинлин старалась держаться на расстоянии от генералиссимуса и даже не улыбалась, когда он находился рядом. На одной из фотографий она снята с довольным Чан Кайши, но вид у нее настороженный, губы крепко сжаты. Как-то раз на чаепитии Чан Кайши добрых десять минут простоял возле Цинлин, явно ожидая, что она обернется и заговорит с ним и гости увидят их дружески беседующими. Но Цинлин упорно отворачивалась. Своей близкой подруге из Германии Анне Ван, которая в то время также была в Чунцине, Цинлин призналась, что ей кажется, будто Чан Кайши использует ее[463]. Красной сестре не терпелось вернуться в Гонконг.
Тем временем единый фронт коммунистов и гоминьдановцев постепенно разваливался. Чан Кайши поручил армии красных вести партизанскую войну в тылу японцев. Там же действовали и силы националистов. Идея объединить партизан и националистов против общего врага оказалась нежизнеспособной. Отряды ожесточенно сражались друг против друга, причем красные чаще выходили из этих битв победителями. Через несколько месяцев после возвращения Цинлин в Гонконг, в январе 1941 года, состоялось опасное столкновение красных и националистов у реки Янцзы. Единый фронт перестал существовать.
Цинлин жаждала обрушиться с резкой критикой на Чан Кайши – ее переполняла досада, которая накопилась, пока генералиссимус использовал ее во время поездки в Чунцин. Однако Цинлин ограничилась открытой телеграммой, в которой требовала, чтобы генералиссимус «прекратил оказывать давление на коммунистов»[464]. Больше ничего Москва ей не позволила. В ноябре 1941 года, в десятую годовщину смерти Дэн Яньда, раздражение Цинлин усилилось. Убийство человека, которого она любила всей душой, оставалось главной причиной ее ненависти к генералиссимусу. Правда, в статье, посвященной памяти Дэн Яньда, Цинлин лишь вскользь упомянула Чан Кайши – предмет своей ненависти. Статья носила редкий для Цинлин личный характер, в ней не было никаких жестких заявлений или пламенных призывов. В этой публикации Цинлин назвала Дэн Яньда «последним прекрасным цветком, украсившим нашу революцию»[465].
Седьмого декабря 1941 года японцы напали на Пёрл-Харбор, затем бомбили Гонконг. Самолеты с угрожающим ревом проносились над головой. Цинлин бросилась в сад соседнего дома, где находилось бомбоубежище. Позднее она писала Т. В.: «[Из-за этого налета] я страшно разнервничалась. В первую неделю я была очень больна». И, как всегда с иронией, добавила: «Волосы лезут у меня горстями – боюсь, скоро я облысею»[466].
Т. В. стремился поддержать Цинлин и предоставил Лиге защиты Китая свое имя, став президентом этой организации. Чан Кайши пришел в ярость и несколько раз телеграфировал Т. В., требуя отказаться от этого поста. Т. В. под разными предлогами медлил – до тех пор, пока ему не поставили ультиматум. Он вышел из состава организации Цинлин, но их взаимная привязанность ничуть не ослабела.
В тот день, когда Гонконг бомбили, Т. В. находился в США в качестве личного представителя Чан Кайши на встрече с президентом Рузвельтом. Узнав о бомбежке, Т. В. телеграфировал Мэйлин, которая была в Чунцине: «Срочно! Для мадам Чан: в Гонконге опасно. Можно ли отправить ночью самолет и вывезти вторую сестру? Пожалуйста, ответь»[467].
Из Чунцина прислали самолет, но Цинлин упрямо отказывалась покидать Гонконг. Она готова была остаться в оккупированном японцами районе, лишь бы не жить в одном городе с ненавистным зятем. Айлин пыталась уговорить Цинлин, но тщетно. Исчерпав все доводы, Старшая сестра заявила, что в таком случае сама тоже не полетит. Цинлин сдалась в последнюю минуту. Собраться она не успела, свет уже отключили, ее горничная в темноте схватила какую-то старую одежду, и они поспешили на аэродром. На рассвете 10 декабря, незадолго до того, как японцы вошли в город, сестры вылетели в Чунцин[468].
На этот раз военная столица приняла их совсем не так, как годом раньше. К сестрам отнеслись недвусмысленно враждебно, что весьма озадачило Цинлин. Она с негодованием писала Т. В.: «“Та Кун Пао” встретила нас пуб[л]икацией клеветнической передовицы, в которой нас обвиняли в привозе тонн багажей [
Б
Хорошо зная, что обвинения несправедливы и что они ранят Айлин, Цинлин тем не менее так и не высказалась в защиту сестры. Студенты преклонялись перед Красной сестрой, и ее безупречная репутация могла пострадать, вступись она за честь сестры, а потому Цинлин молчала.
Цинлин продолжала хранить молчание, поселившись в Чунцине вместе с Айлин в ее особняке – доме с высокими красными колоннами и большими окнами, обращенными к реке. По словам Цинлин, она жила там как пленница своей злой сестры. Чжоу Эньлай, представитель коммунистов в Чунцине, сообщил Мао Цзэдуну: «[Цинлин] не в состоянии принимать гостей; более того, под предлогом нехватки жилья [супруги Кун] поселили ее в комнате еще с кем-то, кто фактически держит Цинлин под наблюдением»[471]. На самом деле Цинлин занимала целый этаж и могла видеться с кем хотела. Она сообщила своему брату Т. В.: «Сестры так добры ко мне»[472]. Но публично слухи не опровергала.
Айлин не просила сестру высказаться. В сущности, она даже облегчила Красной сестре задачу, заметив, что ей «нет дела до сплетен»[473].
Вскоре Цинлин переселилась в отдельное жилье. С сестрами она виделась регулярно, но избегала тех мест, где могла встретить Чан Кайши.
В Чунцине жить было тяжелее, чем в Гонконге. На рынке ощущался дефицит товаров, а цены даже на основные продукты, такие как лук, сахар и соль, из-за инфляции взлетели. Купить чулки или туфли было невозможно, обычное ципао, которое в довоенном Шанхае стоило всего восемь юаней, теперь продавалось за тысячу. Несколько месяцев Цинлин была вынуждена обходиться без своего любимого напитка – кофе. Побывав на одном из официальных приемов, она долго вспоминала картофельный салат и арбуз. Друзья дарили ей банку сардин, несколько яблок, чулки. Летом Цинлин мылась холодной водой[474].
В число друзей Цинлин входили молодые коммунисты – китайцы и иностранцы. Обстановка напоминала гонконгскую. Поскольку круг ее друзей был очень мал, Цинлин окутывала атмосфера таинственности. Она превратилась в некую достопримечательность, и многие приезжавшие в Чунцин стремились встретиться с ней. Цинлин чаще отказывала им, чем соглашалась.
Ее Лига защиты Китая продолжала работать. Основным интересом Цинлин в тот момент стало получение американской помощи на территориях, подконтрольных коммунистам. Она знакомилась с американскими официальными лицами и журналистами и при любом удобном случае старалась осудить генералиссимуса. Она объясняла американцам, что Чан Кайши – «не кто иной, как диктатор» и даже утверждала, будто существует «тесная связь между марионеточными властями и [чунцинской] администрацией»[475]. Слушатели отмечали ее «глубокое негодование» и то, что она «высказывается чрезвычайно прямо, критикуя генералиссимуса». Многие проявляли понимание. Но Цинлин просила собеседников соблюдать «строгую конфиденциальность», и это вызывало у нее чувство неудовлетворенности.
Генерал Джозеф Стилуэлл, занимавший в то время должность начальника штаба Верховного главнокомандующего китайского театра военных действий (то есть Чан Кайши), не всегда соглашался с мнением генералиссимуса, но к Красной сестре относился с большим уважением. Стилуэлл служил в Китае с 1920-х годов и хорошо знал эту страну. Он был простым человеком. Некоторое представление о личности Стилуэлла дает очерк, написанный им во время путешествий по Китаю. Однажды, находясь в сельской местности, возле прилавка с едой Стилуэлл увидел, как повар накладывает лапшу в «миску, из которой только что ел предыдущий покупатель, а потом ее вытерли чем-то темным, вроде обрывка ветоши из гаража. Палочки для еды продавец вытер о свои брюки, положил их в миску с лапшой и отдал ее мальчишке-подавальщику, а тот почтительно поднес клиенту». В отличие от многих иностранцев, Стилуэлл не испытал отвращения; он сделал заказ с оговоркой, что приведет в порядок миску и палочки по-своему. И попросил чашку кипятка, а потом сделал вид, будто собирается вылить кипяток на голову повара. Это вызвало взрыв смеха. Благодаря этой шутке Стилуэлла «приняли как своего все присутствующие, посчитав славным малым с отменным чувством юмора, следовательно, имеющим право действовать как он пожелает, даже очищать перочинным ножом палочки для еды, прежде чем воспользоваться ими»[476].
Стилуэлл писал о Цинлин в своем дневнике: «Мадам Сунь – самая приятная из трех сестер и, вероятно, самая глубокая натура. Она предельно отзывчива и мила, тиха и сдержанна, но от ее внимания ничто не ускользает». Когда Рузвельт отозвал Стилуэлла и генерал пришел попрощаться с Цинлин, она «расплакалась и была в целом расстроена… Изнывает от желания поехать в США и объяснить ФДР [Рузвельту насчет Чан Кайши]… Хочет, чтобы я рассказал ФДР об истинном характере ЧКШ [Чан Кайши]. “Он бумажный тигр [неопасный противник]… почему США не поставят его на место?”»[477]
На других американцев Красная сестра производила иное впечатление. Американский дипломат Джон Мелби писал в своем дневнике после знакомства с ней: «Знаменитое обаяние в наличии, но мне она кажется холодной, жесткой, безжалостной женщиной, которая знает, чего хочет и как этого добиться»[478].
Цинлин не могла соперничать с эффектной внешностью и положением Младшей сестры, первой леди военного времени. В 1943 году Мэйлин совершила триумфальную поездку в США, вызвав зависть у Красной сестры. В письме к подруге Цинлин позволила себе едкий комментарий, но все же сохранила сдержанный и честный тон:
Поделиться книгой: