Помоги проекту - поделись книгой:
Как-то раз в Ухане группа людей, выкрикивавших угрожающие лозунги, обступила со всех сторон машину Т. В. и разбила стекло. После этого случая Т. В. испытывал стойкое отвращение к действиям масс, хотя и не перестал сочувствовать левым.
Большинство уханьских националистов, как и Т. В., поддержали Чан Кайши. Казавшийся гигантским всплеск симпатии к коммунистам угас так же внезапно, как и возник.
Цинлин страшно расстроилась. Она не ожидала, что революция закончится так быстро. Виновником этого краха она считала Чан Кайши, а потому воспылала к нему ненавистью и накануне отъезда в Москву обнародовала заявление, в котором осуждала Чан Кайши в самых резких выражениях.
В Москву Цинлин прибыла 6 сентября 1927 года. Вскоре после этого с ней встретился Винсент Шин:
«Дверь в дальнем конце затемненной приемной на втором этаже министерства финансов открылась, и вошла невысокая застенчивая китаянка в черном шелковом платье. В изящной руке она нервно сжимала кружевной платочек… Когда она заговорила, я едва не вздрогнул: ее голос был таким мягким и напевным, таким неожиданно милым… Я терялся в догадках, кто она такая. Неужели у мадам Сунь Ятсен есть дочь, о которой я никогда не слышал? Мне даже в голову не приходило, что это изысканное видение, такое хрупкое и робкое, и есть самая известная революционерка мира собственной персоной»[334].
Винсент Шин влюбился в Цинлин. Он был поражен «несоответствием между ее внешностью и судьбой»[335]. Шин вошел в тесный круг преданных друзей Цинлин в Москве. Советское правительство принимало ее по-королевски, как официальное лицо. Цинлин предоставили обслуживающий персонал, с Кавказа для нее привозили дефицитные яблоки и виноград. Цинлин поселили в гостинице «Метрополь» – лучшей в столице. В этой же гостинице проживал Михаил Бородин[336]. Однако старые знакомые избегали встреч: времена неформального дружеского общения прошли.
В Советском Союзе начинались чистки партийных рядов. Между Сталиным и Троцким разгорелась ожесточенная борьба за власть. Разгром коммунистов в Китае стал одним из ключевых вопросов в этом конфликте. Цинлин наблюдала последние попытки Троцкого и его сторонников сопротивляться Сталину. В годовщину Октябрьской революции Цинлин пригласили в качестве гостя на парад на Красной площади. В тот день было очень холодно. Вместе с советскими лидерами Цинлин стояла на трибуне деревянного мавзолея Ленина. Поверх обуви на тонкой кожаной подошве она надела резиновые галоши, но ноги все равно ужасно мерзли, так как она еще не научилась подкладывать в галоши газеты, чтобы ногам было теплее. Мимо трибун проходила колонна демонстрантов. Вдруг какие-то китайские студенты развернули плакаты с лозунгами в поддержку Троцкого. После парада, возвращаясь в «Метрополь», Цинлин увидела людей, которые слушали уличных ораторов. Таким образом Троцкий и его соратники пытались достучаться до москвичей. Из переулка выбежали милиционеры, разогнали толпу и схватили выступавших. Неделю спустя Троцкого исключили из партии и отправили в ссылку – сначала внутри страны, а затем выдворили из Советского Союза. В 1940 году Троцкий был убит на своей вилле в Мексике. Наемный убийца действовал по приказу Сталина.
Все, кто ранее побывал в Китае или имел какое-то отношение к китайской революции, оказались в опасности; только Бородину, как человеку, близкому к Сталину, ничто не угрожало. Однако Бородин все равно посчитал, что лучше держаться от китайцев в стороне. Другим коммунистам повезло меньше. Адольф Иоффе, который в 1923 году заключил первую сделку с Сунь Ятсеном, был верен Троцкому. Через несколько дней после исключения Троцкого из партии Иоффе застрелился. В адресованном Троцкому предсмертном письме Иоффе написал: «Вы всегда были правы…» Карл Радек, ректор Университета имени Сунь Ятсена в Москве, основанного для подготовки китайских революционеров, был исключен из партии вместе с Троцким и сослан в Сибирь. Новый глава университета отчислил студентов, симпатизировавших Троцкому.
Столь накаленная атмосфера могла отпугнуть большинство тех, у кого имелся хоть какой-то выбор. Но Цинлин была не робкого десятка и не боялась опасностей. К тому же для тех, кого чистки не затрагивали, жизнь в Москве зимой была интересной и разнообразной. Разговоры велись не о деньгах, карьере или еще о чем-нибудь приземленном, как в буржуазном обществе: люди спорили о том, как преобразить мир, реорганизовать общество, создать нового человека – словно вылепить из глины. Эти настроения, как волны, распространялись по всему миру, хотя порой и накрывали с головой самих же новаторов. Особое положение Цинлин позволяло ей качаться на «волнах» и наслаждаться этим состоянием, почти не рискуя уйти под воду: мадам Сунь Ятсен, вдова покойного «отца китайской нации», была неприкосновенна – при условии, что действовала аккуратно и грамотно. В противостоянии Сталина с Троцким она сохраняла нейтралитет, скрывая, что симпатизирует последнему. Студенты из Университета Сунь Ятсена стремились выяснить ее взгляды. Цинлин в первые дни пребывания в Москве выступила перед студентами университета, но в дальнейшем отклоняла все приглашения и воздерживалась от публичных заявлений. Она прожила в советской столице восемь месяцев и искренне радовалась проведенному там времени. Приехав в Москву впоследствии, она писала подруге: «Так чудесно вернуться. Здешняя жизнь бурлит и увлекает… Жаль будет уезжать»[337].
Любая угроза потерять статус мадам Сунь Ятсен заставляла Цинлин нервничать. Во время ее пребывания в Москве газета «Нью-Йорк таймс» и еще несколько изданий сообщили, что Цинлин вышла замуж за Юджина Чэня, бывшего министра иностранных дел в правительстве националистов: «Согласно официальной информации, пара проведет медовый месяц в Китае и займется подготовкой новой революции… По некоторым сведениям, Красный Интернационал намерен щедро финансировать политическую активность супружеской пары». Подчеркивалось, что предыдущей женой Юджина была «женщина негритянского происхождения». Эта коротенькая заметка нанесла Цинлин «сокрушительный удар». Она упала духом и три недели не вставала с постели. Цинлин боялась, что эта новость – часть стратегического плана, направленного на разделение ее личности и имени Сунь Ятсена.
Еще одним ударом для Цинлин оказалась свадьба Младшей сестры и Чан Кайши, связавшая фигуру последнего с именем ее покойного супруга. Человек, который украл у Цинлин победу ее революции, теперь мог отнять у нее право носить имя Сунь Ятсена. Она твердила друзьям, что этот брак – «оппортунизм с обеих сторон, в котором любви нет и в помине»[338].
Кроме того, Сталин, похоже, был невысокого мнения о Цинлин. Они виделись лишь однажды, в присутствии Юджина Чэня, который также находился в Москве в изгнании. Встреча продолжалась всего час, Сталин практически все время молчал, загадочно посматривая по сторонам, и попыхивал трубкой. Он заговорил лишь для того, чтобы дать Цинлин совет как можно скорее вернуться в Китай. Сталин пришел к выводу, что Цинлин не сможет взять на себя роль политического лидера Китая, и отказался предоставить ей такую же поддержку, какой пользовался ее муж[339]. Цинлин сообщили, что Коминтерн (Коммунистический Интернационал) будет передавать ей инструкции «через своих курьеров в Китае»[340].
Коминтерн провел специальное совещание, где обсуждалась дальнейшая деятельность Цинлин. Было озвучено несколько пунктов, каждый из которых начинался со слов «использовать Сун Цинлин…». Роль Красной сестры сводилась к тому, чтобы прославлять Советский Союз, переманивать ключевые фигуры из партии Гоминьдан, оказывать давление на Чан Кайши, побуждая его к сотрудничеству с СССР. Цинлин должна была помогать китайским коммунистам в больших и малых делах.
Цинлин задумалась о возвращении в Шанхай. Она очень хотела увидеться с матерью. С родными Цинлин рассталась после ссоры. Когда госпожа Сун написала ей, призывая вернуться домой[341], Цинлин проигнорировала эту просьбу. Теперь же она стремилась помириться с матерью.
Цинлин размышляла, как поступить, а в это время, в феврале 1928 года, из Берлина ей пришло письмо от друга. Этого человека звали Дэн Яньда: он был одним из лидеров левых гоминьдановцев и в прошлом руководил школой Вампу. Дэн Яньда тоже бежал из Китая и побывал в Москве, где они с Цинлин беседовали о формировании «третьей партии» как альтернативы Гоминьдану и коммунистам. Теперь же он уговаривал Цинлин приехать в Берлин, чтобы возобновить обсуждения.
Высокий и широкоплечий, Дэн Яньда был немного моложе Цинлин. Окружающие единодушно характеризовали его как «удивительно искреннего, открытого и приятного в общении» человека и отмечали его потрясающую харизму. Даже Мао Цзэдун попал под его обаяние и впоследствии вспоминал: «Дэн Яньда был прекрасным человеком, и я очень любил его». (Мао Цзэдун больше ни о ком не отзывался так хорошо.) Дэн Яньда привлекал людей своей душевной теплотой, умением считаться с другими, энергичностью и чувством юмора. Вместе с тем в нем ощущалась «невероятная стойкость и сила воли». Сочетание этих качеств было настолько редким и мощным, что многие молодые люди видели в нем своего кумира. Дэн Яньда часто называли «прирожденным лидером»[342].
Дэн Яньда произвел впечатление и на Сталина: однажды они проговорили с восьми часов вечера до двух ночи, после чего Сталин проводил гостя до внешних ворот Кремля, что являлось знаком особого расположения. Сталин тоже заметил у Дэн Яньда лидерские качества и предложил выдвинуть его на пост главы Коммунистической партии Китая. Дэн Яньда возразил, что даже не состоит в КПК, но Сталин ответил, что это неважно и Коминтерн все устроит[343]. Дэн Яньда не верил в коммунистические идеалы. Он считал, что коммунизм принесет «разрушения» и «насильственную диктатуру», а это «усугубит нищету и хаос в китайском обществе». «Третья партия», которую он собирался основать, должна была ориентироваться на «борьбу мирными средствами», «созидание» и «быстрое установление нового порядка в обществе». Эта партия также должна была быть «националистической», но, в отличие от КПК, не подчиняться приказам из Москвы[344].
Опасаясь за свою жизнь после отказа от предложения Сталина и вынашивая планы по созданию новой партии, Дэн Яньда срочно уехал из Москвы в Берлин. Вскоре Сталин остановил свой выбор на кандидатуре Мао Цзэдуна.
Из Берлина Дэн Яньда писал Цинлин искренние и страстные письма. Не сможет ли «сестра Цинлин», его «дорогой товарищ», приехать и обсудить вопросы, связанные с формированием «третьей партии», раз уж сам он не в состоянии побывать в Москве? В письмах часто повторялся символ «120 %» и использовалось множество восклицательных знаков: «Мне необходимо подробно обсудить с вами этот вопрос, который важен на все 120 %»; «Разумеется, все программы, политика, лозунги и организационные вопросы будут на 120 % конкретными»; «Я очень хочу, чтобы вы чувствовали себя на 120 % хорошо и спокойно и обратили свою решимость и отвагу на утешение вашей дорогой матушки!»; «Мне нужно так много обсудить с вами при личной встрече; хотел бы я иметь крылья, чтобы полететь к вам сию же минуту!!!»[345].
Цинлин прибыла в Берлин в начале мая 1928 года. Это были «золотые двадцатые» – время бурных преобразований во всех сферах общественной жизни: в литературе, кино, театре, музыке, философии, архитектуре, дизайне и моде. Берлинцы были доброжелательными, и, как отметила Цинлин, хорошая жизнь в этом городе могла обходиться недорого. Цинлин сняла квартиру – со всеми удобствами, но отнюдь не роскошную. Каждый день приходила домработница, которая помогала справиться с делами по хозяйству. Цинлин обычно обедала в небольшом ресторанчике; комплексный обед из мяса с картофелем или риса с овощами стоил одну марку. Ужинала Цинлин дома. Под ненавязчивым надзором германских властей она вела жизнь частного лица[346].
Месяц спустя Чан Кайши сверг Пекинское правительство и установил в Нанкине свой режим. Это известие могло бы заметно огорчить Цинлин, однако оно почти не отразилось на ее комфортном и безмятежном существовании. Еще одним ударом для Красной сестры могло стать то, что мать, по-видимому, отреклась от нее. В письме, датированном июнем 1928 года, Цинлин обращалась к ней: «Дорогая матушка, я написала Вам столько писем, но так и не получила ответа. Это очередное “безответное”…»
Конверт с надписью «Для передачи через мадам Кун», с берлинскими и шанхайскими штемпелями на нем, вернулся из Шанхая нераспечатанным в июле того же года[347]. Госпожа Сун была чрезвычайно расстроена тем, что ее любимая дочь прониклась коммунистической идеологией и предпочла жизнь в изгнании. В этот период Айлин и Мэйлин сблизились как никогда прежде, и стержнем семьи стала Старшая сестра.
Цинлин сохраняла спокойствие и удовлетворенность обстоятельствами, несмотря на то что семья отвергла ее. Годы спустя она говорила, что никогда не чувствовала себя так хорошо, как в Берлине в то время; там ей жилось даже свободнее, чем в Шанхае[348].
Несомненно, присутствие Дэн Яньда обеспечивало ей душевное равновесие, радость и уверенность в себе. В Берлине они виделись каждый день, часами вели беседы, совершали длинные прогулки. Дэн Яньда учил Цинлин истории, экономике и философии, а также китайскому языку. Очарованная его интеллектом и личностью, она жадно усваивала знания.
Дэн Яньда и Цинлин, оба в возрасте немного за тридцать, оба пылкие и страстные, долго прожившие в отрыве от своих семей, вместе мечтали о будущем своей родины. Они обожали друг друга – налицо были все признаки расцветающей любви. Цинлин вдовствовала, Дэн Яньда был несчастен в браке по сговору, который он пытался расторгнуть. В письме к другу, отправленном из Берлина в конце 1928 года, Дэн Яньда писал, что, хотя жена ему небезразлична, он давно живет вдали от нее и до сих пор не развелся только из опасения, что в этом случае она покончит с собой. «Я глубоко убежден, что китаянки – и она в том числе – живут как в тюрьме и терпят муки, невыносимые для других. Мы должны освободить их и помочь им… Вот почему я против всех этих “современных мужчин”, бросающих своих жен ради женитьбы на “современных женщинах”. И вот почему я терпел годы безжизненности». После долгих терзаний он все-таки написал жене, что между ними все кончено. Она переживала, но совершать самоубийство не стала. Дэн Яньда и его бывшая жена сохранили дружеские отношения[349].
Отношение Дэн Яньда к жене было нетипичным для китайцев и в корне отличалось от поведения Сунь Ятсена. Неудивительно, что он покорил сердце Цинлин. Однако их любовь так и не расцвела: Цинлин (которую Дэн Яньда называл «символом китайской революции») должна была оставаться мадам Сунь. Это имя было для нее жизненно важным.
Слухи о том, что Цинлин и Дэн Яньда любовники, распространились очень быстро. И они решили держаться на расстоянии друг от друга. В декабре 1928 года Цинлин уехала из Берлина и не возвращалась туда до октября следующего года. Она вновь побывала в Москве, затем отправилась в Китай. Гигантский мавзолей Сунь Ятсена в Нанкине наконец достроили, и в июне 1929 года состоялась помпезная церемония переноса тела «отца китайской нации» в мавзолей. Незадолго до возвращения Цинлин в Берлин Дэн Яньда посетил Париж и Лондон. Он по-прежнему писал ей письма, в которых рассуждал о формировании «третьей партии». Цинлин отказалась войти в ее ряды, поскольку это не одобрила Москва, но и выступать против нее не стала.
В 1930 году Дэн Яньда тайно вернулся в Китай, чтобы создать «третью партию». Перед этим он заехал в Берлин – попрощаться с Цинлин. Он признался ей, что, возможно, они видятся в последний раз[350]. Несмотря на это, они чудесно провели время. Судя по всему, в кинотеатре они посмотрели фильм «Голубой ангел» – трагикомическую историю любви с Марлен Дитрих в главной роли, поющей свою коронную песню «Снова влюблена». Двадцать лет спустя Красная сестра попросила свою подругу Анну Ван купить ей пластинку с записью этой песни и объяснила, что она имеет для нее особый смысл[351].
Перенос тела Сунь Ятсена в мавзолей организовал Чан Кайши. Это был бенефис генералиссимуса, а участие Цинлин в церемонии оказалось лишь формальностью. Понимая, что ее имя просто используют, Красная сестра игнорировала многие мероприятия. Впрочем, ее отсутствие воспринималось безразлично. Пока Чан Кайши публично называл себя преемником Сунь Ятсена, Цинлин жила практически в заточении во французской концессии Шанхая.
Примирение с матерью, на которое она так надеялась, не состоялось. После двух лет разлуки Цинлин чувствовала себя еще более чужой. Теперь ее родные оказались у руля режима Чан Кайши. Муж Айлин, Кун Сянси, был министром промышленности и торговли, Т. В. – министром финансов. Госпожу Сун называли «тещей нации»[352]. (Когда в 1931 году госпожа Сун умерла, ее гроб накрыли флагом Гоминьдана, а похоронная процессия сопровождалась полномасштабным военным парадом.) Родные редко виделись с Цинлин. Полиция французской концессии, не спускавшая с нее глаз, зафиксировала лишь несколько визитов ее матери и сестер[353].
Напряженность в отношениях между Цинлин и Чан Кайши нарастала. В тот момент Советская Россия вторглась в Маньчжурию из-за спора о построенной русскими Китайско-Восточной железной дороге[354]. Пока националисты кипели возмущением, Цинлин открыто поддержала Москву и обвинила в конфликте правительство Чан Кайши. Первого августа 1929 года берлинское отделение Коминтерна опубликовало документ, в котором Цинлин крайне резко критиковала Чан Кайши: «Никогда еще предательская натура руководства контрреволюционного Гоминьдана не проявлялась настолько бесстыдно»; они «выродились в орудия империализма и попытались развязать войну с Россией»[355]. Ни одна китайская газета не решилась опубликовать этот документ, но его печатали в виде листовок и разбрасывали с крыш высотных зданий в центре Шанхая.
Возмущенный Чан Кайши ответил в несвойственной ему манере: он написал язвительный отклик. Чан Кайши стремился раз и навсегда порвать с Красной сестрой. Айлин посоветовала зятю проявить сдержанность – как по политическим, так и по личным мотивам. Чан Кайши послушал Старшую сестру и не отправил свое письмо.
Политические взгляды Красной сестры были известны всем. Открыто поддержав Советский Союз, она настроила общественность против себя. Цинлин ощущала эту отчужденность, она говорила подруге, что хотела бы жить там, где вообще нет китайцев[356]. Вся семья осудила Цинлин. Эмоциональный накал достиг своего пика, и в октябре она вернулась в Берлин.
На этот раз жизнь в Берлине потекла совсем по-другому. Рядом не было Дэн Яньда, который мог бы утешить и поддержать ее. О Цинлин заботились немецкие коммунисты: они прислали ей помощницу по хозяйству, организовывали ей встречи с известными людьми, в том числе с драматургом Бертольтом Брехтом. Но «золотые двадцатые» прошли. В Германии росла безработица, нищие стучались в двери Цинлин по шесть-семь раз в день, обычным явлением стали кражи. Безработные актеры шатались по улицам, музыканты и в снег и в дождь играли возле кафе, довольствуясь парой
В апреле 1931 года она получила от родных телеграмму с известием о тяжелой болезни матери. Цинлин не поехала домой. Она так и не повидалась с матерью. В июле госпожа Сун умерла. Никто из сестер не написал Цинлин об этом – несомненно, их обидело то, что она не вернулась даже к умирающей матери. Муж Айлин прислал телеграмму, через несколько дней Т. В. телеграфировал: «Пожалуйста, возвращайся немедленно»[358]. Отсутствие Цинлин на публичной церемонии похорон госпожи Сун выглядело бы неприлично. Цинлин отправилась на родину вместе с работавшим под прикрытием коммунистом-китайцем. Первую остановку они сделали в Москве, где Цинлин задержалась на сутки и провела тайное совещание с советскими лидерами. Когда Цинлин пересекла границу Китая, ей оказали торжественный прием и предоставили поезд особого назначения. Один из чиновников, родственник Цинлин, прибыл на границу, чтобы сопровождать ее на юг страны. Он рассказал Цинлин о болезни и смерти ее матери. Осознав наконец, что приехала слишком поздно, она проплакала всю ночь. Увидев дом, где умерла мать, Цинлин разразилась безудержными рыданиями. Она плакала на протяжении всей церемонии похорон госпожи Сун.
Мнение матери больше не довлело над Цинлин, и Красная сестра вновь поселилась в Шанхае, сменив добровольное изгнание на затворничество в родном городе.
Накануне похорон матери Цинлин был арестован Дэн Яньда, занимавшийся в Китае организацией подпольной «третьей партии». Он так и не смог повидаться с Цинлин. Из всех противников Чан Кайши, в число которых в то время входил даже сын Сунь Ятсена Фо, Дэн Яньда представлял собой наибольшую угрозу. Он обладал не только харизмой и лидерскими качествами. В отличие от Чан Кайши, он имел тщательно продуманную политическую программу. Посетив несколько стран Европы и Азии, Дэн Яньда узнал, как управляют другими государствами, и разработал подробный план действий, основная идея которого заключалась в избавлении крестьянства от бедности. Главным источником неприятностей для Чан Кайши оказалось влияние Дэн Яньда на армию, где у него нашлось множество сторонников. Чан Кайши отдал приказ тайно убить Дэн Яньда в Нанкине 29 ноября 1931 года.
Информация просочилась наружу. Надеясь, что это лишь слухи, Цинлин отправилась к Чан Кайши в Нанкин – умолять его освободить Дэн Яньда. Это был единственный раз, когда она лично обращалась с просьбой к мужу сестры. Цинлин выбрала максимально дружелюбный тон и начала со слов: «Я приехала, чтобы уладить ваши разногласия с Дэн Яньда. Пошлите за ним, и мы все обсудим»[359]. Некоторое время Чан Кайши молчал, потом пробормотал: «Уже поздно…» Цинлин взорвалась: «Палач!» Генералиссимус поспешил покинуть комнату. Цинлин была в отчаянии. Она выступила с критикой Гоминьдана и впервые публично призвала к его «свержению»[360]. Ее статья, занявшая две первых полосы в «Нью-Йорк таймс», привлекла всеобщее внимание. Подпись под снимком печальной Цинлин гласила: «Я выступаю от имени революционного Китая». Переведенную на китайский язык статью опубликовала влиятельная шанхайская газета «Шэньбао». За этот и другие акты неповиновения генералиссимусу управляющий директор газеты Ши Лянцай был убит.
Именно после смерти Дэн Яньда Цинлин обратилась к тайному представителю Коминтерна в Шанхае с просьбой принять ее в ряды коммунистической партии. Цинлин уже работала на коммунистов: Коминтерн и так пользовался ее помощью, поэтому ей незачем было становиться членом партии. Вступив в нее, Цинлин была бы вынуждена не просто подчиняться приказам и соблюдать дисциплину коммунистической организации, а серьезно рисковать своей жизнью, не только подвергаясь преследованиям со стороны Чан Кайши, но и участвуя во внутрипартийной борьбе, о которой она знала не понаслышке.
Однако Красная сестра была настроена категорично. Она думала лишь о том, как разделаться с Чан Кайши. Представителю Коминтерна Цинлин заявила, что «готова на все» и «прекрасно понимает», чем чревата подпольная работа в Шанхае. Представитель медлил, Цинлин настаивала. В конце концов Коминтерн уступил ее требованиям. Впоследствии это решение было признано «большой ошибкой»: «как член партии, она утратила свою уникальную ценность». Членство Цинлин в партии сохранили в тайне[361].
Об этом стало известно лишь в 80-х годах ХХ века, уже после смерти Цинлин. Этот факт обнародовал Ляо Чэнчжи, сын Ляо Чжункая, преданного соратника Сунь Ятсена, погибшего от руки наемного убийцы. Ляо-младший сам был коммунистом-подпольщиком. Он вспоминал, как однажды в мае 1933 года Цинлин пришла к нему домой. Под каким-то предлогом Цинлин деликатно выпроводила из комнаты мать Ляо, свою близкую подругу, и, оставшись с ним наедине, заговорила: «Я пришла сюда по поручению верховного руководства партии». «Верховного?» – Ляо недоуменно уставился на нее. «Коминтерна», – пояснила Цинлин, и он едва не вскрикнул от изумления. «Тише, – велела она. – У меня к тебе два вопроса. Первый: может ли наша подпольная сеть продолжать работу в Шанхае? Второй: мне нужен список с именами всех известных тебе предателей». Она сообщила, что у Ляо есть десять минут, чтобы записать имена предателей, вынула из сумочки сигарету, закурила, встала и ушла в комнату к его матери. Через десять минут Цинлин вернулась, и Ляо отдал ей список. Она снова открыла сумочку, достала еще одну сигарету, высыпала из нее немного табака, ловко свернула лист со списком в длинную тонкую трубочку и спрятала в сигарету. Затем она ушла. Ляо писал в мемуарах: «Хотя с тех пор прошло почти пятьдесят лет, я отчетливо помню каждую минуту этой краткой встречи, продолжавшейся не более получаса»[362]. Цинлин даже прошла специальный курс подготовки к роли тайного агента.
В последующие годы Красная сестра приобрела репутацию наиболее видного из диссидентов, открыто бросавшего вызов режиму Чан Кайши прямо у него под носом, в Шанхае. Она всячески помогала китайским коммунистам: переводила крупные денежные суммы на счета КПК, находила сопровождающих для их делегатов, направлявшихся в Москву. Когда прервалась радиосвязь с Москвой, Цинлин передавала сообщения коммунистов с помощью собственного радиопередатчика, о существовании которого никто не знал. Она организовала интервью американского журналиста Эдгара Сноу с Мао Цзэдуном и его товарищами на «красной территории», итогом которого стал международный бестселлер «Красная звезда над Китаем». В этой книге Мао Цзэдун был представлен Западу как человек, в высшей степени приятный и располагающий к себе.
Цинлин создала в Шанхае Китайскую Лигу прав человека, служившую прикрытием для Коминтерна. В состав Лиги вошла группа единомышленников-радикалов – это были друзья Цинлин, как иностранцы, так и китайцы. Они собирались в ее доме, где проводили совещания и оживленно дискутировали. Молодые активисты обожали Цинлин. Один из них, Гарольд Айзекс, писал:
«Я был сражен этой прекрасной благородной дамой, как не мог быть сражен больше никем – так казалось мне тогда и так кажется сейчас… Мне был двадцать один год… я отличался невероятной эмоциональностью; ей – около сорока, и она производила поразительное впечатление как женщина и как личность. За ее красоту, за ее отвагу, за ее царственную поддержку правого дела я полюбил ее, подобно юному рыцарю, чистому сердцем. В ответ она одаривала меня неизменно корректным, однако теплым личным расположением. Что бы сейчас об этом ни думали, все было именно так»[363].
Цинлин была для Чан Кайши головной болью. Чтобы запугать и заставить ее замолчать, агенты Чан Кайши слали ей по почте пули. Близкую подругу Цинлин, Ян Синфо, руководившую Лигой прав человека, застрелили возле дома в машине вместе с водителем, пятнадцатилетний сын Ян Синфо чудом спасся. Для самой Цинлин планировали и даже репетировали «автомобильную аварию». Но генералиссимус все же отказался от этой идеи[364]: главной причиной стала позиция его жены и Старшей сестры. Мэйлин была глубоко привязана к Цинлин. У Младшей сестры сохранилось множество милых воспоминаний о том, как Цинлин любила ее и заботилась о ней[365]. Цинлин привезла совсем еще маленькую Мэйлин в Америку. Младшая сестра скучала по рису, и Цинлин придумала способ готовить его прямо в комнате: она засыпала рис в термос с кипятком, всю ночь он медленно доходил до готовности, а на следующий день сестры ели его. Мэйлин никогда не позволила бы причинить сестре вред, как бы ни злилась на нее. Первая леди даже немного гордилась тем, что Красная сестра «справляется в одиночку»[366], бросая вызов всему миру.
Мэйлин сопереживала сестре еще и потому, что вызванная убийством Дэн Яньда ненависть Цинлин к Чан Кайши не ослабевала. Мэйлин знала о чувствах Цинлин к Дэн Яньда[367]. Многие говорили, что перед расстрелом Чан Кайши жестоко пытал его. Генералиссимус утверждал, что все это ложь, и Мэйлин верила ему, но переубедить сестру не могла – Цинлин наотрез отказывалась слушать Чан Кайши. Мэйлин хотела, чтобы весь мир знал, что ее муж не палач. Ближе к концу жизни она особенно упорно настаивала на том, что Чан Кайши не подвергал Дэн Яньда пыткам, прежде чем расстрелять его.
Заступничество Мэйлин и Старшей сестры помогло Красной сестре остаться невредимой во время ее внутренней ссылки.
Глава 12. Команда мужа и жены
В сентябре 1931 года в Китай вторглась Япония. Теперь у Чан Кайши появился не только внешний враг, но и возможность вырваться из политической изоляции. Чан Кайши призывал сограждан объединиться и приглашал оппонентов войти в его правительство. (Приглашение не распространялось на коммунистов, которых считали «бандитами».) Некоторые согласились – правда с условием, что сам Чан Кайши уйдет в отставку с поста председателя правительства. Так он и сделал, но лишь после того, как пост занял далеко не самый активный политик. Премьер-министром стал Фо – сын Сунь Ятсена, которому не хватало бойцовского характера его покойного отца. Позднее Чан Кайши вернул себе этот пост. А до тех пор он отдавал приказы как генералиссимус.
Чан Кайши ослабил политическое давление и расположил к себе немало прежних недоброжелателей. Выдающемуся либералу Ху Ши предложили занять пост министра образования. Он отказался, однако с того момента относился к Чан Кайши более благосклонно. Генералиссимус, по словам Ху Ши, стал «значительно более терпимым к инакомыслию, чем был ранее»[368]. В этих переменах прослеживается влияние Мэйлин и Старшей сестры.
Красная сестра невольно способствовала тому, что Ху Ши принял сторону Чан Кайши. Ху Ши вступил в Лигу прав человека, так как разделял ее официально озвученные цели – борьбу за свободу слова и права человека. В 1933 году Лига прав человека организовала Ху Ши посещение тюрьмы, после чего опубликовала письмо, написанное якобы от его имени, в котором обвиняла правительство в применении изуверских пыток. Ху Ши встревожился. Признаков применения пыток в тюрьме он не обнаружил и к письму не имел никакого отношения. Он обратился к Цинлин с просьбой прояснить эти моменты, а потом дал прессе откровенное интервью. Цинлин резко осудила Ху Ши и исключила его из Лиги. Тогда Ху Ши осознал, что Лига служила ширмой для коммунистов, пытавшихся использовать его. Ху Ши пришел к выводу, что Чан Кайши – единственный приемлемый лидер в обозримом будущем и партия Гоминьдан обладает потенциалом для перехода от диктатуры к демократии. Критиковать Чан Кайши он стал заметно сдержаннее[369].
Однако убежденные диссиденты продолжали выступать против генералиссимуса. В 1933 году в приморской провинции Фуцзянь было образовано очередное непризнанное правительство. Чан Кайши разгромил заговорщиков. Кроме того, он вел «кампанию по истреблению» «коммунистических бандитов», под контролем которых находились огромные территории на юго-востоке Китая, и в 1934 году сумел оттеснить их к северным границам.
После смерти матери Мэйлин впала в глубокую депрессию. Чан Кайши решил вытащить жену из этого состояния и в 1932 году преподнес ей необычный подарок. Это было нечто уникальное – гора, превращенная в ожерелье. Драгоценным камнем в подвеске этого ожерелья была великолепная вилла с крышей из черепицы, покрытой изумрудно-зеленой глазурью. Вилла располагалась на склоне Горы пурпурного золота (Цзыцзиньшань). Длинные ряды французских платанов, окаймлявших подъездную аллею до ворот виллы, служили цепочками ожерелья. Листья платанов отличались по цвету от листвы соседствовавших с ними местных деревьев, а осенью, когда платаны приобретали необычный желтовато-багряный оттенок, этот контраст был особенно эффектным. Во время полета на личном самолете Мэйлин открывался потрясающий вид на подарок супруга. Гладкая зеленая черепичная крыша ее виллы искрилась и сияла, подобно гигантскому изумруду.
Б
Чан Кайши надеялся, что благодаря этому «ожерелью» его жена будет больше времени проводить с ним в Нанкине. Мэйлин предпочитала жить в Шанхае и в Нанкин приезжала неохотно. Столицу она называла «просто деревушкой с единственным так называемым проспектом»[371] и примитивными домами без удобств. Но Чан Кайши обязан был находиться в столице. Он скучал по жене и говорил, что чувствует себя «спокойно» лишь тогда, когда, просыпаясь среди ночи, видит ее, спящую рядом[372].
В 1930-х годах Мэйлин еще сильнее сблизилась с мужем. В 1934 году Чан Кайши изгнал войска китайской Красной армии с их территорий на юго-востоке страны. Вместе с мужем Мэйлин посетила недавно освобожденные районы. Продолжавшаяся несколько лет оккупация и боевые действия разорили обширные территории. Мэйлин писала: «Тысячи
Несколько раз жизнь Мэйлин висела на волоске. Однажды ночью в полевом штабе Чан Кайши в Наньчане Мэйлин разбудили звуки выстрелов, доносившиеся со стороны городской стены. Это была неожиданная атака партизан-коммунистов. Мэйлин быстро оделась и начала «отбирать те бумаги, которые ни в коем случае не должны были попасть в руки врагов. Я положила документы поближе к себе, чтобы сжечь, если нам придется покинуть дом. Потом я взяла свой револьвер, села и стала ждать, что будет дальше. Я слышала, как мой муж отдавал охране приказ встать в оцепление, чтобы мы могли прорваться с боем, если нас на самом деле окружили коммунисты». Страха она не испытывала. «Я думала лишь о двух вещах: о документах, содержавших сведения о передвижении и расположении наших войск, и о своей решимости застрелиться, если попаду в плен». Нападение удалось отбить, «и мы снова легли спать».
Младшая сестра снова оказалась в гуще событий. Она очень хотела помочь мужу. За наставлениями Мэйлин всегда обращалась к матери. После смерти госпожи Сун эту роль взяла на себя Айлин[374]. Старшая сестра в течение многих лет призывала Мэйлин приобщиться к вере, порой раздражая этим Младшую сестру. Теперь же Айлин начала проводить в старом семейном доме еженедельные молитвенные службы в память о матери и убеждала Мэйлин посещать их, чтобы скорбеть об усопшей. Эти службы сотворили с Мэйлин чудо. Она писала: «Меня привели обратно к Богу моей матери. Я поняла, что есть сила, превосходящая мою. Поняла, что Бог есть. Но рядом уже не было матушки, чтобы помолиться за меня. Видимо, задача оказать духовную помощь генералу возлагалась на меня». Мэйлин решила «всем сердцем, душой
О том, что обществу нужны перемены, Чан Кайши задумался во время своих поездок по освобожденным от красных территориям. Коммунистическая идеология, в частности концепция классовой борьбы, вызывала у Чан Кайши стойкое неприятие еще со времен его визита в Москву десять лет назад. Беднякам внушалось, что грабить богатых – это правильно; наемных работников убеждали предавать работодателей; детей призывали отрекаться от родителей. С точки зрения Чан Кайши, подобный подход «подрывал все основополагающие принципы» традиционной китайской этики. Он взял на себя задачу возродить нравственно-этические нормы старого Китая, в которых главное место отводилось верности и чести. Весной 1934 года в Наньчане генералиссимус дал старт «движению за новую жизнь»[376].
Мэйлин целиком посвятила себя этому делу, хотя для нее движение имело несколько иной смысл. Во время поездок с мужем по центральным районам страны она впервые в жизни увидела настоящий Китай. Словно иностранка, выглянувшая из-за позолоченных ширм Шанхая, Мэйлин увидела Китай грязным, вонючим, захламленным и агрессивным. Мужчины расхаживали полуголыми. Мальчишки и даже взрослые мочились на углах улиц. Китай предстал перед Мэйлин «старым, зачуханным и отвратительным»[377]. Она отмечала, что «прогулка по многолюдным и неопрятным улочкам города где-нибудь в глубинке беспокоит ее сильнее, чем опасности полета в условиях плохой видимости»[378]. Она горела желанием превратить свою родину в страну, которой могла бы гордиться, и считала, что население необходимо приучить к порядку и хорошим манерам.
Супруги договорились, что «движение должно начаться с простых задач и продолжиться более сложными… от практических вопросов к идейным». Прежде всего они попытались объяснить населению, как следует себя вести. Мэйлин утверждала, что «если человек неряшлив и неопрятен в своем внешнем облике… он так же небрежен и в мыслях»[379].
Итак, проехав по разоренным городам и селам, увидев брошенные земли, генералиссимус принялся объяснять простым китайцам, что путь в лучшее будущее – это соблюдение ряда указаний, например: «не издавайте звуков во время питья и пережевывания пищи», «не кричите и не смейтесь громко в ресторанах и чайных», «следите за осанкой», «не плюйтесь». Кули запретили ходить с обнаженным торсом. Людям полагалось застегивать рубашки на все пуговицы. Пешеходов призывали «держаться левой стороны улицы» (остряки шутили: «И что же теперь, правой стороне пустовать?»).
«Движение за новую жизнь» стало любимым детищем Чан Кайши и его жены и стратегически важным элементом внутренней политики режима. Это движение представляли как средство от всех бед, как залог процветания страны. Столь громкое утверждение было в корне неверным, хотя никто и не стал бы отрицать, что приличия, порядок и хорошее воспитание обязательны для цивилизованного общества. Правительство Чан Кайши выпустило брошюру, в которой были изложены пятьдесят четыре правила и сорок два гигиенических требования. Ху Ши писал, что в основном эти правила соответствовали «продиктованному здравым смыслом образу жизни культурного человека; но среди них нет ни панацеи для спасения страны, ни какого-либо чудодейственного средства, чтобы возродить нацию». Многие дурные привычки, как отмечал Ху Ши, являются «плодами бедности»: «Уровень жизни среднестатистического человека настолько низок, что у него просто нет возможности усвоить приличные манеры». «Когда дети роются в мусорных кучах, чтобы отыскать недогоревший уголь или обрывок грязной тряпки, как можно обвинять их в нечестности, если они прикарманили потерянную кем-то и найденную ими вещь?» – вопрошал Ху Ши. (Одно из правил «новой жизни» гласило: «Если человек нашел потерянную вещь, ее необходимо вернуть хозяину».) «Первоочередная обязанность правительства – позаботиться о том, чтобы простой человек мог вести достойную жизнь… А учить его вести эту так называемую новую жизнь можно лишь в последнюю очередь»[380].
Здравую критику Ху Ши заглушили потоки грязи, вылитой на него пропагандистской машиной Чан Кайши. Мэйлин оппонировала либералу тем, что она считала «самым очевидным из фактов: если все, от самого высокопоставленного чиновника до простого кули с тачкой станут добросовестно следовать этим принципам в повседневной жизни, еды хватит всем». Оптимизм Мэйлин был явно ложным, но Ху Ши не нашел что возразить. Впрочем, гонениям он больше не подвергался. Мэйлин же упрямо твердила, что это движение – «величайший и самый конструктивный вклад… в развитие страны», сделанный ее мужем. Что касается ее самой, то ее поступки не должны вызывать сомнений, ибо ею руководит сам Господь. «Я ищу наставлений и, когда наполняюсь уверенностью, действую, а результаты ставлю Ему в заслугу»[381]. Она активно выбирала в советники иностранных миссионеров, составляла правила и пыталась добиваться их исполнения – «как президент первоклассного американского женского клуба», по наблюдению одного американца[382]. В ее распоряжении был и оплачиваемый персонал, и тысячи волонтеров. Благодаря усилиям супругов удалось решить несколько конкретных наболевших проблем, однако постепенно их энтузиазм иссяк – хотя некоторые позитивные сдвиги в жизни общества все же произошли.
Для самой Мэйлин «движение за новую жизнь» оказалось судьбоносным: «Уныние и отчаяние – теперь это не про меня. Я уповаю на Того, кто способен совершить любые деяния».
Этот совместный проект сблизил Мэйлин с мужем как никогда прежде, их чувства друг к другу воспылали с новой силой. На Рождество 1934 года супруги улетели в провинцию Фуцзянь, проделав путь длиной более пятисот километров. Там их повезли в один из горных районов Восточного Китая. Их путь проходил по военной дороге, для строительства которой тысячи рабочих снимали каменные глыбы с боков высоких утесов, пользуясь примитивными ручными инструментами. Иногда супруги Чан «ехали в машине по самому краю дороги, и достаточно было отклониться чуть в сторону, чтобы рухнуть с обрыва». Мэйлин писала: к концу поездки «мой муж начал корить себя за то, что подверг меня такому риску». Мэйлин заверила его, что угроза ее собственной жизни ничего для нее не значит и она всецело поглощена прекрасными пейзажами вдоль дороги. Многочисленные горные склоны заросли елями «с их рождественской зеленью, которую тут и там оживляли… ярко пламеневшие кроны одиночных тунгов[383]». «Это было великолепно и ничуть не похоже на то, что мне случалось видеть ранее»[384].
В канун Нового года супруги отправились на прогулку по горам и остановились полюбоваться молодым сливовым деревцем, сплошь усыпанным белыми цветами. В китайской литературе дикая слива мэйхуа – символ стойкости: она зацветает в разгар зимних холодов. Чан Кайши осторожно отломил несколько веточек с цветами и унес с собой. Вечером, когда в доме зажгли свечи и супруги сели ужинать, он поставил бамбуковую корзиночку с ветками сливы на стол. Бутоны источали тонкий аромат. При свечах веточки с цветами отбрасывали на стены тени, словно кто-то написал их смелыми мазками. Корзинку с веточками сливы Чан Кайши преподнес Мэйлин в качестве новогоднего подарка. Растроганная, она написала: «Мой муж наделен смелостью воина и чуткой душой поэта»[385].
Глава 13. Спасение сына Чан Кайши из рук Сталина
После крещения в октябре 1930 года Чан Кайши отправился на родину в Сикоу – следить, как продвигаются работы по расширению усыпальницы его матери. Для «отца китайской нации» Чан Кайши возвел грандиозный мавзолей и теперь считал своим долгом обеспечить усопшей матери достойное место упокоения. Мавзолей матери Чан Кайши занял целый холм и стал архитектурной доминантой восточно-китайской глубинки, хоть и уступал по размерам и пышности гробнице Сунь Ятсена. Чтобы добраться до входа в мавзолей, нужно было подняться почти на семьсот метров по лестнице, расположенной среди сосен.
Вместе с Чан Кайши в Сикоу отправились Мэйлин и Айлин. В первый же день поездки они затронули чрезвычайно важную и болезненную для Чан Кайши тему: как вызволить его сына Цзинго из России[386]. Сын генералиссимуса вместе с женой уже пять лет находился фактически в заложниках у Сталина.
Цзян Цзинго[387], сын Чан Кайши, родился 27 апреля 1910 года. Когда Цзинго исполнилось пятнадцать лет, Чан Кайши отправил его учиться в Пекин. Юноша мечтал выучить французский язык и продолжить образование во Франции. Однако по мере того, как его отец становился политиком первой величины среди националистов, русские загорелись желанием прибрать Цзинго к рукам, и дипломаты из посольства быстро завязали с ним дружбу. Цзинго вспоминал (по его просьбе автобиография была опубликована после его смерти в 1988 году): его «убедили» в том, что он «обязательно должен отправиться на учебу в Россию». Сталин держал в России детей иностранных революционных лидеров в качестве потенциальных заложников, одновременно давая им возможность получать образование. Впечатлительный юноша охотно согласился. А Чан Кайши, который в то время разыгрывал из себя сторонника русских, не смог возразить.
Всего через несколько месяцев после того, как Цзинго прибыл в Пекин, его увезли в Москву. Это сделал Шао Лицзы – секретный агент коммунистов, работавший в партийных кругах Гоминьдана. Шао Лицзы входил в число основателей КПК, но по распоряжению Москвы скрывал свои истинные политические взгляды и на словах поддерживал националистов. В Москву он доставил также собственного сына, ровесника Цзинго[388]. Когда в апреле 1927 года Цзинго завершил учебу в московском Университете имени Сунь Ятсена и попросил разрешения вернуться в Китай, ему отказали. Его отец только что порвал с коммунистами, и Сталин оставил Цзинго как заложника. Москва официально заявила, что юноша не захотел уезжать на родину, поскольку его отец «предал революцию».
Семнадцатилетний Цзинго был «полностью отрезан от Китая», ему «не разрешали даже отправлять туда письма». Он мучительно скучал по дому: «Я не знал, как заставить себя не думать о моих родителях и о моей родине». Цзинго казалось, что он погрузился «в пучину горя и тоски по дому». Много раз он просил отпустить его на родину или хотя бы позволить послать родным письмо, и каждый раз ему отказывали. Иногда он лихорадочно строчил отцу письма, только чтобы потом уничтожить их. Одно письмо Цзинго сохранил и сумел тайком передать знакомому китайцу, уезжавшему на родину (чтобы собрать деньги на поездку, этот человек продал часть своих вещей). Но на границе товарища Цзинго арестовали.
Живя в плену и не имея почти никакой надежды вырваться из него, юноша развивал силу духа и терпеливо выжидал. Он отдалился от троцкистской организации, в которую входил в студенческие годы, и добровольно вступил в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Во время службы в Красной Армии он показал себя с положительной стороны. Благодаря этому ему разрешали находиться среди русских, а не держали в тюрьме, однако где он должен был жить, определяла Москва[389].
В октябре 1930 года, когда Мэйлин и Айлин завели с Чан Кайши разговор о возвращении сына в Китай, Цзинго направили работать на один из московских заводов. Рабочий день длился с восьми утра до пяти вечера. У Цзинго, не привыкшего к тяжелому физическому труду, распухали руки и ныла спина, он мучился от постоянных болей и усталости. Продукты питания были в дефиците и стоили очень дорого; ему не хватало на них денег, и он страдал от недоедания. «Зачастую мне приходилось идти на работу голодным», – вспоминал Цзинго. Чтобы заработать больше денег, Цзинго трудился сверхурочно – его рабочий день мог затянуться до одиннадцати часов вечера. Стиснув зубы, Цзинго говорил себе, что «тяжелый труд – это отличный способ приучить себя к дисциплине».
После работы на заводе Цзинго отправили проводить «трудовые реформы» в подмосковную деревню. Там он научился пахать, спал в сарае, который даже крестьяне считали непригодным для ночлега. Глядя на деревенские пейзажи, Цзинго со слезами на глазах вспоминал зеленые рисовые поля вокруг родного поселка[390].
Чан Кайши очень скучал по сыну, ведь он понимал: для Цзинго жизнь в руках Сталина – настоящий ад. Все эти годы Чан Кайши писал в своем дневнике о том, как он тоскует по Цзинго, который был его единственным родным сыном. После выкидыша Мэйлин не могла забеременеть, и, хотя Чан Кайши усыновил еще одного ребенка, Вэйго, его родным сыном и наследником был только Цзинго. Для китайского мужчины особенно важно иметь наследника мужского пола. Одно из самых страшных проклятий в Китае звучало так: «Чтоб у тебя не было наследника!» Это считалось самым большим горем для родителей, и Чан Кайши, одержимый любовью к матери, скорбел по ней тем сильнее, чем мучительнее страдал из-за разлуки с сыном.
В 1930 году между Китаем и Советским Союзом все еще шел спор из-за КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги. Вопрос был крайне животрепещущим: годом ранее между СССР и Китаем разгорелся вооруженный конфликт, дипломатические отношения были разорваны[391]. Айлин предложила: возможно, Чан Кайши следует согласиться на уступки относительно железной дороги, чтобы вернуть сына? Первого ноября Чан Кайши записал в своем дневнике: «Старшая сестра и моя жена не забыли о моем сыне Цзинго. Я так тронут». Впрочем, к совету Айлин он не прислушался. С его точки зрения, требования Москвы граничили с посягательством на суверенитет Китая[392]. Согласиться на эти условия – значит вызвать негодование общественности. Однако мысль о сделке с Москвой ради спасения сына запала Чан Кайши в душу. Он пришел к выводу, что должен хорошенько подумать и разработать план. «Не нужно пытаться решить этот вопрос второпях», – отметил он в своем дневнике[393].
Через год Москва сама предложила обмен. В Китае был арестован и вместе с женой брошен в шанхайскую тюрьму глава оперативного управления Коминтерна на Дальнем Востоке, действовавший под псевдонимом Хилари Нуленс. Эти люди много знали, и Москва стремилась вызволить их как можно быстрее. Чтобы добиться от Нанкина освобождения заключенных, СССР обратился за помощью к ряду всемирно известных деятелей, в числе которых был даже Альберт Эйнштейн. Свою лепту внесла и Красная сестра. Именно Цинлин в декабре 1931 года передала Чан Кайши предложенный Москвой план обмена заложниками[394]. Чан Кайши отверг его. Такая сделка казалась ему совершенно неприемлемой. Арест двух агентов стал громким событием и привлек пристальное внимание общественности. Судебный процесс над супругами проходил открыто, их приговорили к смертной казни (которую заменили на пожизненное тюремное заключение). Любой переговорный процесс погубил бы репутацию Чан Кайши, поскольку сохранить конфиденциальность в тех обстоятельствах было нереально.
Предложение Москвы вызвало бурю эмоций в душе генералиссимуса. Теперь стало совершенно очевидно: Цзинго держат в заложниках, и вернуть его можно, только если чрезвычайно дорого заплатить. Вполне вероятно, в будущем возникнут еще какие-нибудь требования. О своих переживаниях Чан Кайши писал в дневнике: «Последние несколько дней желание увидеться с сыном стало нестерпимым. Как я посмотрю в глаза своим родителям, когда умру?»; «Мне снилась моя покойная мать, я дважды со слезами звал ее. А когда проснулся, понял, как сильно по ней скучаю. Я страшно провинился перед ней»; «Я плохой сын своей матери и не проявляю должной любви к моему сыну. Мне кажется, что я недостойный человек, я желаю, чтобы земля разверзлась и поглотила меня»[395].
Именно в это время «крот» Шао Лицзы потерял
В 1932 году Цзинго попал в один из сибирских лагерей. Он работал на золотом руднике, постоянно мерз и голодал. Среди его товарищей по несчастью были «профессора, студенты, интеллигенция, инженеры, раскулаченные крестьяне и обыкновенные преступники». Место на нарах слева от Цзинго занимал бывший инженер, по вечерам перед сном он говорил соседу: «День прошел. Теперь я на день ближе к свободе и возвращению домой». Цзинго цеплялся за ту же надежду.
В декабре 1932 года правительство Чан Кайши возобновило дипломатические отношения с Советским Союзом. Необходимость восстановить отношения была продиктована наличием общего врага – Японии. В Маньчжурии было образовано марионеточное государство Маньчжоу-го, находившееся в полной зависимости от Японии. Кроме того, Япония напала на Шанхай и стремилась продвинуться дальше на юг. Назревал крупный военный конфликт. Китай нуждался в России. А Россия – исторический соперник Японии на Дальнем Востоке – нуждалась в Китае. Больше всего Сталин опасался сценария, при котором Япония оккупирует Китай, захватит его ресурсы и, нарушив плохо укрепленную границу протяженностью в семь тысяч километров, вторгнется на территорию Советского Союза. Сталин рассчитывал, что военные действия в Китае отвлекут японцев от нападения на СССР. Пока недавние враги осторожно налаживали контакт, Чан Кайши занялся разработкой плана по возвращению сына. Генералиссимус понимал, что должен предложить русским нечто очень ценное для них, и задумался о том, как использовать для этого китайских коммунистов.
В то время генералиссимус вел войну против коммунистов, которые контролировали территории на юго-востоке Китая. Чан Кайши взял их в окружение и намеревался уничтожить. Но теперь он решил изгнать отряды коммунистов из богатых юго-восточных окрестностей Шанхая и оттеснить их на северо-запад, на пустынные пространства малонаселенного севера провинции Шэньси на Лёссовом плато. Чан Кайши планировал, что, пока красные будут туда двигаться, они исчерпают все свои ресурсы, однако он примет меры, чтобы руководящий состав коммунистов не пострадал. Когда отряды красных достигнут предполагаемого места назначения, их можно будет взять в кольцо, позволить им продержаться какое-то время, но не допустить расширения отведенной им территории. Чан Кайши рассудил, что, если начнется война с Японией, китайские коммунисты вступят в войну (такого шага будет ждать от них Сталин), и японцы с большой долей вероятности уничтожат коммунистов полностью. А поскольку он, Чан Кайши, сохранит китайским коммунистам жизнь, Сталин отпустит его сына.
Таким был расчет генералиссимуса.
Осенью 1934 года Чан Кайши вытеснил красных с богатых юго-восточных земель Китая. Бегство коммунистов получило название Великий поход. Принято считать, что красные потерпели поражение и начали отступать, но лишь немногие знают: этот поход состоялся в основном благодаря планам Чан Кайши и его стремлению освободить собственного сына.
Великий поход продолжался год, люди преодолели почти десять тысяч километров (время и расстояние значительно превысили расчеты Чан Кайши – виной всему стали интриги Мао Цзэдуна[396]). Участники похода терпели страшные лишения, их численность существенно сократилась. К концу похода Чан Кайши убедил себя в том, что КПК «выказывает признаки готовности к капитуляции»[397], хотя это не соответствовало действительности. Отчаянно стремясь вернуть сына, генералиссимус обманывал сам себя.
Истинный смысл придуманного Чан Кайши плана – «коммунисты в обмен на сына» – нельзя было раскрывать никому, и даже Москве генералиссимус посылал косвенные, но однозначные сигналы. Каждый раз, когда во время Великого похода красные достигали ключевой цели, Чан Кайши извещал Москву, что именно ему коммунисты обязаны своими успехами, и спрашивал о возможности возвращения Цзинго. Перед самым началом Великого похода Чан Кайши отправил по дипломатическим каналам первый официальный запрос об освобождении Цзинго, о чем оставил в своем дневнике запись 2 сентября 1934 года. Красные настойчиво пробивались сквозь методично возведенные пояса оборонительных сооружений, и Нанкин вновь и вновь обращался к Москве с вопросом о Цзинго[398]. В советском Наркомате иностранных дел накапливались сообщения: «Чан Кайши осведомляется о возвращении сына»[399]. Каждый раз Москва делала вид, что Цзинго не желает отправляться на родину. «Отвратительным уловкам русского противника нет конца», – писал Чан Кайши в своем дневнике.
Благодаря Великому походу генералиссимус достиг еще одной цели. К западу от опустевшего плацдарма красных располагались две провинции, Гуйчжоу и Сычуань, имевшие собственные армии и поддерживавшие Нанкин лишь на словах. Чан Кайши стремился полностью подчинить эти территории себе, но провинции противились вводу войск Чан Кайши на свои земли. Теперь же генералиссимус загнал на их территорию армию красных. Местные руководители, испугавшись, что та задержится, позволили армии Чан Кайши вытеснить красных, и генералиссимус смог установить контроль над обеими провинциями. Провинция Сычуань стала для него базой в войне против Японии, а ее крупнейший город, Чунцин, служил в военное время столицей.
На этот раз замысел Чан Кайши угадывался без труда. После захвата двух провинций генералиссимус дал возможность красным бежать и позволил отряду Мао Цзэдуна объединиться с другим подразделением коммунистов в июне 1935 года. Муж Айлин Кун Сянси, занимавший в то время пост вице-премьера (сам Чан Кайши вернул себе кресло председателя правительства), явился к советскому послу Дмитрию Богомолову и сообщил, что Чан Кайши хочет, чтобы ему вернули сына[400].
Восемнадцатого октября 1935 года, в день, когда для руководства КПК завершился Великий поход, Чан Кайши встретился с послом Богомоловым в неформальной обстановке[401]. Про Цзинго Чан Кайши не упоминал, но сразу после мероприятия отправил Чэнь Лифу, племянника «крестного отца» Чэня, к послу с запросом о сыне[402]. Намерения Чан Кайши обменять красных на своего сына стали очевидными.
Поскольку сделка все еще была несогласованной, Москва никак не отреагировала. Сталин узнал слабое место генералиссимуса и придерживал заложника, чтобы сделать Чан Кайши более сговорчивым. Богомолов и другие советские представители, к которым обращались посланники Чан Кайши, упорно твердили: Цзинго не желает покидать Россию.
Теперь отношение к Цзинго изменилось в лучшую сторону. Он вышел из лагеря и устроился на работу на машиностроительный завод на Урале. Он жил обычной жизнью, изучал инженерное дело и даже занял должность заместителя директора завода. Цзинго полюбил русскую девушку Фаину Вахреву, которая тоже работала на этом заводе. «Она как никто другой понимала, в каком я положении, и всегда была готова посочувствовать и помочь мне в трудную минуту. Когда я грустил, поскольку не мог повидаться с родителями, она старалась меня утешить». В 1935 году Цзинго и Фаина поженились, в декабре того же года родился их первенец. Сам Цзинго по-прежнему оставался заложником Москвы.
Глава 14. «Жена спасет мужа»
В октябре 1936 года три крупных подразделения Красной армии Китая численностью в несколько десятков тысяч человек завершили Великий поход и встретились в новом «месте постоянной дислокации» на северо-западе Китая. Чан Кайши опять обратился в Москву с просьбой вернуть ему сына. Мэйлин убеждала посла Китая в Советском Союзе вплотную заняться этим вопросом[403]. Но Цзинго не возвращался. Тогда генералиссимус решил надавить на Сталина и отдал приказ армии Гоминьдана окружить войска китайской Красной армии и возобновить «кампанию по уничтожению». Красным грозила смертельная опасность. Они находились на Лёссовом плато, в пустынной местности, лёссовые почвы которой более всего подвержены эрозии. Огромная армия не могла бы даже выжить в таких условиях, не говоря о том, чтобы построить там базу.
Однако командующий местной армией Гоминьдана отказался выполнять приказы Чан Кайши. Этим человеком был «молодой маршал» Чжан Сюэлян, в недалеком прошлом правивший Маньчжурией. Он вынашивал собственные планы. В 1931 году, когда японцы вторглись в Маньчжурию, «молодой маршал» отступил на территорию Китая и увел с собой двести тысяч солдат. Чан Кайши разместил маршала и его войска в провинции Шэньси. Столица этой провинции, город Сиань, находилась примерно в трехстах километрах южнее места дислокации Красной армии Китая.
Вот как описывал Чжан Сюэляна его личный пилот, американец Ройал Леонард: «Вылитый президент ротари-клуба[404]: дородный, преуспевающий, с непринужденными, обходительными манерами… Мы за пять минут подружились». Чжан Сюэлян снискал славу повесы, который «вообще не занимается подчиненными ему войсками. Только летает повсюду на личном самолете»[405]. Этот роскошный «Боинг», прозванный «Летающим дворцом», вполне мог быть куплен на миллионы долларов, которые Чжан Сюэлян получил в качестве взятки от Чан Кайши (за помощь в победе над соперниками генералиссимуса в 1930 году). «Молодой маршал» ради развлечения часто сам управлял самолетом, подоткнув длинный халат под колени и сдвинув шапку набекрень. Несмотря на кажущееся легкомыслие, Чжан Сюэлян обладал безграничными амбициями и дерзостью азартного игрока. Подобно другим главам провинций, он был невысокого мнения о способностях Чан Кайши и считал, что справился бы с этими обязанностями лучше. Чжан Сюэлян стремился сместить генералиссимуса с его поста. И теперь у него появился блестящий шанс добиться своей цели. Любой претендент на роль лидера Китая понимал, что многое зависит от Сталина, а путь к его благосклонности лежит через сотрудничество с КПК. «Молодой маршал» наладил связи с Красной армией Китая, он поставлял солдатам провизию и одежду и вступил с руководством в сговор против Чан Кайши. Москва поощряла такие действия и убеждала «молодого маршала» и впредь помогать Красной армии. Мао Цзэдун зашел еще дальше – он начал подталкивать «молодого маршала» к тому, чтобы избавиться от генералиссимуса. «Молодому маршалу» внушили, что Москва одобряет его желание сместить Чан Кайши. Находясь во власти этого заблуждения, «молодой маршал» вынашивал план государственного переворота – он рассчитывал, что Москва открыто поддержит его[406].
«Молодой маршал» доложил генералиссимусу, что войска отказываются подчиняться его приказам воевать с красными в Шэньси, так как рвутся в бой против Японии, оккупировавшей Маньчжурию. Под предлогом неповиновения войск Чжан Сюэлян заманивал Чан Кайши в Сиань: он попросил генералиссимуса приехать лично и убедить солдат сражаться с коммунистами, что Чан Кайши и сделал в декабре 1936 года.
Ранним утром 12 декабря Чан Кайши закончил зарядку и начал одеваться. Вдруг он услышал выстрелы. Его штаб атаковали люди «молодого маршала» – около четырехсот человек. Многие сотрудники охраны, в том числе начальник службы безопасности, были убиты. Сам Чан Кайши, полуодетый и босой, укрылся в расщелине между холмами за домом. Отряд, отправленный на поиски, обнаружил его и взял в плен. «Молодой маршал» публично заявил, что предпринял эти действия с целью склонить Чан Кайши к войне против японцев. Свои требования он передал в Нанкин. Первым номером в списке значилась «реорганизация нанкинского правительства». «Молодой маршал» рассчитывал, что КПК и Москва предложат ему возглавить новое правительство (на что якобы намекал ему Мао Цзэдун).
Вице-премьер нанкинского правительства Кун Сянси находился в Шанхае, когда узнал об аресте Чан Кайши. Он немедленно сообщил о случившемся свояченице. На Мэйлин эта новость обрушилась как «гром среди ясного неба»[407]. Вместе с Кун Сянси она помчалась в дом супругов Кун, чтобы обсудить с Айлин дальнейшие действия. Единственным посторонним человеком на этом семейном совете был австралиец Уильям Дональд. В прошлом он являлся советником Сунь Ятсена, затем работал у «молодого маршала» и помог этому прожигателю жизни избавиться от опиумной зависимости. Теперь Дональд служил у Мэйлин. Благодаря своему трезвому уму и умению держаться на равных с людьми, облеченными властью, Дональд был вхож в самые влиятельные круги Китая. Он подчеркивал, что не считает нужным для себя учить китайский язык. Но, как ни парадоксально, этот факт воспринимался скорее как достоинство: казалось маловероятным, что, не владея языком, он станет плести интриги вместе с Чан Кайши. Мэйлин попросила Дональда срочно отправиться в Сиань и выяснить, что там произошло. Дональд прекрасно понимал, что никому из китайцев она не может доверить эту миссию.
Поделиться книгой: