Помоги проекту - поделись книгой:
Наравне с матерью Мэйлин чтила и старшую сестру. Своей подруге Эмме она писала об Айлин: «Как бы я хотела, чтобы ты познакомилась с ней, ибо она, несомненно, самая умная в нашей семье, вдобавок удивительно проницательная, смышленая, бодрая, живая и энергичная. Она не из тех, кого я причислила бы к набожным людям, вместе с тем она глубоко верующий человек».
Через несколько лет после возвращения на родину Айлин пережила период депрессии. Смысл, который она увидела в работе с Сунь Ятсеном, обернулся разочарованием. Недовольна она была и своей супружеской жизнью в провинциальном городе. Попадая в центр событий, она преображалась, не желая довольствоваться только ролью учительницы, жены и матери. После рождения первых детей, дочери Розамонд в 1915 году и сына Дэвида в 1916-м, Айлин стала тревожной и казалась несчастной. По словам Мэйлин, старшая сестра «претерпела мучительный период… горестей и страданий». Дошло до того, что Айлин утратила веру, «даже отрицала существование Бога, и всякий раз, когда при ней говорили о религии, она или меняла тему, или прямо заявляла, что все это бабкины выдумки». Айлин помогла своему мужу сколотить состояние – и открыла в себе талант финансиста, – но чувство удовлетворенности ускользало от нее, так как вся эта деятельность представлялась ей бесполезной.
Возвращение Младшей сестры привнесло луч света в жизнь Айлин: у нее появился близкий человек, которому она всегда могла довериться. Благодаря этому мысли Айлин прояснились и восстановилось душевное равновесие. Айлин поняла, что религия ей необходима. К моменту рождения третьего ребенка, дочери Дженетт в 1919 году, Старшая сестра вновь обратилась к Богу, раскаиваясь, что когда-то сомневалась в нем. Когда в 1921 году родился ее младший сын Луис, она сказала Мэйлин, что наконец «нашла утешение в жизни и веру в нее». «Теперь она молит Бога о помощи в решении ее трудностей. Мало того, она обрела покой, какого еще никогда не знала», – сообщала Мэйлин в письме Эмме. Айлин «точно так же весела и бывает в гостях, как раньше». Но «так или иначе, в ней есть перемена. Она гораздо менее придирчива, более вдумчива и далеко не так нетерпима к чужим недостаткам».
Айлин пыталась укрепить Младшую сестру в вере. В тот период Мэйлин противилась и объясняла Эмме: «Знаешь, Дада [ласковое прозвище, которое Мэйлин дала Эмме], я ведь не религиозна. Я чертовски независима и слишком уж дерзка, чтобы вести себя кротко, смиренно и уступчиво». Мэйлин считала, что Айлин «нарочно морочит ей голову», и злилась, когда сестра просила ее «помолчать».
Сестры спорили, а тем временем их жизни переплетались всё теснее. Младшая сестра часто сидела с детьми Айлин и нянчилась с ними. Как она писала Эмме, «присматривать за ними, безусловно, труд. Они голодны с утра до ночи, несмотря на всю еду, которую съедают. Поскольку сестра строго-настрого запретила давать им сытную пищу, думаю, именно в этом причина их постоянной и настойчивой потребности в конфетах и прочем. В последнее время я даю им по одной конфетке каждый день и этим, кажется, слегка усмиряю их вечные просьбы о еде в промежутках между приемами пищи».
Цинлин находилась на некотором расстоянии от двух сестер как в ментальном, так и в физическом смысле. Но когда сестры собирались втроем, им было хорошо вместе. Мэйлин писала: «Моя сестра, госпожа С., приезжала в Шанхай из Кантона на две недели. На это время наша жизнь превратилась в вихрь светских развлечений». «Моя сестра госпожа Сунь устраивает огромный прием 10 октября, в день государственного праздника – годовщины образования республики. Я буду помогать ей по хозяйству. Я немного устала». Когда Мэйлин гостила у сестры в Кантоне, она почувствовала, как утомительно ходить на высоких каблуках по городским улицам, круто взбегающим в гору.
В те годы в Шанхае основным занятием Мэйлин были ее бурные романтические увлечения, которые она подробно описывала в своих письмах к Эмме. После голландца на пароходе по пути домой поклонники один за другим появлялись в ее окружении и так же быстро исчезали. Близкие Мэйлин категорически возражали против иностранцев, и Мэйлин почти всегда следовала их требованиям. Ее знакомство с мистером Бирмейлом было кратким: «Я познакомилась с ним вечером перед самым отплытием из Гонконга в доме одной подруги, и, хотя мы провели вместе на борту парохода всего три дня, мы стали добрыми друзьями. В Шанхай мы прибыли в день его рождения, и несмотря на то, что я несколько месяцев не видела родных, этот день я посвятила ему… Мы прекрасно провели время вместе, и я счастлива, что в кои-то веки поступила настолько опрометчиво». Родственники были возмущены и «шокированы… а еще пришли в ярость, потому что он иностранец. Они буквально обвинили меня в том, что я “подцепила” его на пароходе… В субботу днем он уехал и с тех пор прислал мне уже две радиограммы о том, как он скучает по мне. Родные пытались перехватить их, но тщетно… В каком-то смысле я рада, что его здесь нет, ибо даже не знаю, как отразилось бы на мне его присутствие». Но вскоре мистер Бирмейл оказался забыт так же, как и голландец, – без особых мучений.
Еще один мужчина, которым Мэйлин, по ее признанию, дорожила так, «что не выразить словами», не был иностранцем, однако был женат. «Последние несколько месяцев мы оба были невыразимо несчастны… ты же знаешь, как в моей семье относятся к разводам, и кроме того, к его жене нет никаких претензий, за исключением одной – он к ней равнодушен… как ужасно так сильно дорожить кем-либо. Раньше я не понимала, что это означает… Но никакой надежды нет». Впрочем, и его Мэйлин забыла легко.
Младшая сестра упивалась своими победами. Услышав от одного поклонника, что он целую вечность не получал от нее вестей и «умирал от беспокойства», она написала Эмме насмешливые строки: «В [Первой мировой] войне погибло столько людей, так что какая разница – одним больше, одним меньше, верно?» И разразилась притворными стонами: «О, избавьте меня от подобных забот! Хотела бы я, чтобы этому человеку хватило ума оставить меня в покое или повеситься». А затем презрительно добавила: еще кому-то «вздумалось самым несносным и раздражающим образом влюбиться в меня и надоедать мне». Другой поклонник «демонстрировал явные признаки того, что сделает предложение», но «кажется, мне удалось отделаться от него навсегда». «Город Шанхай в настоящее время полнится слухами о моей помолвке, и в каждом упоминается новый мужчина… Забавнее всего то, что никто из них не отрицает эти слухи, но и не подтверждает их. Прямо досада берет».
Не будучи неотразимой красавицей, Младшая сестра в избытке обладала шармом и привлекательностью. У нее имелись и другие достоинства, о которых она писала с предельной откровенностью: «Я также снискала славу “интеллектуалки” и “умницы”, гордячки, хотя и довольно приятной… милой особы, но держащейся в стороне от “толпы” из-за положения моей семьи, а еще потому, что я прекрасно одеваюсь, причем в иностранную одежду, разъезжаю на автомобиле, и ей [
Со временем бурная светская и личная жизнь утомила Мэйлин. Она все чаще ощущала неудовлетворенность: «Я целыми днями занята, но это, похоже, ни к чему меня не приводит», «Мне скучно, ужасно, невыразимо скучно», «…В Китае столько недугов… столько горя повсюду! Порой, глядя на наши трущобы, кишащие грязным и оборванным людом, я ощущаю всю горькую тщетность надежды на великий новый Китай и мою собственную ничтожность. Дада, ты не представляешь себе, какой никчемной чувствуешь себя в таком окружении. Такого количества бедняков, как здесь, невозможно даже вообразить себе в Америке».
Волонтерская деятельность больше не радовала Мэйлин. Это «ненужная работа, в ней слишком многое делается наспех, в качестве временной замены… я просто не в состоянии поверить, будто чего-то добиваюсь». «Мы много чешем языками, но на практике результатов я не вижу. О, полагаю, мы все же приносим некую пользу, хотя и ничего существенного». Мэйлин жаждала «найти занятие настоящих размеров [
В какой-то момент Мэйлин задумалась о том, чтобы вернуться в Америку – изучать медицину. Однако из этого ничего не вышло: ей не хотелось оставлять мать, к тому же семья теперь не могла позволить себе оплачивать ее учебу. В 1921 году мать Мэйлин потеряла крупную сумму на бирже золота, что сказалось на образе жизни семьи Сун.
Мэйлин мечтала выйти замуж и родить детей. «Думаю, женщины теряют интерес к жизни… если не выходят замуж… И потом, на что надеяться, если у тебя нет детей?» Правда, знакомым замужним женщинам она не завидовала: «Не вижу… чтобы они были более довольны или получили от жизни нечто особо ценное. Они выглядят скованными, либо равнодушными и апатичными, либо ожесточившимися. Их жизнь кажется такой пустой-пустой».
Мэйлин мучили приступы «тоски». Айлин убеждала сестру не терять веру в Бога. Мэйлин писала Эмме: «Она твердила мне, что для меня единственный способ побороть эту умственную вялость – стать набожной и по-настоящему общаться с Богом». В другом письме к Эмме она признавалась: «…Я пытаюсь последовать ее совету, но пока не могу сказать, поможет ли он мне. Замечу только, что с тех пор, как я ему вняла, я чувствую себя намного счастливее – как будто уже не тащу тяжкую ношу в одиночку. Теперь, когда я молюсь, я, если можно так выразиться, пребываю в благостном и восприимчивом настроении».
И все же неудовлетворенность жизненными обстоятельствами не отпускала ее. Она по-прежнему чувствовала себя «безумно уставшей от жизни» и «крайне остро ощущала тщетность всего». Ее томила тоска по «бьющей через край радости бытия». Айлин догадалась, что нужно младшей сестре: подходящий мужчина, человек, который придаст ее существованию смысл и обеспечит ей возможность реализовать себя.
И Старшая сестра начала искать такого человека. В 1926 году Айлин познакомила двадцативосьмилетнюю Мэйлин с Чан Кайши, который в свои тридцать восемь лет был назначен главнокомандующим войсками партии Гоминьдан. Перед Младшей сестрой открылся совершенно новый мир.
Глава 9. Знакомство Мэйлин с будущим генералиссимусом
Чан Кайши, будущий генералиссимус, родился в горном поселке Сикоу в провинции Чжэцзян близ Шанхая в 1887 году. Его семья разительно отличалась от семьи, в которой выросла Мэйлин. Когда Чан Кайши было восемь лет, умер его отец, мелкий торговец солью. Овдовевшая мать выбивалась из сил, чтобы вырастить Чан Кайши и его сестру. В детстве он постоянно видел, как плачет его мать: из-за смерти младшего сына, из-за отсутствия помощи со стороны родных, из-за необходимости в одиночку поднимать детей, из-за неприкрытого равнодушия людей, когда наводнения грозили разрушить их дом, из-за проигранной судебной тяжбы за наследство и множества других злоключений. Сломленная горем женщина очень сильно привязалась к сыну. В подростковом возрасте Чан Кайши переживал всякий раз, когда ему требовалось уйти из дома, и мать выгоняла его за дверь суровыми словами и даже ударами палки.
Когда Чан Кайши исполнилось четырнадцать лет, мать согласно традициям устроила его брак: невесту звали Фумэй, и она была на пять лет старше жениха. В первую брачную ночь молодожены пришли в комнату матери, чтобы предложить ей чаю. Она лежала в постели, повернувшись к ним спиной, плакала и отказывалась от чаепития. Чан Кайши встал на колени перед кроватью и тоже заплакал; впоследствии он говорил, что это был один из трех случаев в его жизни, когда он рыдал так горько. Ни мать, ни сын не жалели молодую Фумэй, чье замужество началось так неудачно. Супруги часто ссорились, в приступах ярости Чан Кайши бил жену и даже мог стащить ее за волосы с лестницы.
У свекрови тоже не находилось для снохи ни одного доброго слова, но развестись сыну она не позволяла. Чан Кайши взял себе наложницу Чжичэн, хотя и ей повезло ненамного больше, так как страсть любимого мужчины быстро сменилась презрением – отчасти из-за постоянных жалоб его матери на девушку. В 1921 году, когда Чан Кайши было тридцать четыре года, его мать умерла. (Чан Кайши скорбел по матери до конца своих дней. В память о ней он воздвигал пагоды в живописных уголках и превратил целый холм в ее усыпальницу.) После смерти матери Чан Кайши развелся с Фумэй, тем самым избавив ее от несчастливого брака. Он собрал близких родственников жены и попросил у них согласия на развод. Родные Фумэй без колебаний ответили «да». Чан Кайши женился на другой девушке, Дженни, к которой он испытывал физическое влечение уже в течение нескольких лет, с тех пор как ей исполнилось тринадцать. Сам Чан Кайши считал Дженни своей наложницей, однако окружающие обращались к ней «госпожа Чан».
Чан Кайши откровенно признавался, что всегда был развратником. В юности он часто посещал публичные дома и ввязывался в пьяные драки. Соседи избегали его, родственники стыдились и говорили, что он позорит семью. Глубоко уязвленный негативным отношением к себе, Чан Кайши решил самостоятельно добиться успеха и выбрал карьеру военного. В 1907 году военное министерство маньчжурского правительства назначило ему стипендию для обучения в военной академии в Японии. Там он познакомился с «крестным отцом» Чэнем, вместе с ним пришел в Зеленую банду и вступил в ряды сторонников республики. Когда в 1911 году вспыхнула республиканская революция, Чан Кайши вернулся в Китай, чтобы участвовать в ней. Наиболее значимым его поступком стало убийство Тао Чэнчжана, политического противника Сунь Ятсена, которое было совершено по приказу «крестного отца». Это помогло Сунь Ятсену занять пост временного президента. Чан Кайши сразу сообразил, что благодаря этому преступлению он расположил к себе Сунь Ятсена[255].
Когда в 1916 году «крестного отца» застрелили, Чан Кайши, скорбевший по своему наставнику и возмущенный отношением к нему со стороны Сунь Ятсена, отдалился от последнего[256]. Сунь Ятсен неоднократно обращался к Чан Кайши за помощью, но ответа не получал, хотя у самого Чан Кайши в тот момент не было нормальной работы (он безуспешно пробовал себя в роли биржевого брокера). К тому же Чан Кайши не ладил с окружением Сунь Ятсена. Вспыльчивость Чан Кайши не являлась ни для кого секретом: он мог поколотить рикшу, слуг, охранников и подчиненных, осыпал оскорблениями товарищей и коллег. (Впрочем, ему хватало благоразумия изливать ярость в адрес начальства только в своем дневнике.) Таким поведением Чан Кайши вызывал к себе всеобщую ненависть.
Вопрос о службе Чан Кайши у Сунь Ятсена оставался открытым. Когда на канонерке, на которой находился изгнанный из Кантона в июне 1922 года Сунь Ятсен, вспыхнул мятеж, беглец не на шутку перепугался. Узнав о случившемся, Чан Кайши поспешил на помощь к Сунь Ятсену, проявив себя как надежный товарищ. Когда Сунь Ятсен его увидел, он испытал такое облегчение, что разрыдался и несколько минут не мог выговорить ни слова.
В августе 1922 года Чан Кайши сопровождал Сунь Ятсена в Шанхай. В том же месяце Сунь Ятсен заключил сделку с Москвой, и Советская Россия вскоре подтвердила готовность полностью финансировать его и помогать в создании армии. Будущее Сунь Ятсена выглядело многообещающим. Чан Кайши принял решение сделать ставку на Сунь Ятсена, получив от последнего гарантии, что займет пост главнокомандующего армией. Для начала Чан Кайши назначили главой военной делегации, отправленной в Россию в 1923 году.
Чан Кайши отличался наблюдательностью и принципиальностью. Во время этой поездки он почувствовал отвращение к советской практике «классовой борьбы», а попытки Красной России сделать Китай коммунистическим привели его в ужас. Он решил, что не желает способствовать этому. Обдумывая свой уход от Сунь Ятсена, Чан Кайши после возвращения в Китай не спешил явиться с докладом в Кантон, несмотря на то что Сунь Ятсен несколько раз вызывал его. Наконец Чан Кайши изложил свои соображения Ляо Чжункаю, ближайшему соратнику Сунь Ятсена, который вел переписку от имени своего начальника: «По моим наблюдениям, русская сторона ведет себя неискренне во всем, что касается нас… Ее единственная цель в Китае – привести к власти Коммунистическую партию Китая, и в ее намерения не входит длительное сотрудничество КПК с нашей партией… Политика Москвы в отношении Китая направлена на то, чтобы присоединить к Советскому Союзу Маньчжурию, Монголию, мусульманские территории и Тибет, а может быть, она претендует и на территорию Китая в целом… Так называемый интернационализм и мировая революция – не что иное, как другие названия империализма в духе кайзера»[257].
В своем ответе Ляо Чжункай проигнорировал высказывания Чан Кайши о России и настойчиво звал его в Кантон, объясняя, что промедление сильно огорчает Сунь Ятсена[258]. Смысл послания был ясен: несмотря на позицию Чан Кайши по отношению к России, Сунь Ятсен все еще нуждался в нем – возможно, даже больше, чем прежде. Чан Кайши отправился в Кантон, где у него с Сунь Ятсеном состоялся секретный разговор (его содержание так и не получило огласки). Несомненно, Чан Кайши удостоверился, что его собеседник не расходится с ним во мнении. Очевидно, Сунь Ятсен пытался только использовать русских. Чан Кайши остался в Кантоне, а в 1924 году, когда русские основали там школу Вампу для подготовки офицерских кадров, Чан Кайши был назначен ее главой. Сунь Ятсен собирался отдать свою армию под контроль антисоветски настроенного Чан Кайши.
Следующие три года Чан Кайши скрывал свои взгляды и пользовался помощью русских, чтобы строить армию Гоминьдана. Все это время он оттачивал навыки искусного махинатора и ждал того дня, когда сможет порвать отношения с Москвой. Столь же успешно он маскировал собственные далеко идущие амбиции, притворяясь аполитичным солдафоном. В партии Гоминьдан образовалась крепкая антирусская фракция, но Чан Кайши сторонился ее. Разумеется, Бородин проверял его. Китайские коммунисты докладывали, что «Чан Кайши – простой солдат, не имеющий сколько-нибудь определенных политических убеждений»[259]. Ляо Чжункай, в письме к которому Чан Кайши изложил свои подлинные мысли, сообщил Бородину, что Чан Кайши всячески симпатизирует России и полон энтузиазма после своего визита в Советский Союз[260],[261]. Таким образом, у русских не возникло никаких подозрений. (Ляо Чжункая убили в Кантоне в августе 1925 года. Заказчик этого убийства так и остался неизвестен. Вдова Ляо была уверена в причастности Чан Кайши. Так или иначе, человек, знавший истинное лицо Чан Кайши, умолк навсегда.)
Бородин купился на обман, в чем сам признался в дальнейшем. Чан Кайши «казался таким сговорчивым, исполнительным и скромным». Бородин проинформировал Москву, что Чан Кайши «полностью заслуживает доверия». Россия вложила в школу Вампу деньги и опыт своих военных специалистов, а также обеспечивала курсантов вооружением, в том числе артиллерийскими орудиями и самолетами. Только на одном из судов был отправлен груз оружия стоимостью четыре миллиона рублей[262].
В январе 1926 года Москва практически насильно установила контроль над партией националистов на ее втором съезде. В составе вновь избранного руководства преобладали члены КПК и гоминьдановцы, выступавшие на стороне русских. Одним из лидеров стала Красная сестра Цинлин, которая вошла в Центральный Исполнительный Комитет. (Мао Цзэдун был избран «кандидатом в члены» ЦИК.) Увидев, что его партия почти полностью оказалась в руках коммунистов, Чан Кайши рассудил, что пора переходить к активным действиям. Первым делом он постарался окончательно усыпить бдительность своих врагов и обратился к ним с просьбой о посещении Советского Союза, «чтобы научиться совершать революцию». Эту просьбу он даже занес в свой дневник. (Чан Кайши вел дневник в течение пятидесяти семи лет и всегда помнил, что его записи, возможно, будут читать те, кто пожелает узнать о нем больше.) Кроме того, он написал якобы личное письмо, в котором чуть ли не объявил себя коммунистом: Чан Кайши прекрасно понимал, что это письмо прочтут русские. Обеспечив себе таким образом прикрытие, 20 марта 1926 года Чан Кайши предпринял неожиданную атаку. Под надуманным предлогом он арестовал десятки коммунистов, разоружил советских военных советников и окружил войсками помещение, в котором они проживали[263]. Одним ударом Чан Кайши вырвал у русских контроль над армией Гоминьдана.
Завершив эту попытку переворота, Чан Кайши сумел добиться того, чтобы русские поняли его по-другому. Они восприняли его действия как вспышку гордости китайского военачальника, оскорбленного директивами советских военных советников, внедрявших в его армию чуждую советскую систему. Русские решили, что лучше задобрить Чан Кайши, и отозвали ряд своих военных советников. Они по-прежнему были убеждены, что «Чан Кайши способен к сотрудничеству» и намерен продолжать его, хотя на определенном этапе готовились «устранить этого военачальника». И самое главное, Чан Кайши заставил русских поверить в то, что Бородин, которого тогда не было в Кантоне, смог бы во всем разобраться как советский представитель, оказывающий на него «поистине исключительное личное влияние». Русские и не подозревали, что переворот был тщательно спланирован и являлся частью хитрого маневра Чан Кайши. В итоге его не только не наказали, но и повысили, назначив главнокомандующим армией националистов[264].
Ван Цзинвэй, один из руководителей партии Гоминьдан, лишь со стороны наблюдал, как Чан Кайши выходит сухим из воды. Опасаясь за свою жизнь, он вскоре бежал за границу. Так Чан Кайши, интриган до мозга костей, возвысился и стал самым могущественным из членов Гоминьдана.
Скрытый потенциал этих драматических событий не ускользнул от внимания Айлин. Старшая сестра обладала обостренным политическим чутьем, которое, по словам Мэйлин, намного превосходило ее собственное. «Она поистине великолепна», – говорила о сестре Мэйлин[265]. Айлин была яростной антикоммунисткой и не принимала просоветскую политику Сунь Ятсена. После его смерти Айлин с мужем настаивали на похоронах по христианскому обычаю. Увидев, как Чан Кайши разом избавился от большей части советских военных советников, Айлин поняла, что новый главнокомандующий затеял реорганизацию Гоминьдана, и пришла в восторг. Ее сестра Цинлин и брат Т. В. входили в гоминьдановское правительство, Т. В. занимал пост министра финансов. (Благодаря огромным поступлениям денег из России, а также собственным талантам Т. В. сумел усмирить недовольное местное население, покончив с грабительскими налогами.) Старшая сестра не желала, чтобы ее родные работали под началом Москвы. Действия Чан Кайши воодушевили ее и пробудили в ней надежду на перемены[266].
Вскоре ее посетила мысль, что молодой главнокомандующий мог бы стать кандидатом в мужья для Младшей сестры, которая уже перебрала всех достойных претендентов в Шанхае. С точки зрения Айлин, твердо решившей подыскать Мэйлин мужа, «госпожа Чан» являлась всего лишь наложницей, а не законной женой, так что устранить ее было сравнительно просто. Чтобы побольше узнать о Чан Кайши, Айлин в июне 1926 года повезла Младшую сестру в Кантон. Субтропический город изнывал от жары. Однако у сестер имелась конкретная цель. Они остановились в доме управляющего компанией «Стандард Ойл», который уехал в Нью-Йорк на время отпуска. Это был двухэтажный белый особняк, окруженный тропическим садом и кедрами. Тридцатого июня Айлин устроила в честь Чан Кайши ужин. Дженни, «госпожа Чан», тоже была приглашена и интуитивно почувствовала, что этот ужин изменит ее жизнь[267].
Приглашение крайне воодушевило Чан Кайши. «У меня есть положение, но недостает авторитета», – объяснял он Дженни. В этих условиях «сближение с семьей Сун» приобретало исключительную важность. По словам Дженни, «он вышагивал туда-сюда по комнате и разгоряченно говорил. Казалось, от волнения у него перехватило горло. “Приглашение! – повторял он, словно обращаясь к самому себе. – …Наконец-то спустя столько времени у нас с тобой появился шанс поужинать с такой влиятельной персоной”». Чан Кайши имел в виду Айлин, которая считалась гранд-дамой шанхайского светского общества[268]. «В самом деле, это слишком замечательно, даже не верится», – добавил он. Дженни записала, что Чан Кайши «расхаживал по комнате как павлин и отказывался присесть. Он редко вел себя настолько возбужденно».
Дженни приехала в гости раньше мужа: он задержался на службе. Ужин проходил в тесном кругу, присутствовали всего шесть человек: кроме Чан Кайши и Дженни были приглашены вдова Ляо Чжункая (которая тайно подозревала Чан Кайши в организации убийства ее супруга) и Юджин Чэнь, министр иностранных дел Кантонского правительства. Поговаривали, что Юджин и Мэйлин могут пожениться, но «судя по тому, как они вели себя друг с другом в гостиной, эти слухи, вероятно, безосновательны», заключила Дженни. На самом деле Мэйлин терпеть не могла Юджина. В письме Эмме она сообщала, что на одном из ужинов Юджин сидел рядом с ней: «Он очень умный и одаренный, но чудовищно самолюбивый и тщеславный. И он так ужасно пожимает плечами, что чуть не взбесил меня! На этой неделе он намерен нанести мне визит, и я надеюсь, что смогу удержаться от грубости»[269].
Молодая, наивная Дженни была родом из самой обычной семьи и не получила приличного воспитания. Она с некоторой завистью смотрела на сестер Сун: те носили роскошные платья-ципао[270] из яркого шелка, их волосы по моде 1920-х годов были тщательно уложены волнами и собраны в пучок на затылке. Казалось, они только что сошли со страниц шанхайского модного журнала.
Жара и влажность утомили гостей. Три электрических вентилятора работали на полную мощность, но Мэйлин все равно продолжала обмахиваться большим веером из резной слоновой кости и шелка, а Айлин «вытирала взмокший лоб кружевным платочком». Пока Младшая сестра жаловалась, что она «вся такая липкая и совершенно несчастная», и признавалась, что с нетерпением ждет, когда «вернется в Шанхай на следующей неделе, на “Императрице Японии”», Старшая сестра подробно расспрашивала Дженни о ее муже: «Чан Кайши известен крутым нравом. Неужели он никогда не бранит вас?.. Нет? В таком случае вы, безусловно, само терпение… Доктор Сунь Ятсен говорил, что Чан Кайши вскипает по любому, даже самому ничтожному поводу. Это правда?.. Расскажите о его первой жене… А что же вторая жена?.. Какая она?» Эти вопросы могут показаться бестактными. Но Дженни считали слишком юной и простодушной, а Айлин не отличалась деликатностью.
Прибывшего Чан Кайши усадили между сестрами. Благодаря званому ужину Старшая сестра получила нужные сведения о новом главнокомандующем. И что еще важнее, Мэйлин, кажется, увлеклась им. Чан Кайши обладал военной выправкой, выражение его узкого смуглого лица свидетельствовало о том, что он человек восприимчивый и внимательный. Младшая сестра была очарована беседой с ним, их разговор ничем не напоминал обычную болтовню в кругу ее знакомых из Шанхая. В конце ужина Мэйлин дала Чан Кайши свой шанхайский адрес[271].
Чан Кайши уловил интерес к себе со стороны Мэйлин – и возликовал. Его отношения с Дженни строились прежде всего на сексе, а не на глубоких чувствах, и он готов был бросить ее не раздумывая. Наконец ему представился шанс связать свое имя с именем Сунь Ятсена, не говоря уже о том, чтобы заключить «грандиозный альянс» с прекрасной и интеллигентной дамой, которой, с его точки зрения, Дженни и в подметки не годилась. Удача улыбнулась ему в благоприятный момент: он стоял на пороге осуществления своих политических замыслов. Чан Кайши намеревался предпринять военную кампанию против Пекинского правительства – Северный поход – и не сомневался, что победит и установит собственный режим. Присутствие рядом с ним такой женщины, как Мэйлин, придаст блеска будущему правителю Китая. Мэйлин наверняка поможет ему наладить связи с западными державами, ведь от сотрудничества с Советским Союзом Чан Кайши собирался отказаться.
Еще до отъезда Мэйлин в Шанхай Чан Кайши записал в своем дневнике, что уже скучает по ней[272]. Вскоре после того, как Мэйлин уехала, Чан Кайши отправил письмо, адресованное Айлин и Т. В. (с ним Чан Кайши тоже был знаком). В письме он выразил намерение жениться на Мэйлин. Т. В. высказался против предложения Чан Кайши, но Старшая сестра переубедила его[273]. Айлин решила, что новый лидер партии националистов определенно достоин внимания. Правда, от однозначного ответа она уклонилась.
Чан Кайши по-прежнему изображал сторонника русских и подавал всем противоречивые сигналы. Айлин не знала точно, каких политических взглядов он придерживается, но симпатий к коммунистам категорически не допускала. Старшую сестру и ее мужа никогда не считали приверженцами мятежного режима, который Сунь Ятсен, страстно желавший стать президентом, установил в Кантоне в противовес Пекину. Пекинское правительство было избрано демократическим путем и получило международное признание, поэтому супруги Кун сохраняли лояльность ему. Когда в 1921 году Сунь Ятсен объявил себя чрезвычайным президентом Китая, Младшая сестра гостила у него и его жены в Кантоне. Мэйлин хотела попасть на инаугурацию, однако Айлин и госпожа Сун отправили ей три срочных телеграммы, приказывая немедленно вернуться в Шанхай. Младший из братьев приехал в Кантон и, как писала Мэйлин Эмме, «буквально утащил меня домой»[274].
Кун Сянси всегда чувствовал себя в Кантоне как «рыба, которую вынули из воды»[275]. Поступавшие от Сунь Ятсена предложения о сотрудничестве он отклонял, объясняя, что ратует «за национальное единство». Кун Сянси оставался сторонником пекинского руководства. О маршале У Пэйфу он говорил: «В самом деле хороший человек. Он патриот и верен своим принципам»[276]. Президент Сюй Шичан дружил с супругами Кун, приглашал их на официальные приемы и даже советовался с Кун Сянси по ряду государственных вопросов[277]. Основную часть времени супруги Кун проводили в Пекине. Айлин после ужина в честь Чан Кайши не поехала в Шанхай, а вернулась в Пекин и устроила своих детей в местную американскую школу[278].
И вот теперь гоминьдановская армия могла нанести удар по Пекинскому правительству. Деловитой Старшей сестре пришлось смириться с этим фактом. Вместе с тем она хотела увидеть, как Чан Кайши поступит с пекинскими лидерами. Чан Кайши догадался, что уклончивый ответ Старшей сестры на его признание имеет политическую подоплеку[279]. Он отложил ухаживания за Мэйлин, выжидая, когда у него появится возможность продемонстрировать всем свое истинное лицо и способности.
А пока Чан Кайши возглавил успешный Северный поход против Пекина и занял несколько провинций. В ноябре 1926 года газета «Нью-Йорк таймс» посвятила Чан Кайши целую полосу под заголовком «Новый лидер владеет половиной Китая»[280]. Двадцать первого марта 1927 года армия Чан Кайши захватила Шанхай. В апреле он публично открестился от коммунистов и русских и огласил список лиц, объявленных в розыск. Первым значилось имя Михаила Бородина (Мао Цзэдун тоже был в этом списке). Бородин бежал в Советский Союз через пустыню Гоби. В какой-то момент, ночуя посреди пустыни, он понял, что ошибся, поверив Чан Кайши. Главнокомандующий армией Гоминьдана отдавал приказы о подавлении беспорядков, организованных коммунистами. Теперь всем стало очевидно, что своими подлинными врагами Чан Кайши считает именно коммунистов, а отнюдь не Пекинское правительство. Предприниматели Шанхая и жившие в нем иностранные граждане, с ужасом ожидавшие бесчинств толпы, облегченно вздохнули. Постепенно они прониклись расположением к Чан Кайши, высоко оценили его поступки и даже одобрили их. Только когда он продемонстрировал свою истинную политическую позицию, доказал свои права и вызвал восхищение у друзей Мэйлин, Чан Кайши возобновил ухаживания за Младшей сестрой.
В отличие от своих сестер, Мэйлин имела весьма смутные представления о политической борьбе в Китае. Все изменилось зимой 1926–1927 годов, перед тем как в апреле 1927 года Чан Кайши отрекся от коммунистов. Его армия заняла Ухань, стратегически важный город на реке Янцзы, и Кантонское правительство перебралось туда. В этой временной столице националистов находилась Красная сестра, их лидер, и Т. В., занимавший пост министра финансов. Мэйлин вместе с матерью и Старшей сестрой отправилась повидаться с родными и провела у них три месяца. Их глазам предстал «красный» город. На стенах повсюду были развешаны гигантские плакаты, изображавшие, например, как толпы китайцев вонзают штыки в жирных и уродливых иностранных капиталистов, а те падают на землю и истекают кровью. В городе то и дело вспыхивали забастовки, массовые митинги и демонстрации. Журналист Винсент Шин, очевидец событий и сторонник левых взглядов, отмечал, что все подобные выступления наряду с акциями студентов и членов профсоюзов являлись признаком «высокоорганизованного революционного движения в обществе, способного в любой момент захватить средства производства и провозгласить диктатуру пролетариата»[281]. «Бурлящая пена» состояла из многочисленных иностранных революционеров, заполонивших улицы, из делегатов от Европы, Америки и стран Азии, прибывших, чтобы вдохновиться Красным Уханем.
В Красном Ухане прошел наиболее активный и радикальный этап жизни Красной сестры. Цинлин одобряла бесчинства, которые творились в городе и его окрестностях. Однако Мэйлин, также как и ее мать и старшая сестра, испытала ужас от увиденного. Она вспоминала: «Каждую неделю проходили демонстрации, тысячи рабочих во главе с коммунистическим союзом выкрикивали лозунги – “долой” такого-то человека, традицию, нравственную норму или какую-нибудь империалистическую страну… Часами слышались оглушительные возгласы тысячной толпы, нараставшие по мере того, как очередной отряд маршировал мимо… В какофонии, которую производили горны, барабаны, гонги и медные тарелки, тонули все прочие звуки». «Повальные аресты, публичные порки, незаконные обыски и конфискации, самосуды и казни» были отвратительны Мэйлин. Она возмущалась: людей «мучили и убивали, потому что они осмеливались порицать коммунистов», их терроризировали «открытыми судебными процессами над землевладельцами, чиновниками и даже их близкими – например, матерями»[282].
Вдохновитель «красного террора» Бородин находился в Ухане. Мэйлин спросила у него, как он может оправдать эти события. Бородин, судя по всему, был увлечен Мэйлин. Слуга нашел листок из его бювара, на котором Бородин много раз написал «Мэйлин, милая. Милая Мэйлин»[283]. Стремясь очаровать ее и надеясь, что она уверует в коммунистические идеалы, Бородин максимально использовал свои способности мыслителя и оратора, выдавая в ее присутствии пространные монологи. Он шагал по гостиной Т. В. взад-вперед вальяжно или порывисто – в зависимости от того, каким тоном произносил свои доводы; время от времени он вскидывал вверх сжатый кулак и задерживал его в воздухе, словно знак пунктуации, а затем опускал кулак и ударял им по ладони левой руки в подкрепление своих слов. Однако на Младшую сестру это не произвело должного впечатления: «Всей моей натуре и чувствам, по сути дела, всему моему существу и моим убеждениям претили [
В апреле 1927 года Мэйлин вернулась в Шанхай. Она полностью разделяла стремление Чан Кайши изгнать коммунистов из Гоминьдана. Получив одобрение Старшей сестры, Мэйлин решила связать свою жизнь с Чан Кайши. В мае главнокомандующий написал ей письмо и отправил свою фотографию, и Мэйлин ответила согласием. Они начали часто видеться, их беседы затягивались до глубокой ночи, вместе они выезжали за город, где ужинали в уютных ресторанчиках и катались по ночным дорогам на автомобиле. Они были влюблены – пусть и не до безумия, но как двое взрослых людей со схожими взглядами, которые понимают, чего хотят от жизни, и искренне рады, что могут обрести счастье друг с другом. Мэйлин казалось, что в роли супруги будущего лидера Китая она наконец-то найдет применение своей неиссякаемой энергии и сумеет что-то изменить к лучшему.
Чан Кайши давно находился в разводе со своей женой Фумэй. Теперь он отдал распоряжения относительно судеб двух своих наложниц, которым ничего не оставалось, кроме как согласиться на расставание. Чан Кайши взял на себя обязательство обеспечивать их. Дженни посадили на пароход, шедший в Америку. Пассажиры парохода видели, как эта «модно одетая» женщина горько плакала[285]. В доказательство того, что он свободен, Чан Кайши на три дня разместил соответствующее объявление в главной шанхайской газете.
Двадцать седьмого сентября 1927 года Мэйлин и Чан Кайши объявили о своей помолвке в доме Старшей сестры, где были сделаны предсвадебные фотографии[286]. На следующий день Чан Кайши отправился знакомиться с матерью Мэйлин, которая в то время находилась в Японии. Госпожа Сун, очевидно, поручила Айлин решение всех вопросов, связанных с замужеством младшей дочери, и все же хотела перед свадьбой увидеться с будущим зятем. Она осталась довольна и внешностью, и поведением главнокомандующего и лично благословила его[287]. Чан Кайши возликовал. Вернувшись в гостиницу, он схватил большую кисть для письма и начертал четыре гигантских иероглифа – «разом смел тысячное войско».
Бракосочетание состоялось 1 декабря 1927 года. В день свадьбы жених опубликовал в гоминьдановской газете статью, в которой выражал свою радость. Невеста признавалась друзьям, что она «в смятении». После христианской церемонии в доме невесты более тысячи человек посетили гражданское бракосочетание в отеле «Маджестик» – великолепном, похожем на замок здании, окруженном большим парком. Это было лучшее место для торжеств во всем городе, «собрались все, кто хоть что-то собой представлял», с восторгом писала Мэйлин Эмме. «Такой пышной свадьбы Шанхай еще не видывал!»[288] Отчеты в прессе изобиловали подробностями. Одна газета описала свадебное платье Мэйлин, сшитое по европейской моде: «Невеста выглядела очаровательно в прекрасном наряде из серебристого с белым жоржета, слегка задрапированного сбоку и подхваченного веточкой флёрдоранжа. Веночком из таких же бутонов была украшена фата из восхитительного кружева, которая струилась длинным вторым шлейфом поверх первого из белого вышитого серебром атласа, ниспадавшего с плеч. На невесте были чулки и серебряные туфельки, она несла букет из бледно-розовых гвоздик и веточек папоротника». Чисто белый цвет считался в Китае траурным цветом, поэтому Мэйлин обильно украсила свой наряд серебром.
После свадьбы у Чан Кайши состоялся долгий разговор – но не с женой, а со Старшей сестрой[289]. Они обсуждали текущее положение в стране и планы Чан Кайши. Айлин симпатизировала Пекинскому правительству, и это, несомненно, повлияло на действия Чан Кайши. Одержав победу, он проявил уважение и доброжелательность по отношению к пекинским чиновникам и многим из них сохранил посты. Бывшего премьер-министра Дуань Цижуя он называл своим «наставником» и хвалил за «бесспорно огромный вклад» в развитие страны[290]. Несколько лет спустя, когда скончался У Пэйфу, Чан Кайши устроил ему пышные государственные похороны[291].
Айлин играла роль советника при Чан Кайши и считала, что обязана держать молодого супруга сестры в строгости. Однажды молодожены на целый день уехали кататься. Тем же вечером, когда Чан Кайши навестил Айлин, она отругала зятя за склонность предаваться удовольствиям в ущерб политическим обязанностям[292]. Чан Кайши обиделся и записал в дневнике, что Старшая сестра недооценивает его и не видит его растущего потенциала. Он решил впредь показывать себя перед Старшей сестрой исключительно в лучшем свете. С тех пор, по свидетельствам его ближайшего окружения, Айлин влияла на генералиссимуса сильнее, чем кто-либо другой[293].
Глава 10. Жизнь с диктатором, загнанным в угол
Довольно быстро между Мэйлин и ее мужем возникли разногласия. Уже в конце декабря 1927 года новобрачные серьезно поссорились. Приехав домой днем, Чан Кайши не застал там Мэйлин. Он вспылил, потому что привык иметь дело с женщинами, которые всегда готовы были ждать его дома. Когда Мэйлин вернулась, она даже не подумала извиниться, и Чан Кайши пришел в бешенство. Возмущенная Мэйлин дерзко ответила мужу. Он назвал ее ужасно «заносчивой» и лег в постель, сказавшись больным. Не обращая на него внимания, разгневанная Мэйлин помчалась к матери и тоже объявила, что больна. Первым сдался Чан Кайши. Он пожаловал к Мэйлин вечером – «несмотря на свою болезнь». Мэйлин выпалила, что ей «осточертели ограничения свободы», и посоветовала Чан Кайши поработать над исправлением его характера. Они помирились. В ту ночь Чан Кайши был слишком взвинчен и не мог уснуть: ему казалось, что у него «содрогается сердце и трясется плоть»[294].
Женой Чан Кайши стала особа независимая и своенравная, как тигрица. Впервые в жизни ему пришлось извиняться перед женщиной. Пока тянулась бессонная ночь, он понял, что ему придется смириться с темпераментом Мэйлин. Он нуждался в ней по многим причинам, ведь Мэйлин была связующим звеном между ним и Сунь Ятсеном, преемником которого он себя называл. Чан Кайши решил, что «склонен согласиться» с Мэйлин и ему следует изменить свое поведение[295]. На следующее утро вместо того, чтобы по привычке встать на рассвете, он остался в постели и нежно предавался любви с женой до десяти часов.
Мэйлин сразу же сделала ответные шаги к примирению. Ее приятно волновал новый статус мадам Чан. Позднее она вспоминала, о чем думала в те дни: «Вот он, мой шанс. Вместе с мужем я буду неустанно трудиться, чтобы превратить Китай в сильное государство»[296].
Мэйлин считала, что победа Чан Кайши положит конец внутренним конфликтам и принесет в страну мир. Она должна помочь ему победить и стать хорошей первой леди. Мэйлин отказалась от западной одежды и отдала предпочтение традиционному шелковому ципао. Расшитое цветами, с разрезами до колен на юбке, оно стало ее «мундиром». По китайской моде тех лет Мэйлин носила гладкую стрижку с аккуратной челкой. Когда ее брат Т. В., занимавший пост министра финансов при Чан Кайши, пожелал выйти в отставку, Мэйлин убедила его повременить. Пока Чан Кайши находился в Северном походе, она закупала лекарства для раненых, собирала в огромных количествах одежду и постельные принадлежности, обеспечивала охрану врачей и медсестер Красного Креста. Она передала западным консулам сообщение Чан Кайши, в котором гарантировалось, что армия Гоминьдана защитит их коллег в зонах боевых действий. Как специальный представитель Чан Кайши, она выполняла задачи, с которыми не справился бы никто другой. Чан Кайши писал в своем дневнике, что половиной победы он обязан жене[297]. Не менее важно и то, что Мэйлин ввела гуманные порядки в армии Чан Кайши и в целом оказывала крайне благоприятное влияние на генералиссимуса[298]. Именно Мэйлин основала школу для детей погибших солдат и офицеров – первую за всю историю войн в Китае. На протяжении долгих лет она посвящала себя этой работе и всегда относилась к ученикам как к своим «детям».
Чан Кайши разгромил войска Пекинского правительства и вошел в Северную столицу 3 июля 1928 года. Был введен режим Гоминьдана, столицей объявили Нанкин, а сам генералиссимус стал председателем Национального правительства.
Эпоха демократических преобразований в Китае завершилась. Этот период, с 1913 по 1928 год, историки нередко представляют в негативном свете и называют временем «борьбы милитаристов». В действительности самые продолжительные и серьезные войны вели не милитаристы, а Сунь Ятсен и Чан Кайши. Войны милитаристов шли с меньшим размахом, заканчивались гораздо быстрее и вызывали не столь масштабные потрясения. Для гражданских лиц жизнь текла своим чередом, если только они не попадали под перекрестный обстрел. И самое главное: после раскола между милитаристами возобновились попытки создать в стране режим парламентской демократии. Например, один из последних противников Чан Кайши, маршал У Пэйфу, был известен своей приверженностью демократии[299]: покидая политическую арену, он произвел денежные выплаты сотням членов парламента, которые находились в Пекине, – У Пэйфу надеялся, что выиграет войну и парламент вновь будет созван. Победа Чан Кайши остановила движение Китая по пути демократического развития и направила страну в сторону откровенной диктатуры.
Чан Кайши установил диктаторский режим и перенял некоторые ленинские «методы борьбы»[300] – советскую модель организации партии, пропаганду и механизмы контроля, – однако, по словам Бородина, не признавал коммунизм и не собирался строить
Главной проблемой для Чан Кайши стало отсутствие легитимности. Все его предшественники, возглавлявшие Китайскую Республику, были избраны, хотя некоторым из них выборы создали немало проблем. Однако, захватив власть, Чан Кайши не сумел завоевать сердца и умы населения, его не признавали освободителем. Его армию, маршировавшую по улицам Пекина, встречали «зловещим молчанием» и бесстрастными выражениями лиц, как отмечал один наблюдатель[301]. Репутация пекинских лидеров была достаточно высока. Успех Чан Кайши не убедил людей и в его военном таланте. Многие считали, что Пекин сокрушила советская военная мощь, а не Чан Кайши. И неохотно соглашались с тем, что именно он избавил свою партию от влияния русских. Кое-кто из однопартийцев открыто выступал против контроля Москвы, в то время как Чан Кайши делал вид, будто он на ее стороне. С точки зрения этих людей, генералиссимус был оппортунистом.
Чан Кайши провозгласил себя преемником «отца китайской нации» и возвысил Сунь Ятсена до уровня божества. На свадьбе Чан Кайши повесили гигантский портрет Сунь Ятсена, а по бокам от него – знамя Гоминьдана и флаг страны, которой Чан Кайши намеревался править. Флаг Китая, по сути, представлял собой копию партийного знамени на красном фоне, символизируя мечту Сунь Ятсена о господствующем положении его партии в стране. Все гости (и новобрачные в том числе) трижды кланялись портрету Сунь Ятсена: так сложился ритуал, который стал неизменно повторяться на всех церемониях в Китае.
Стоит заметить, что в глубине души генералиссимус отнюдь не считал Сунь Ятсена божеством. Как-то раз, оставшись наедине с Мэйлин и Старшей сестрой, Чан Кайши заговорил о том, что политика Сунь Ятсена в отношении Советской России привела бы к тому, что и партия, и страна оказались бы захвачены коммунистами и были бы обречены, если бы он, Чан Кайши, не спас положение с помощью хитроумного хода[302]. Однако обожествление Сунь Ятсена было выгодно ему по политическим мотивам.
Кроме того, идеология Сунь Ятсена была необходима режиму Чан Кайши. Сунь Ятсен разработал доктрину, которую назвал «три народных принципа», подражая известному высказыванию Авраама Линкольна «власть народа, волей народа, для народа». Если коротко и приблизительно, этими принципами были национализм, народовластие и народное благосостояние. Лозунгам была присуща такая же неопределенность и переменчивость, как и подлинным убеждениям Сунь Ятсена. Во время съемок трехминутного сюжета для английской новостной программы Чан Кайши, его переводчик и Мэйлин абсолютно по-разному трактовали эти тезисы. Первая леди должна была объяснить, как благодаря воплощению принципов Сунь Ятсена в жизнь китайские женщины освободились от дискриминации. Текст был настолько невнятным, что ей пришлось буквально зазубрить свои реплики. В итоге, изложив свое в
Впрочем, ни туманность этой «идеологии», ни возможность ее широкого толкования не имели большого значения. Она считалась достойной и приемлемой. Проблемы начались, когда Чан Кайши стал добиваться точности и объявил, что политической системой при нем будет «политическая опека» – этим не слишком завуалированным эвфемизмом Сунь Ятсен называл собственный тип диктатуры[304]. Слово
Генералиссимус запретил неуважительно отзываться о Сунь Ятсене. В школах и различных учреждениях людей заставляли раз в неделю устраивать собрания, чтобы почтить его память. Присутствовавшим полагалось стоять молча в течение трех минут, читать «Завещание» Сунь Ятсена и выслушивать поучения старших. Все это было чуждо населению и внушало ему отвращение. При императорах ничего подобного люди не делали. Кроме того, почти два десятилетия китайцы прожили в гражданском обществе с многопартийной политической системой, сравнительно справедливой судебной системой и свободной прессой. Они могли открыто критиковать Пекинское правительство, не опасаясь последствий. В 1929 году был издан сборник очерков «О правах человека», куда вошли высказывания ряда видных либералов. Ху Ши, выдающийся либерал тех времен, писал, что его соотечественники уже находились в процессе «раскрепощения разума», но теперь «сотрудничество коммунистов и националистов создало ситуацию абсолютной диктатуры и наша свобода мысли и слова оказалась утраченной. Сегодня мы вправе хулить Бога, но не смеем критиковать Сунь Ятсена. Нам необязательно ходить по воскресеньям в церковь, но мы должны еженедельно посещать собрания памяти [Сунь Ятсена] и читать его “Завещание”». «Свобода, которую мы хотим ввести, это свобода критиковать Гоминьдан и критиковать Сунь Ятсена. Даже Всевышнего можно подвергать критике, почему же нельзя националистов и Сунь Ятсена?» И еще: «Правительство националистов совершенно не пользуется популярностью отчасти потому, что их политическая система совсем не оправдывает ожидания народа, и отчасти потому, что их нежизнеспособная идеология не вызывает сочувствия у думающих людей»[306]. Эти публикации изъяли и сожгли, а Ху Ши принудили покинуть руководящий пост в университете.
По словам самого Ху Ши, это был еще не самый страшный исход. Любой человек мог лишиться свободы и собственности, если бы его обвинили в «реакционизме», «контрреволюционности» или «заподозрили в симпатиях к коммунистам»[307]. К частной собственности также не проявляли особого уважения. Бывший премьер-министр Пекинского правительства Гу Вэйцзюнь (Веллингтон Ку) владел великолепным особняком в Пекине. Этот дом купил тесть Гу Вэйцзюня – богатый предприниматель из заграничной китайской диаспоры. Во время последнего приезда Сунь Ятсена в Пекин особняк сдали ему в аренду, там же Сунь Ятсен и умер. После своей победы националисты просто конфисковали дом и превратили его в место поклонения Сунь Ятсену – к безграничному отчаянию семьи Гу Вэйцзюня[308]. Бывших владельцев ужаснуло и то, что новые хозяева решили перекрасить дом, сменив чудесный красный цвет, типичный для старого Пекина, на мрачный серовато-синий, дабы подчеркнуть, что это место скорби[309],[310].
Все, что принадлежало стране, Чан Кайши считал своей собственностью. Он основал крупный сельскохозяйственный банк, средства для которого поступали из государственных налогов. В 1934 году, составляя завещание, Чан Кайши внес активы этого банка в перечень «семейного имущества», под пунктом, в котором предписывал сыновьям чтить Мэйлин как родную мать[311].
Генералиссимус-диктатор мог похвастаться тем, что окружен врагами со всех сторон. Против него выступили правители северных, южных, западных и восточных провинций, а также многие однопартийцы – националисты из числа левых, правых и центристов. Их объединяло одно: они отказывались признавать авторитет Чан Кайши. Некоторые доходили до крайностей. Убийства по политическим мотивам, редкие во времена маньчжурской династии, при республиканцах стали привычным способом разрешения проблем, и Чан Кайши, как и Сунь Ятсен, знал в них толк. Теперь же меч завис над самим генералиссимусом – и над Мэйлин.
Однажды в августе 1929 года Мэйлин проснулась среди ночи в своем шанхайском доме: ее разбудил кошмар. Как она писала позднее, ей привиделась зловещая призрачная фигура – мужчина с «грубым и жестоким лицом» и «гримасой, выражавшей злые намерения». «Он поднял руки, и в каждой было по револьверу». Мэйлин завизжала, Чан Кайши вскочил со своей постели и бросился к жене. Мэйлин сказала, что, возможно, на нижнем этаже дома воры. Чан Кайши вышел из спальни и позвал охрану. Откликнулись двое, и он вернулся в постель успокоенный, хотя и подумал, что это странно: на его крик отозвались два человека, а охранять дом в ту ночь должен был только один.
Несколько дней спустя два охранника прокрались в спальню супругов Чан и уже приготовились стрелять, как вдруг Чан Кайши повернулся и громко закашлялся. Это вспугнуло преступников, и они тихо покинули комнату. Тем временем охранник, которого не должно было быть в ту ночь на посту, вызвал подозрения у таксиста, привезшего его в резиденцию Чан Кайши. Таксист заметил, что пассажир в широкополой шляпе и плаще пытается скрыть, что под плащом у него военная форма, а приветствие, которым его встретили у ворот, прозвучало странно. Таксист позвонил в полицию. Приехавшие на место полицейские задержали охранников. Эти охранники давно служили у Чан Кайши и считались его надежными телохранителями, но всё же согласились на предложение одной из групп его многочисленных врагов убить генералиссимуса.
Из-за стресса, который испытала Мэйлин, у нее случился выкидыш. Она была «раздавлена горем» и «страшно мучилась», записал Чан Кайши в своем дневнике. Семнадцать дней он не отходил от Мэйлин, забыв о работе, что было не в его правилах. Мэйлин сказали, что больше она никогда не сможет забеременеть[312]. Мадам Чан, как и ее сестре мадам Сунь, было не суждено родить детей.
Крайнее нервное напряжение истерзало Мэйлин, она жила в постоянном страхе. В очередном кошмарном сне она увидела посреди ручья камень, вокруг которого струилась кровь[313]. Поскольку в имени Чан Кайши есть иероглиф «камень», на протяжении нескольких дней она ждала, что случится что-нибудь ужасное. И действительно: соседняя провинция Аньхой отделилась от подконтрольных Чан Кайши территорий и обстреляла столицу Нанкин.
Но младшая сестра оставалась с мужем, несмотря на все опасности и сомнения в отношении его методов управления. В 1930 году ряд видных националистов, военачальников и политиков (в их числе был Ван Цзинвэй, автор предсмертного «Завещания» Сунь Ятсена) объединились и образовали альтернативное правительство в Пекине. Чан Кайши развернул против них войну. Этот конфликт, известный под названием «Война Центральной равнины», продолжался несколько месяцев. Все это время Мэйлин почти ежедневно общалась посредством телеграфной связи с мужем и оказывала ему моральную поддержку. Обеспокоенная тем, что Чан Кайши на фронте плохо питается, она предлагала прислать ему своего повара. Когда началась сильная жара, Мэйлин с тревогой спрашивала мужа, как он переносит такую погоду. Думая, что супруг страдает от одиночества, она отправила к нему младшего из своих братьев, Т. А., с письмами и подарками. Мэйлин вновь выполняла роль самого надежного снабженца Чан Кайши. Она организовала доставку груза, состоявшего из 300 тысяч банок с мясными консервами, побегами бамбука и сладостями, 150 тысяч полотенец для рук и крупной партии медикаментов для армии. Для этого она зафрахтовала специальный железнодорожный вагон. Когда Т. В. решил уйти в отставку с поста министра финансов (ему надоело, что Чан Кайши бесконечно требовал огромных средств), Мэйлин в очередной раз отговорила брата от этого шага[314].
Часть денег без лишней шумихи проходила непосредственно через руки Мэйлин. В то время авторитарным лидером Маньчжурии был Чжан Сюэлян – «молодой маршал», сын «старого маршала» Чжан Цзолиня[315]. В Войне Центральной равнины «молодой маршал» решил поддержать Чан Кайши, правда небескорыстно. После тайных переговоров была согласована выплата колоссальной суммы: порядка пятнадцати миллионов долларов. Эта сумма была так велика, что выплаты растянулись на несколько лет и «молодой маршал» периодически приезжал в Шанхай и Нанкин за очередной частью платежа. Восемнадцатого сентября 1930 года Мэйлин перечислила «молодому маршалу» один миллион долларов и обещала прислать оставшиеся четыре миллиона первого транша в ближайшие дни[316]. В тот же день молодой милитарист направил войска к югу от Маньчжурии, чтобы в ходе наступления вместе с Чан Кайши взять в клещи армию противника. Мятежники были обречены.
В тот период Мэйлин жила вместе с матерью и Айлин. Госпожа Сун оказывала дочери моральную поддержку, а Старшая сестра снабжала ценными советами. Чан Кайши был глубоко благодарен обеим женщинам и практически ежедневно интересовался их здоровьем. С Айлин он вел себя почтительно, неизменно обращался к ней как к старшей сестре, хотя она была моложе него. Когда Чан Кайши узнал, что госпожа Сун больна, он подробно расспросил о ее состоянии и передал через Мэйлин: «Смею вас заверить, что ваш зять тщательно следует вашим наставлениям и ведет себя ответственно»[317].
В знак признательности госпоже Сун и Старшей сестре после окончания войны Чан Кайши крестился. Церемония прошла в доме семьи Сун в Шанхае 23 октября 1930 года. С тех пор христианство оказывало на Чан Кайши все более заметное влияние.
Война закончилась, но противники у генералиссимуса остались. Они перебрались в Кантон и в 1931 году учредили новое альтернативное правительство. Одним из членов этого правительства был Фо, сын Сунь Ятсена. В Нанкине давние соратники последнего также питали глубокое и нескрываемое презрение к Чан Кайши[318]. Некоторых своих оппонентов Чан Кайши взял под стражу, при этом делая вид, будто держит их взаперти лишь для того, чтобы прислушиваться к их советам.
Чан Кайши казалось, что он, как в юности, со всех сторон окружен недоброжелателями, и он злился почти на каждого, кто находился рядом. Его дневники пестрели такими фразами: «…Под небесами не существует ни подлинной дружбы, ни доброты, ни любви; единственное исключение – отношения между матерью и сыном»; «Никак не могу избавиться от ярости и злости… большинство – мнимые друзья… и себялюбивые… хочется отделаться от всех этих людей»; «Сердца людей злокозненны и неприглядны. Те, кто боятся меня, мои враги; те, кто любят меня, тоже мои враги, так как стремятся только использовать меня в своих целях… Моя жена – единственная, кто искренне любит и поддерживает меня»; «Человеческая природа такова, что никто не относится к другим по-доброму, кроме родителей, жены и детей»[319].
Одолеваемый этими мрачными мыслями, генералиссимус оставался одиноким и старался все делать сам. Он писал: «Китай слишком беден талантами. Если возлагаешь на людей ответственность, они не оправдывают доверия»; «Из всех, кто работает на меня, в любых организациях, почти ничья работа меня не удовлетворяет»; «Если не считать моей жены, не найдется ни одного человека, способного взять на себя хотя бы малую часть моей ответственности или работы»; «Мне приходится справляться со всем самому – с внутренней и внешней политикой… с гражданскими и военными делами». И действительно, в решающие моменты, когда Китаю требовалась международная поддержка, как во время подготовки к японскому вторжению в 1931 году, у Чан Кайши не оказывалось союзников в странах Запада.
Ближайшее окружение Чан Кайши составляло главным образом семейство Сун. К собственным родственникам Чан Кайши не питал нежных чувств. Он не любил своего сводного брата: «Как же он ненавистен и отвратителен мне». К сестре Чан Кайши относился с пренебрежением. Однажды он вместе с Мэйлин заехал проведать сестру и застал у нее шумную компанию, игравшую в карты. Чан Кайши «сконфузился», опасаясь, что его «возлюбленная» начнет брезговать им из-за такой родни[320].
Чан Кайши обрел другую «семью» благодаря крепкой эмоциональной связи со своим наставником, «крестным отцом» Чэнем. Два племянника Чэня, Гофу и Лифу, создали систему сбора разведданных для Чан Кайши и управляли ею[321]. Впрочем, даже им он полностью не доверял. Генералиссимус был подозрительным, он боялся, что авторитет братьев станет слишком велик, и основал еще одну службу разведки, чтобы ограничить их влияние[322].
Чан Кайши мог рассчитывать только на семью Сун, он знал, что эти люди не станут его обманывать, и полагался на них во всех финансовых делах. Он учредил орган надзора за крупнейшими банками Китая – Объединенное управление четырех банков – и поставил во главе этого органа мужа Айлин, Кун Сянси. Высшие государственные посты – министра финансов, министра иностранных дел, премьер-министра – Чан Кайши приберегал для Кун Сянси, который верой и правдой служил ему, и для брата Мэйлин Т. В. Кун Сянси занимал свои посты более десяти лет, почти до самого конца эпохи Чан Кайши[323],[324].
С особым вниманием Чан Кайши прислушивался к советам Айлин. Ее мысли по политическим и финансовым вопросам, изложенные лично либо переданные через Мэйлин или Кун Сянси, неизменно вызывали у генералиссимуса живой интерес[325]. Своим продолжительным пребыванием на руководящих постах ее муж обязан в значительной мере тому, что Айлин была необходима Чан Кайши.
Генералиссимус почти никому не доверял за пределами узкого семейного круга. В высших эшелонах власти не допускались никакие дискуссии. Совещания проходили уныло и однообразно, Чан Кайши принимал надменную позу и читал нотации коллегам и подчиненным. Наиболее интеллигентные среди его слушателей с трудом выносили такой стиль общения и только из страха не вступали в конфронтацию. Менее интеллигентные следовали примеру Чан Кайши и таким же образом обращались со своими подчиненными, в итоге недовольство передавалось все ниже и ниже по служебной лестнице.
При таком начальстве мало кто из чиновников стремился внести свой вклад в формирование политики. Даже высокопоставленные лица редко выдвигали конструктивные предложения. Айлин, которая оказывала на Чан Кайши наиболее заметное влияние, была умна, но не обладала в
Чан Кайши оставался глух к призывам общественности. Хуже того, он действовал так, будто и в самом деле презирал население страны. Он публично заявлял, что у китайцев «нет ни стыда, ни нравственных норм», они «ленивы, равнодушны, продажны, порочны, высокомерны, избалованы, неспособны терпеть трудности и придерживаться дисциплины, лишены почтения к законам, не имеют ни чувства стыда, ни понятия о морали»; «большинство из них ни живы ни мертвы… ходячие трупы»[327].
В программе Чан Кайши ни слова не говорилось о борьбе с бедностью – об этом катастрофическом промахе он пожалел, когда было уже слишком поздно, во время изгнания из материкового Китая. Звучало предложение снизить для крестьян плату землевладельцам за аренду земли, но сделать это попробовали лишь в нескольких провинциях и вскоре отказались от подобной практики, столкнувшись с упорным сопротивлением. Коммунисты воспользовались этой недоработкой генералиссимуса и заявили, что их цель – улучшить жизнь народа. Влияние красных крепло, а подконтрольные им территории расширялись. При поддержке Москвы в 1931 году коммунисты образовали «советскую республику» на юго-востоке Китая, в богатом регионе неподалеку от Шанхая. В период расцвета это отколовшееся государство владело территорией общей площадью 150 тысяч квадратных километров, его население превышало 10 миллионов человек. Серьезная угроза для Чан Кайши возникла прямо у него под носом.
Столкнувшись с массой неразрешимых проблем, Мэйлин утратила свой оптимизм по поводу достижения великих целей в роли мадам Чан Кайши. В 1934 году она писала: «За последние семь лет я многое пережила. Из-за беспорядков в Китае я постоянно попадала в опасные ситуации». Вдобавок к нескончаемым внутренним конфликтам, в стране случались и другие беды: засуха в провинции Шэньси в 1929 году повлекла за собой голод, погубивший сотни тысяч человек; в 1930 году продолжительные ураганы на северо-востоке лишили миллионы китайцев крыши над головой, а в 1931 году 400 тысяч человек погибли во время наводнений в долине реки Янцзы и в других регионах; у самой границы Япония агрессивно демонстрировала свою военную мощь. «Все это вынуждает меня увидеть мою собственную несостоятельность… Кажется, что пытаться сделать что-нибудь для страны – все равно что тушить бушующий пожар чашкой воды… Я погрузилась в беспросветное отчаяние. Мною овладело страшное уныние», – писала Мэйлин[328].
Самый тяжелый час для Мэйлин наступил 23 июля 1931 года, когда ее мать умерла от рака кишечника. Мэйлин ухаживала за матерью на всем протяжении ее длительной болезни, в последние дни оставалась рядом с ней в Циндао – приморском курортном городе, где они спасались от удушающей шанхайской жары. Мэйлин была безутешна. Она признавалась: «Смерть матери стала страшным ударом для всех ее детей, но для меня он был сильнее, чем для остальных, ведь я младшая из ее дочерей, я даже не осознавала, насколько полагаюсь на нее». Особенно хорошо она запомнила эпизод, произошедший незадолго до смерти матери, после чего Мэйлин прониклась к ней еще большим уважением: «Однажды днем, пока мы с ней разговаривали, мне в голову вдруг пришла мысль, которую я сочла блестящей. “Мама, ты ведь так сильна в молитвах, почему бы тебе не помолиться Богу, чтобы он послал Японии разрушительное землетрясение и она перестала бы грозить Китаю?”» Госпожа Сун «отвернулась», объяснив дочери, что такое недостойно даже предлагать. Мнение матери оставалось для Мэйлин важным всю дальнейшую жизнь. Пережив ее смерть, Мэйлин чувствовала себя потерянной: «Матушки больше не было рядом, чтобы молиться за меня во время личных и других бед. Мне предстояла целая жизнь без нее. Что же мне было делать?»[329]
В день смерти матери на брата Мэйлин Т. В. было совершено покушение, организованное группой молодых левых националистов. Т. В. чудом уцелел. Истинной целью террористов был Чан Кайши, но для начала они выбрали Т. В., который служил у Чан Кайши «финансистом». За перемещениями Т. В. следили и знали, что по четвергам ночным экспрессом из столичного Нанкина он приезжает в Шанхай на длинные выходные. В тот четверг его поджидали на Северном вокзале Шанхая. Одетый в элегантный костюм и белую шляпу, Т. В., чей рост превышал 180 сантиметров, выглядел как настоящий щеголь. Вместе со своим секретарем и телохранителем он протискивался сквозь толпу, и в это время какие-то мужчины закричали: «Долой династию Сун!» – и открыли стрельбу. Пули рикошетом отскакивали от стен и влетали в окна. Секретарь Т. В., который шел рядом с ним, был убит. Один торговец, оказавшийся поблизости, впоследствии рассказывал журналистам, что нападавшие были одеты в «зеленовато-серые суньятсеновки». (Эта одежда, которую позднее назовут «френчем Мао», представляла собой разновидность формы японских курсантов. Первым на публике в ней начал появляться Сунь Ятсен. К моменту покушения она стала обязательной униформой гражданских служащих гоминьдановского правительства.)
Вслед за стрельбой сработали две бомбы. По словам очевидца, они «выбросили много белого дыма, так что господин Сун почти скрылся из виду». Под прикрытием дыма Т. В. метнулся за колонну, одновременно вытаскивая свой револьвер. Полицейский, дежуривший на вокзале, поспешил к нему со словами: «Снимите вашу шляпу, господин министр. Пригнитесь, чтобы не так бросаться в глаза, и следуйте за мной. Я отведу вас в безопасное место». Т. В. пробирался в плотном дыму, обходя лежавшие на земле тела убитых. Полицейский отвел его в зал заседаний на верхнем этаже вокзального здания. Увидев, что Т. В. скрылся в здании, а не направился к выходу, убийцы побросали оружие и затерялись в толпе людей, с криками разбегавшихся во все стороны. Бандитам удалось улизнуть, чтобы и дальше строить козни против их истинной мишени – генералиссимуса[330].
Почти в это же время другая группа боевиков стреляла в Чан Кайши в парке[331]. Террористы промахнулись, и он остался невредим. Не желая лишний раз тревожить Мэйлин, Чан Кайши телеграфировал ей, что известия о нападении на него – всего лишь слухи. Мэйлин поняла, что это не так, и не на шутку разволновалась. Многочисленные покушения стали кошмаром ее жизни; в старости она могла спокойно спать, только если в соседней комнате находился надежный охранник.
В довершение всех бед в сентябре 1931 года Япония вторглась в Маньчжурию и оккупировала эту огромную и богатую часть Китая. Это была катастрофа национального масштаба. Мэйлин, как она вспоминала, погрузилась «в пучину отчаяния»[332].
Глава 11. Цинлин в изгнании: Москва, Берлин, Шанхай
Пока Младшая сестра пыталась справиться с бедами, которые обрушились на нее и ее мужа, Цинлин, Красная сестра, жила в добровольном изгнании. Первым пунктом ее маршрута стала Москва.
Цинлин покинула Китай после того, как в апреле 1927 года Чан Кайши порвал с коммунистами. Мать и сестры старались отговорить Цинлин от поездки в Советский Союз и от ее «красных» убеждений. Мэйлин с письмом от матери даже приехала в Ухань. Однако Цинлин отказывалась слушать родных: она оставалась все той же молодой строптивой женщиной, которая двенадцать лет назад сбежала из дома, чтобы выйти замуж за Сунь Ятсена. Из Уханя Цинлин отправилась в Шанхай – дожидаться судна, которое отвезет ее в Советский Союз. Последовали новые яростные ссоры с родными. Наконец, в составе группы товарищей, облачившись в одежду небогатой китаянки, Цинлин поднялась на борт советского парохода. Так начался ее путь в «столицу мирового пролетариата».
Тридцатидвухлетний брат Цинлин Т. В. решил поддержать Чан Кайши. Он колебался между лагерями противников Чан Кайши и его сторонников. Журналист Винсент Шин говорил, что Т. В. «был не готов сделать выбор между ужасами капиталистического империализма и ужасами коммунистической революции… в Китае невозможно было выйти из дома, чтобы не натыкаться на каждом шагу на свидетельства жестокой и бесчеловечной эксплуатации людского труда – как китайцами, так и иностранцами. Т. В. был слишком чувствительным, чтобы не замечать подобных картин. Однако точно так же его беспокоила и страшила идея настоящей революции, его пугали толпы людей, от беспорядков и забастовок в рабочей среде ему становилось дурно, а мысль о том, что богатые могут лишиться своего состояния, доводила до паники»[333].
Поделиться книгой: