Помоги проекту - поделись книгой:
Сунь Ятсен не ожидал, что Сюй Шичан так легко откажется от президентского кресла, и поступил опрометчиво, пообещав подать в отставку вместе с ним. Теперь же общественность призывала его исполнить данное обещание и прекратить войну. Сунь Ятсен повел себя так, будто ничего подобного не говорил. Чэнь Цзюнмин и его войска ясно дали понять, что не хотят сражаться на стороне Сунь Ятсена, и через прессу потребовали, чтобы он ушел в отставку. Двенадцатого июня Сунь Ятсен созвал пресс-конференцию, на которой осудил действия Чэнь Цзюнмина, не поскупившись на оскорбления. И угрожающим тоном заявил: «Люди называют Сунь Ятсена “большой пушкой” [человеком, который неумеренно похваляется], на этот раз я покажу вам, что такое на самом деле большая пушка. Я буду стрелять из восьмидюймовых пушек отравляющим газом… и за три часа обращу в прах шестьдесят с лишним батальонов армии Чэнь Цзюнмина. Да, уничтожить более шестидесяти батальонов и насмерть перепугать жителей целого города – слишком насильственный и жестокий метод, но иначе их не вразумить»[197]. Сунь Ятсен обратился к газетам с просьбой опубликовать его угрозы.
Для Чэнь Цзюнмина это стало последней каплей. Он решил изгнать Сунь Ятсена из Кантона. В течение нескольких дней войска были переброшены к «президентскому дворцу» Сунь Ятсена, стоявшему у подножия холма. Ближе к середине склона, в конце декоративной крытой дорожки, находилась резиденция Сунь Ятсена – роскошная вилла в окружении пышного сада. Оттуда открывался прекрасный вид на городские улицы и Жемчужную реку за ними. В президентских покоях Сунь Ятсен и получил сообщения, призывавшие его уйти в отставку. И ответил отказом.
Примерно через час после полуночи 16 июня Сунь Ятсену доложили, что на рассвете «дворец» будет взят штурмом. Он решил, что благоразумнее всего бежать, – переоделся в белый летний костюм из хлопка, взял солнцезащитные очки и, захватив самые секретные документы, в сопровождении нескольких охранников в штатском покинул свою резиденцию. Беглецы спустились с холма и вошли в город. На рикшах они добрались до пристани, где наняли моторную лодку. Лодка доставила их на канонерку, экипаж которой оставался на стороне Сунь Ятсена. Не прошло и полутора часов с момента побега, как Сунь Ятсен очутился в безопасности[198]. Однако Цинлин, его жены, с ним не было.
На рассвете армия Чэнь Цзюнмина перешла в наступление на «дворец» Сунь Ятсена, не подозревая, что «президента» уже и след простыл. Цинлин все еще находилась во «дворце», и охрана Сунь Ятсена численностью более пятидесяти человек яростно отражала атаку.
Цинлин сама вызвалась задержаться и прикрывать отступление мужа. «Я подумала, что ему будет неудобно брать с собой женщину, и уговорила оставить меня на время», – сообщила она одной шанхайской газете сразу после событий, описанных выше. Цинлин во всеуслышание заявляла о том, что сказала тогда мужу: «Без меня Китай обойдется, а без тебя – нет». Ради него Цинлин была готова пожертвовать даже своей жизнью.
Вот только молодая женщина не знала о том, что, даже
Наступление началось на рассвете. Цинлин вспоминала, что охрана Сунь Ятсена отбивала атаки, используя «винтовки и пулеметы, в то время как у противника имелись полевые орудия… Мою ванну расколотили вдребезги… К восьми часам у нас стали заканчиваться боеприпасы, и мы решили прекратить стрельбу и сохранить все, что осталось, на самый последний момент». Только тогда Цинлин согласилась покинуть дом. Вместе с тремя сопровождающими она ползком пробиралась по крытой галерее, чтобы затем спуститься с холма. «Вскоре неприятель сосредоточил огонь в этом направлении, над нами засвистели пули. Дважды пули проносились у моего виска, но не задели меня».
В отличие от беспрепятственного исчезновения ее мужа, бегство Цинлин стало «борьбой не на жизнь, а на смерть». «С восьми часов утра до четырех дня мы в буквальном смысле слова погрузились в ад постоянного обстрела. Пули летали во всех направлениях. Едва я покинула одну из комнат, как в ней полностью обрушился потолок».
Одного из сопровождающих ранило, и он не мог ползти дальше. Цинлин надела его шляпу и плащ Сунь Ятсена. Вместе с двумя другими охранниками ей удалось добраться до города. Всюду она видела солдат, «которые к тому времени совсем обезумели».
«Я полностью обессилела и умоляла охранников пристрелить меня. Но они тащили меня вперед, поддерживая с двух сторон под руки… На каждом шагу валялись трупы… Один раз мы увидели двух мужчин, сидевших лицом друг к другу под навесом. Подойдя ближе, мы поняли, что они мертвы, а их глаза остались широко открытыми. Должно быть, их убили шальные пули.
Тут нам снова преградили дорогу: шайка бандитов выскочила из переулка. Мне шепнули, что надо лечь ничком на мостовую и притвориться мертвой. Так нас не тронули; потом мы встали и продолжили путь. Моя охрана посоветовала мне не смотреть на трупы, чтобы не лишиться чувств. Полчаса спустя, когда ружейные выстрелы стали слышаться реже, мы вышли к небольшому крестьянскому дому. Хозяин пытался прогнать нас, боясь, что ему придется дорого поплатиться за то, что он нас приютил, но ему помешал мой своевременный обморок.
Очнувшись, я обнаружила, что охранники обтирают мне лицо холодной водой и обмахивают меня веером. Один из них вышел посмотреть, как дела снаружи, и вдруг послышались отрывистые выстрелы. Оставшийся внутри охранник бросился закрывать дверь и сообщил мне, что во второго попала пуля и он, скорее всего, уже мертв.
Когда стрельба стихла, я переоделась в одежду старой крестьянки, а мой охранник – в костюм уличного торговца, и мы покинули наше убежище. С собой я прихватила корзину с овощами. Наконец мы добрались до дома одного из друзей… и переночевали там. Всю ночь слышалась пальба, и мы испытали грандиозное облегчение, когда различили звуки орудийных залпов с канонерок. Значит, доктор Сунь Ятсен спасся»[200].
Иными словами, до этого момента Цинлин даже не знала, жив Сунь Ятсен или нет. Вот почему, когда началось наступление армии Чэнь Цзюнмина, она оставалась в «президентском дворце». Сунь Ятсен намеренно сделал из жены приманку, рассчитывая на то, что атака перерастет в ожесточенную битву. Так у него появился повод обстрелять Кантон из орудий верных ему канонерок. Десятки местных и иностранных представителей умоляли Сунь Ятсена прекратить обстрел города, в ответ он цинично возражал, что его дом атакует армия Чэнь Цзюнмина. В заявлении для прессы Сунь Ятсен утверждал, что наступление началось «через несколько минут после» того, как он покинул дом, и что он «приказал флоту открыть огонь, так как был возмущен и твердо решил, что правосудие должно свершиться»[201].
Когда загрохотали орудия канонерок, Сунь Ятсен пришел в восторг. Очевидцы вспоминали, что он «разговорился, засмеялся» и объявил: «Сегодня я доволен битвой!»[202]
В те минуты жизнь его жены висела на волоске. После двух суток в настоящем аду ей удалось связаться по телефону с одним из друзей, который прислал за ней лодку, и Цинлин доставили на канонерку Сунь Ятсена. Пока Цинлин спасалась от смерти, ее муж и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Они встретились, но ненадолго. Затем Цинлин отправилась домой, в Шанхай.
Во время бегства у Цинлин случился выкидыш. Ей сообщили, что больше она никогда не сможет иметь детей[203].
Для Цинлин это был страшный удар. Она мечтала о детях. Эта душевная боль омрачила всю ее жизнь. В последующие годы близкие друзья замечали, что при любом упоминании о рождении детей она становилась «печальной» и стремилась «сменить тему разговора». Ее реакция выглядела «чуть ли не болезненной»[204]. Позднее нереализованная потребность иметь детей очень сильно повлияла на ее поведение. Однако, описывая эти события по горячим следам, она умолчала о выкидыше. Рана была еще слишком свежа. На страдания Цинлин обратила внимание американская подруга ее младшей сестры Эмма Миллз, гостившая в тот момент в Шанхае. Эмма видела, как переодетая в крестьянку Цинлин тайно прибыла в город. «Невысокая, тоненькая, очень бледная, и в целом самое одинокое существо, какое я когда-либо встречала», – записала Эмма в своем дневнике[205]. (Эмма осталась на ужин и помогла Мэйлин и портнихе, которая пришла, чтобы перешить для Цинлин кое-какую одежду.)
Разумеется, Цинлин осознавала, как непорядочно поступил ее муж по отношению к ней. Она чуть не погибла, она потеряла ребенка и лишилась всякой надежды когда-либо иметь детей. Она могла простить Сунь Ятсену то, что он использовал ее, чтобы замаскировать свой побег. Но он превратил ее в мишень, чтобы вызвать огонь противника, прекрасно понимая, что ее могут убить; подобную подлость нельзя оправдать ничем. Такого предательства достаточно, чтобы уничтожить любовь в сердце нормальной женщины. И любовь Цинлин к Сунь Ятсену не вынесла столь сурового испытания. Много лет спустя друг Цинлин, американский журналист Эдгар Сноу, спрашивал у нее, как она влюбилась в Сунь Ятсена. Сноу вспоминал: «Я не влюблялась, – задумчиво проговорила она. – Это было преклонение перед кумиром, на которого я смотрела словно издалека. Я поддалась романтическому порыву, когда сбежала, чтобы работать вместе с ним… Я мечтала спасти Китай, а доктор Сунь Ятсен был единственным человеком, способным на это, и я хотела помочь ему»[206].
Впрочем, ее письма, наполненные любовью, говорят совсем о другом. Она действительно была влюблена в Сунь Ятсена – и эта безудержная и беззаветная любовь умерла. Пелена упала с глаз, и Цинлин увидела мужа в неприглядном свете. Он вовсе не был благороднее или лучше, чем она, и не заслуживал самопожертвования с ее стороны. В ее отношениях с мужем страсть уступила место отчужденности. Расставаться с супругом Цинлин не желала, но стремилась посвятить себя «делу». Теперь она точно знала, что ей нужно: Цинлин хотела на людях играть роль политического партнера Сунь Ятсена. Она больше не будет его секретарем, который лихорадочно печатает, пока Сунь Ятсен общается с гостями. Она решила стать полноправным участником этих дискуссий. Отныне она будет появляться на публике рядом с ним – прежде Цинлин уже просила об этом, однако ей отказали на том основании, что общественность не привыкла видеть жен своих лидеров. Но Цинлин была непреклонна. Вероятнее всего, она составила подробный письменный отчет о своем бегстве в Шанхай именно для того, чтобы продемонстрировать Сунь Ятсену и его соратникам, через какие испытания она прошла. Цинлин должна была доказать им, что выстрадала свое право выдвигать требования так, чтобы они выполнялись.
Приказ Сунь Ятсена обстрелять Кантон был выполнен, однако это не помогло «чрезвычайному президенту Китайской Республики» вернуться в город. В августе 1922 года Сунь Ятсен встретился с Цинлин в Шанхае и согласился принять ее требования. По всей видимости, он считал, что в долгу перед ней. В будущем он попросит своих соратников «позаботиться» о Цинлин[207]. Те из них, кто раньше отказывался признавать Цинлин в качестве партнера Сунь Ятсена, уже не протестовали, преклоняясь перед ее отвагой и самопожертвованием ради их лидера. К Цинлин теперь относились с большим уважением.
С тех пор уверенная в себе Цинлин постоянно появлялась на публике и приобрела известность (благодаря ей супруги политических лидеров стали публичными персонами). В письме от 15 сентября 1922 года Цинлин просила свою американскую подругу Элли: «Не окажешь ли ты мне огромную услугу? Мне нужны визитные карточки, изготовленные по последней моде. Закажи, пожалуйста,
Вскоре простое обращение «миссис» или «госпожа» показалось неуместным для статуса супруги «отца китайской нации», его заменили на почтительное французское «мадам», и Цинлин стала известна как «мадам Сунь Ятсен».
Глава 7. «Я хотел бы последовать примеру моего друга Ленина»
Советская Россия начала играть заметную роль в жизни Сунь Ятсена и его жены именно после его изгнания из Кантона летом 1922 года.
Контакт с новым большевистским государством Сунь Ятсен установил еще в 1918 году, отправив Ленину приветственную телеграмму. Летом 1922 года, укрываясь на канонерке, Сунь Ятсен через своего агента передал письмо советским коммунистам, находившимся в Шанхае. Это послание представляло собой несколько строк, нацарапанных на листочке, вырванном из обычной школьной тетради. Письмо было адресовано Георгию Чичерину, народному комиссару иностранных дел РСФСР, и заканчивалось просьбой передать «наилучшие пожелания» Ленину. Сунь Ятсен писал на английском языке: «Я в состоянии острого кризиса по вине [Чэнь Цзюнмина], человека, который обязан мне абсолютно всем»[209]. Советская Россия ответила незамедлительно – в тот момент она нуждалась в Сунь Ятсене. Москва вела переговоры об установлении дипломатических отношений с Пекином, и камнем преткновения стала Монголия – эти обширные земли формально являлись территорией Китая, но были заняты советскими войсками[210]. Пекинское правительство решительно отклонило попытку Советской России присоединить эти владения и потребовало от Москвы вывести войска. Теперь Москва могла разыграть такую карту, как Сунь Ятсен.
Участник переговоров со стороны Советской России дипломат Адольф Иоффе отправил голландского коммуниста, известного под псевдонимом Маринг, в Шанхай, чтобы побеседовать с Сунь Ятсеном. Встреча состоялась 25 августа 1922 года, после чего Сунь Ятсен написал Иоффе письмо, выражая согласие с тем, что «советская армия должна остаться» в Монголии. Более того, Сунь Ятсен предложил советской армии двинуться дальше по «историческому пути» вторжений и захватить Пекин. Иоффе передал в Москву, что Сунь Ятсен призывает советские войска сначала «занять Синьцзян и собрать там армию для него», а затем «он сам приедет в Синьцзян, где в соответствии с заключенными договоренностями введет любую политическую систему, даже советскую». Чтобы подтолкнуть советское руководство к принятию решения, Сунь Ятсен сообщил, что в Синьцзяне «находится всего 4000 китайских солдат, так что никакого сопротивления не ожидается». Для пущего соблазна Сунь Ятсен напомнил советскому правительству, что эта провинция «богата полезными ископаемыми»[211]. Свой план Сунь Ятсен оценил «максимум в два миллиона мексиканских долларов (примерно два миллиона золотых рублей)».
Москва увидела в Сунь Ятсене чрезвычайно полезного партнера и связала себя с ним обязательствами, тем более что китайское правительство отказалось выполнить ее требования по присоединению Монголии. Не добившись ничего в Пекине, Иоффе приехал в Шанхай и заключил с Сунь Ятсеном сделку, о которой было объявлено 26 января 1923 года. Доклады Иоффе обсуждали советские лидеры, в том числе Ленин, Троцкий и Сталин. Сунь Ятсен «
Советское Политбюро одобрило решение выплачивать Сунь Ятсену по два миллиона золотых рублей ежегодно[212]. Так Сунь Ятсен во второй раз получил крупную финансовую помощь из-за границы, причем не единовременный платеж, а регулярные выплаты. Москва выразила намерение поддерживать Сунь Ятсена всесторонне – даже в обозримом будущем.
Благодаря этой гарантированной и солидной денежной подпитке Сунь Ятсен убедил командиров армий соседних провинций, которые претендовали на Кантон, вторгнуться туда. Чэнь Цзюнмин, не желавший вести разрушительную войну, сложил с себя полномочия и покинул город. Будущий «отец китайской нации» триумфально вернулся в Кантон в феврале 1923 года, чтобы сформировать очередное сепаратистское правительство. И на этот раз его перспективы были гораздо радужнее, чем когда-либо прежде.
По предложению Сталина политическим советником Сунь Ятсена был назначен Михаил Бородин – опытный большевик и советский агитатор, который некоторое время жил в Америке, Великобритании и Мексике. Высокий и крупный, Бородин был уроженцем Белоруссии. Мэйлин, которая познакомилась с ним позднее, описывала Бородина так: человек «с большой как у льва головой и гривой тщательно расчесанных, длинных, слегка волнистых темно-русых волос, спускающихся на шею»[213]. Он говорил «низким, чистым и неспешным баритоном» и «производил впечатление непоколебимой уверенности и личного обаяния». По прибытии Бородина в Кантон Сунь Ятсен оказал ему восторженный прием. Как писал Бородин в Москву, Сунь Ятсен «несколько секунд пристально смотрел на меня не моргая» и «во всех подробностях расспрашивал о Ленине, выясняя состояние его здоровья, как врач»[214].
Талантливый организатор, Бородин учил Сунь Ятсена идти к достижению мечты ленинским путем. Он реорганизовал партию Гоминьдан по большевистскому образцу и стал идейным вдохновителем первого съезда партии, прошедшего в Кантоне в январе 1924 года. Москва финансировала и обучала армию для Сунь Ятсена и основала военную школу Вампу (Хуанпу) на живописном острове Хуанпу посреди Жемчужной реки, в десяти километрах от Кантона.
Несмотря на тесную связь с Сунь Ятсеном, советские политики понимали, что он не верит в коммунизм и может вести двойную игру. По настоянию Москвы члены Коммунистической партии Китая (КПК) – крошечной организации, основанной в 1921 году и также получавшей финансовую помощь[215], – примкнули к Гоминьдану и помогали направлять его в соответствии с рекомендациями Москвы[216]. В числе коммунистов, объединившихся с гоминьдановцами, был Мао Цзэдун, впоследствии ставший лидером КПК.
Ни будущее Китая, ни идеология, ни личности соратников – ничто из этого уже не имело значения для Сунь Ятсена. В интервью своему давнему американскому знакомому Флетчеру С. Брокману он сказал: «Мне все равно, кто они, лишь бы были готовы поддерживать меня против Пекина».
Пекинское правительство, для свержения которого Сунь Ятсен выпрашивал поддержку у самых разных зарубежных стран, неуклонно стремилось защищать интересы Китая. В 1922 году Китай вернул себе оккупированный японцами Шаньдун, а в 1924 году Пекин добился от Советской России признания Монголии территорией Китая (и только после этого Пекинское правительство установило дипломатические отношения с Москвой). Но прежде всего Пекинское правительство было единственным демократически избранным правительством в истории Китая. Выборы, пусть и несовершенные, все-таки проводились, парламент работал. Саботаж Юань Шикая и другие препятствия разного рода не повлияли на отношение людей к демократии. Фигурантом самого известного скандала стал чрезмерно амбициозный политик Цао Кунь: он подкупал членов парламента, благодаря чему в 1923 году его избрали на пост президента. Однако сотни других парламентариев, а также китайская общественность резко осудили действия Цао Куня, и он продержался на должности президента всего год. Пекинское правительство предоставило народу свободу слова и печати. В стране возникло несколько соперничавших политических партий. Функционировала независимая судебная система. Множились и преуспевали частные предприятия. Расцвело немало ярких литературных и художественных талантов. Творческая деятельность достигла небывалых высот. Сформировался современный китайский язык, что позволило простым китайцам научиться читать и писать[217]. Распространению современного китайского языка способствовал президент Сюй Шичан, ученый, получивший классическое образование. Он издал закон, обязавший все начальные школы уделять особое внимание преподаванию современного китайского языка. Быстрыми темпами шла эмансипация женщин, начавшаяся при вдовствующей императрице Цыси (о чем в 1902 году возвестил ее указ о запрете бинтования ступней). Всего за два десятилетия женщины перестали быть узницами собственных домов и смогли появляться на публике под руку с мужчинами, и если раньше они были преимущественно неграмотными, то теперь охотно реализовывали свое право на образование. Сестры Сун принадлежали к первому поколению женщин, которым реформы принесли пользу: Цинлин отправилась учиться в Америку благодаря правительственной стипендии[218], за границу ее вместе с другими стипендиатами и Мэйлин доставила правительственная делегация. Когда сестры вернулись в Китай, их западный стиль уже не казался чем-то необычным.
В те годы общественность относилась к инакомыслию весьма терпимо: с Сунь Ятсеном, возглавившим сепаратистское правительство, обращались исключительно любезно. Контроль со стороны центрального правительства не был строгим, провинции пользовались большей самостоятельностью, чем прежде. Постепенно губернаторы провинций обретали власть и уверенность в себе, кое-кто из них даже с оружием в руках решал споры с соседями. Некоторые развязывали войны, пытаясь таким образом повлиять на Пекин. Позднее таких местных лидеров стали называть милитаристами. Сунь Ятсен не считался милитаристом, несмотря на то что имел в своем распоряжении армию и оккупировал Кантон. Все милитаристы признавали Пекинское правительство. Конфликты между ними подробно освещались в прессе, что создавало впечатление полной неразберихи в стране. На самом деле бои вспыхивали нечасто, имели локальный характер и заканчивались буквально за несколько дней. По мнению западных наблюдателей, враждовавшим сторонам недоставало энтузиазма[219]. Облаченные в серые мундиры солдаты выдвигались на поле боя, ждали, потом давали несколько залпов наугад. Иногда грохотали орудия, но цели поражались редко. Потери в боях были незначительными. Некоторые армии нанимали носильщиков-кули для доставки гробов, тем самым заверяя солдат, что в случае гибели они будут надлежащим образом похоронены (что имело первостепенную важность для китайцев). Помимо необходимого снаряжения войска несли с собой крошечные чайнички и зонтики из вощеной бумаги. При первых же каплях дождя сражение прекращалось, солдаты открывали зонтики, и поле боя становилось похожим на поляну с разноцветными грибами. Именно таким армиям предстояло встретиться с получившими советскую подготовку вооруженными силами, которые собирал Сунь Ятсен.
Лидеры милитаристских группировок и влиятельные пекинские политики не могли соперничать с Сунь Ятсеном в целеустремленной погоне за властью и полном пренебрежении нравственными принципами. Наиболее заметным среди милитаристов был маршал У Пэйфу – худощавый человек, любитель поэзии, получивший ученую степень. Армия У Пэйфу размещалась на севере Китая, в том числе в окрестностях Пекина. Много лет он считался «защитником Китая», в сентябре 1924 года его портрет украсил обложку журнала «Тайм». Журнал «Лайф» отмечал: «Если бы в то время кто-либо из милитаристов старой школы мог объединить Китай, этим человеком стал бы У Пэйфу. Он единственный был настолько бесстрашным и неподкупным, что ни разу в жизни не принимал взяток и не пытался никого подкупить. Этот невысокий кареглазый кроткий человек не имел абсолютно никаких личных амбиций»[220].
Действительно, У Пэйфу выступал категорически против выдвижения своей кандидатуры на пост президента: он опасался, что в этом случае его усилия, направленные на объединение страны, будут расценены как своекорыстные. Маршал имел безупречную репутацию и дорожил ею. Он не брал наложниц, вел простую жизнь, в его войсках царила строгая дисциплина. Западные лидеры уважали маршала и называли его «самым честным милитаристом Китая» и «демократом»[221]. Китайцы любили У Пэйфу за его колоссальный патриотизм: он не был ксенофобом и проявлял по отношению к иностранцам определенную учтивость, однако принципиально не просил убежища в управляемых иностранцами сеттльментах, даже когда возникала угроза его жизни, поскольку сеттльменты были навязаны Китаю после Опиумных войн в XIX веке[222]. Дорогие сердцу маршала У Пэйфу убеждения связали ему руки и в войне с Сунь Ятсеном. Пекинскому правительству недоставало средств, но У Пэйфу считал недопустимым в ситуации гражданской войны обращаться за деньгами к иностранцам. С ним пытались договориться русские, но он отказал им по идеологическим мотивам и из-за разногласий по вопросу Монголии. Японцы переманивали его на свою сторону, обещая помощь в победе над Сунь Ятсеном, но он отверг и это предложение, так как знал, что оно повлечет за собой ответные обязательства.
В отличие от маршала, Сунь Ятсен не мучился сомнениями. Охотно принимая от русских деньги и оружие, а вместе с ними и приказы, он деловито строил в Кантоне военную машину, которая должна была разгромить маршала У Пэйфу и свергнуть Пекинское правительство.
Цинлин присутствовала на всех совещаниях Сунь Ятсена с представителями Москвы и попала под влияние Бородина. Михаил Бородин и его жена Фанни (Фаина) много лет провели в Америке и говорили по-английски с акцентом, характерным для Среднего Запада США. В кругу этих людей Цинлин чувствовала себя свободно и быстро сблизилась с ними. Поскольку общим языком в их маленькой компании был английский, Сунь Ятсен шутил, что «язык колонизаторов… оказался превосходным средством передачи опыта русских революционеров китайским товарищам»[223].
Еще со времен учебы Цинлин интересовалась политикой, а теперь оказалась в эпицентре событий. Она испытывала необыкновенный восторг. Ленинизм очаровал ее, высветив всю неистовость и твердость ее характера. Цинлин поверила в эту идеологию и вошла в число убежденных ленинцев, став Красной сестрой – в отличие от ее мужа, который стремился использовать сотрудничество с советскими коммунистами исключительно для достижения собственных целей.
В 1924 году против Сунь Ятсена взбунтовались кантонские торговцы. Война, которую вел Сунь Ятсен, легла на них слишком тяжким бременем, они считали, что их уже обобрали до нитки. Кульминацией волнений лавочников стала всеобщая забастовка в августе того же года. У забастовщиков имелся собственный вооруженный отряд, кроме того, их поддержали войска, собранные Сунь Ятсеном. Он принял решение подавлять протесты силой. Тринадцатого октября 1924 года Цинлин написала Бородину: «Доктор Сунь Ятсен решил действовать без промедления… [его войскам] необходимы навыки ведения уличных боев, поэтому доктор Сунь Ятсен надеется, что вы поручите своим специалистам обеспечить им такую подготовку… Цель этих действий – сокрушить армию предателей и добровольцев из числа мятежных торговцев». Используя терминологию ленинизма, она объясняла Бородину: «жители Кантона настроены к нам враждебно», следовательно, спасти Кантон может «лишь страх и власть террора»[224].
В то время из школы Вампу выпустились курсанты, получившие советскую военную подготовку. Они сыграли решающую роль в ликвидации вооруженных торговцев, конфисковывая их лавки, товары и дома. Непричастных лавочников под страхом казни заставили немедленно открыть свои заведения. В ходе этой расправы сотни людей погибли, тысячи домов были сожжены. Общественность осудила действия Сунь Ятсена, однако эта жестокая акция позволила ему укрепить свое положение.
Вскоре Сунь Ятсен вновь получил хорошие вести – на этот раз из Пекина: 23 октября 1924 года в результате государственного переворота был свергнут президент Цао Кунь, дискредитировавший себя в том числе подкупом на выборах. Переворот возглавил Фэн Юйсян, прозванный «христианским генералом»: он прославился массовым крещением своих солдат, во время которого их поливали водой из пожарного шланга. Так же, как и Сунь Ятсен, Фэн Юйсян получал крупные поставки советского оружия. Он пригласил Сунь Ятсена в Пекин и предложил ему «возглавить страну»[225]. Мечта, к которой все эти годы стремился Сунь Ятсен, казалось, была совсем близко. Он без колебаний ответил, что уже едет.
Правила устанавливал Бородин, московский советник. Перед отъездом из Кантона Сунь Ятсен должен был опубликовать манифест с призывом «Долой империалистов!» (то есть западные державы) и публично осуждать Запад повсюду, а не только в столице. Сунь Ятсен отправлялся в Пекин как ставленник Москвы.
Сунь Ятсен исполнил требование и опубликовал манифест. Тринадцатого ноября он в сопровождении Бородина покинул Кантон, 17 ноября они прибыли в Шанхай. Оттуда менее чем за двое суток можно было добраться поездом до Тяньцзиня – крупного порта и делового центра Северного Китая, расположенного в непосредственной близости от Пекина. Через считаные дни мечта Сунь Ятсена могла сбыться. Однако он взял паузу, сделал крюк и на тринадцать дней уехал в Японию.
Сунь Ятсен заранее все продумал. Бородин убедился, что его подопечный твердо придерживается «антиимпериалистической» риторики. Сунь Ятсен исключительно резко высказывался против Запада, особенно в Шанхае, громко обещая упразднить сеттльменты сразу же после прихода к власти (несмотря на то, что всякий раз по прибытии в Шанхай он прятался в сеттльментах, где его защищали западные законы). Люди встречали Сунь Ятсена митингами, скандировали антизападные лозунги. Было очевидно, что Сунь Ятсен наживает врагов в лице всех западных держав и связывает себя прочными узами только с Советской Россией.
Призрак коммунизма пугал народные массы и большинство членов Гоминьдана. Оставаясь московским протеже, Сунь Ятсен наверняка встретил бы неприятие как в рядах однопартийцев и общественности, так и среди иностранцев. Он понимал, что, находясь под влиянием Бородина, вряд ли сумеет занять президентский пост (как бы ни продвигал его «христианский генерал» Фэн Юйсян). И даже если он займет кресло президента, то не задержится на этом посту надолго. Однако действовать вопреки распоряжениям Бородина Сунь Ятсен не мог. Он был всецело обязан советским коммунистам, поскольку они финансировали его, вооружали его армию и готовили для него офицерские кадры. Единственный выход – найти другого могущественного покровителя. И Сунь Ятсен мысленно вновь обратился к Японии.
Бородин был опытным политиком и видел Сунь Ятсена насквозь. Он проинформировал Кремль о том, что мог бы запретить революционеру ехать в Японию[226]. Тем не менее Бородин отпустил его, поскольку был убежден, что тот слишком прочно связан обязательствами с Советской Россией и не сможет ничего добиться от Японии. По мнению Бородина, эта поездка должна была положить конец иллюзиям Сунь Ятсена и укрепить его отношения с Москвой. И действительно, когда Сунь Ятсен выразил желание посетить Токио и встретиться с официальными лицами, японское правительство ответило отказом[227]. Один из высокопоставленных японских дипломатов сообщил представителю Сунь Ятсена, что Япония поможет последнему только при условии разрыва с советскими коммунистами. Сунь Ятсен вернулся из Японии ни с чем. Он выглядел подавленным и «крайне неохотно говорил о своей поездке», о чем Бородин и доложил в Москву.
Сунь Ятсен сошел на берег в Тяньцзине и поселился в местном сеттльменте, который выглядел как европейский город и патрулировался сикхами, выходцами из Британской Индии. После переворота, устроенного «христианским генералом» Фэн Юйсяном, прошло уже более сорока дней. Фэн Юйсян продемонстрировал свою неспособность управлять ситуацией и был оттеснен на второй план влиятельным бывшим премьер-министром Дуань Цижуем, который во время Первой мировой войны отверг щедрую взятку Германии и добился объединения Китая со странами Антанты. Дуань Цижуй сформировал переходное правительство. Бородин отметил, что это известие очень огорчило Сунь Ятсена[228]. Дуань Цижуем многие восхищались, он пользовался уважением людей из самых разных слоев общества. Среди его почитателей был и свояк Сунь Ятсена Кун Сянси, супруг старшей из сестер Сун. Кун Сянси считал, что это «порядочный человек», который «делает все возможное»[229] для страны. Дуань Цижуй и другие ключевые фигуры по-прежнему с благоговением относились к Сунь Ятсену, не забывая его заслуг как основателя республики. Его несколько раз приглашали в Пекин на объединенный съезд для избрания нового правительства. У Сунь Ятсена еще оставалась надежда занять президентское кресло.
Вместе с тем Сунь Ятсен понимал, что перед ним стоит непреодолимое препятствие. Чтобы заручиться поддержкой влиятельных лиц и широкой общественности, а также западных союзников Китая, он должен был отдалиться от Москвы. Однако именно это было для него невыполнимо. Москва, фактически контролировавшая армию Сунь Ятсена и около тысячи агентов в Кантоне, опиравшаяся на Бородина и его помощников в ближайшем окружении Сунь Ятсена, по словам самого Бородина, полностью держала в своей власти «Старика Суня»[230].
Сунь Ятсен прибыл в Тяньцзинь 4 декабря 1924 года и сразу же провел долгожданное совещание с одним из ключевых игроков. Этим человеком был Чжан Цзолинь, авторитарный лидер из Маньчжурии, которого прозвали «старый маршал». Свой путь он начал рядовым солдатом, потом стал бандитом, а позже занял пост военачальника в огромном и привлекательном для многих регионе[231]. Чжан Цзолинь, солидный, представительный мужчина, был проницательным и расчетливым человеком, но вместе с тем имел творческий склад ума (например, он поручил специалистам разработать для себя политическую идеологию). В Маньчжурии он добился ошеломляющих успехов[232] и теперь решал, кто займет ведущие посты в руководстве Китая. Чжан Цзолинь заявил Сунь Ятсену, что поддержит его только в случае разрыва с Москвой[233]. Удар был так силен, что Сунь Ятсен почувствовал себя очень плохо. У него началась сильная рвота, он корчился от боли в области печени и потел так обильно, что два огромных полотенца промокли насквозь. К утру боль не утихла, и ему пришлось пропустить запланированный приветственный митинг, которого он с таким нетерпением ждал[234]. Врачебное обследование (о его результатах Бородин сообщил в Москву) показало, что Сунь Ятсен страдает тяжелым заболеванием печени. Известие о его болезни получило огласку, и многие подумали, что его дни сочтены.
Мучимый острыми болями, Сунь Ятсен оставался прикован к постели, а в это время, 10 декабря 1924 года, Цинлин написала своей американской подруге Элли Слип совершенно жизнерадостное, многословное и легкое письмо:
«Милая Элли,
с тех пор как я писала тебе в прошлый раз, я путешествовала по всей стране из конца в конец. И была так счастлива по прибытии сюда прочитать твое письмо… Это такое удовольствие – читать, что твое здоровье улучшилось настолько, что ты набрала вес».
Очевидно, Цинлин не была равнодушна к вопросам здоровья. Но страдания мужа ее, судя по всему, не волновали. Цинлин упоминала о Сунь Ятсене, только рассказывая о низкопоклонстве окружающих и о том, как хорошо она провела время:
«В Японии и Тяньцзине нам оказали чудесный прием. Больше десяти тысяч человек собрались в порту, чтобы встретить моего мужа плакатами и приветственными криками. Сейчас мы живем в доме одного старого монархиста – правительство выделило это здание под нашу резиденцию. Это прелестный уголок, здесь множество занятных вещичек. Все новенькое и красивое, ведь на отделку и убранство дома было потрачено двадцать тысяч долларов. Интересно, каково это – жить в одном из пекинских дворцов? Но я, наверное, избалована и должна учиться держать себя поскромнее…
Позавчера я была почетной гостьей в доме экс-президента Ли Юаньхуна, мой муж тоже присутствовал там. Обед давали в бальном зале его личного театра – это великолепное строение обошлось бывшему президенту в восемьсот тысяч долларов. Во время обеда играл оркестр из пятидесяти человек в бархатных костюмах. Впервые в жизни я ела золотыми вилками и ложками, которые, как сообщил мне бывший президент, специально заказали в Англии. Экзотические цветы и фрукты лежали в золотых вазах и подставках»[235].
Далее Цинлин продолжала перечислять подробности этого обеда, который, вероятно, стал для Сунь Ятсена настоящим мучением: утром того же дня он испытывал такие сильные боли, что отказался присутствовать на торжественном митинге. Все это время Цинлин словно не замечала его страданий. Она описывала Элли свое «удовольствие» и «приятное удивление», вызванное визитом давних друзей: «как же мы наговорились за этот проведенный вместе час». Один из гостей, рассказывала Цинлин, «специально приехал из другого города, чтобы повидаться со мной. Я так много узнала о своем отце – о том, какие оригинальные и остроумные высказывания он делал в юности, как разыгрывал учителей в Нашвилле, какие доводы приводил, чтобы пристыдить своего преподавателя философии». «Через неделю мы все едем в Пекин, – сообщала Цинлин подруге. – Ко встрече моего мужа ведутся пышные приготовления. Больше ста пятидесяти тысяч человек выйдут на приветственную демонстрацию».
Сунь Ятсена перевезли в Пекин 31 декабря 1924 года. Врачи в Тяньцзине объявили его болезнь неизлечимой. В столице хирург прооперировал его и обнаружил запущенный рак печени. Все товарищи Сунь Ятсена были ошеломлены – как и Цинлин. Возможно, лишь тогда она осознала, что Сунь Ятсен умирает. Когда-то она любила этого человека так сильно, что могла умереть за него, но в трудную минуту он бросил ее. И теперь Цинлин неизбежно должна была испытывать к нему сложную смесь чувств. Незадолго до его смерти, в марте 1925 года, Цинлин преданно ухаживала за супругом и постоянно плакала[236]. Но их последний разговор, записанный слугой Сунь Ятсена Ли Юном, свидетельствует о том, что умирающий понимал, как мало любви к нему сохранилось в сердце Цинлин. Увидев ее в слезах, Сунь Ятсен сказал: «Дорогая, не печалься. Все, что у меня есть, будет твоим». Он думал, что Цинлин расстраивается из-за опасений остаться ни с чем после его смерти. От этих слов у Цинлин задрожали губы, она топнула ногой. Судорожно всхлипывая, она заявила: «Я люблю не вещи, а только тебя». «Трудно сказать», – прошептал Сунь Ятсен[237]. Цинлин безудержно разрыдалась. Перед смертью Сунь Ятсен позвал жену: «Дорогая!» – а когда испустил последний вздох, Цинлин плакала до тех пор, пока не лишилась чувств. Придя в себя, она с нежностью закрыла мужу глаза.
Осознав, что Сунь Ятсен умирает, Цинлин известила об этом своих сестер, и они сразу же поспешили из Шанхая в Пекин. Железнодорожное сообщение между этими двумя городами в то время было прервано из-за нападений бандитов (одна банда захватила поезд и взяла в заложники больше ста человек – иностранцев и граждан Китая). Добраться до Пекина по морю через Тяньцзинь тоже было нельзя, так как порт в этом северном городе сковало льдом. Однако сестры твердо решили приехать и отправились в путь, не зная точно, как преодолеют свыше полутора тысяч километров и достигнут ли своей цели. Им пришлось пересаживаться с одного вида транспорта на другой, мерзнуть и голодать в самый разгар зимы, настолько суровой, что в водопроводных трубах замерзала вода. Впервые в жизни сестры столкнулись с подобными трудностями. В конце концов, обессиленные и окоченевшие от холода, Айлин и Мэйлин прибыли в Пекин[238].
Присутствие сестер и других членов семьи было необходимо Цинлин не только в качестве моральной поддержки, но и для защиты ее интересов. Цинлин не доверяла помощнику Бородина Ван Цзинвэю, считавшемуся потенциальным преемником Сунь Ятсена, и называла его «змеей».
Ван Цзинвэй превзошел всех в окружении Сунь Ятсена. Несмотря на внешнюю кротость и привлекательность, он начал карьеру как наемный убийца и некоторое время провел в маньчжурской тюрьме, будучи приговоренным к пожизненному заключению за покушение на отца последнего императора. Ван Цзинвэй был человеком неглупым и коммуникабельным. Однако решающее значение имело одобрение Бородина. Когда все узнали, что Сунь Ятсен смертельно болен, комитет во главе с Бородиным составил для Сунь Ятсена «Завещание». Автором этого документа был Ван Цзинвэй.
Помимо политического «Завещания» Ван Цзинвэй подготовил для Сунь Ятсена еще одно, частное. Согласно ему, все имущество Сунь Ятсен оставлял Цинлин. Присутствовавшие при этом дети Сунь Ятсена не стали возражать. Они не привыкли получать от отца какие-либо блага и не собирались вести споры из-за наследства. (Цинлин оценила великодушие родных Сунь Ятсена и до конца своих дней поддерживала с ними близкие и теплые отношения.)
Двадцать четвертого февраля 1925 года Ван Цзинвэй в присутствии родственников Сунь Ятсена – сына Фо, дочери Вань и свояков Сун Т. В. и Кун Сянси – зачитал ему оба документа и осторожно попросил Сунь Ятсена подписать бумаги. Тот согласился с содержанием документов, но поставить свою подпись отказался и велел Ван Цзинвэю «прийти через несколько дней». Сунь Ятсен все еще надеялся на выздоровление.
«Завещание» подтверждало политический курс, который обозначил Бородин. Сунь Ятсен, умирающий, но в ясном сознании, отметил это, когда документ представили ему, и сказал Ван Цзинвэю: «Вы так недвусмысленно выразились – это опасно. Мои политические противники только и ждут моей смерти, чтобы сломить ваше сопротивление. И то, что вы так бескомпромиссны и тверды, неизбежно навлечет на вас беду». На это Ван Цзинвэй ответил: «Опасности я не боюсь. Мы будем следовать намеченным целям». Сун Ятсен кивнул: «Правильно»[239].
Бородин оценил преданность Сунь Ятсена Советской России и пошел еще дальше, поручив англоязычному секретарю Юджину Чэню написать от имени Сунь Ятсена «Предсмертное послание советскому правительству»[240]. Юджин Чэнь был британским подданным, он родился на острове Тринидад и имел смешанное китайско-африканское происхождение. Он не говорил по-китайски, что, однако, не помешало ему занять пост министра иностранных дел в правительстве Сунь Ятсена. В Лондоне он учился на адвоката и на себе испытал все негативные проявления расизма. Свои обиды он выплеснул в ходе революции. Перевод послания Сунь Ятсена на китайский язык звучал для китайцев чуждо: длинные витиеватые предложения (золотым правилом в китайском письменном языке была краткость), иностранная лексика, типичный советский стиль. Даже заголовок был труднопроизносимым: «Центральному Исполнительному Комитету Союза Советских Социалистических Республик». Послание заканчивалось словами, которых не сказал бы даже сам Сунь Ятсен: «Прощаясь с вами, дорогие товарищи, желаю выразить искреннюю надежду на то, что скоро настанет день, когда СССР поприветствует как друга и союзника сильный и независимый Китай и вместе они устремятся к победе в великой борьбе за освобождение угнетенных народов мира». Эти строки словно целиком взяты из какого-нибудь московского документа.
Одиннадцатого марта, когда стало понятно, что Сунь Ятсен может умереть в любую минуту, вокруг его постели собралось еще больше свидетелей. Цинлин поддерживала правую руку Сунь Ятсена и направляла ее, пока он подписывал политическое «Завещание» и личное завещание. Затем Сун Т. В., получивший образование в Америке, зачитал вслух написанное на английском языке послание в Москву, и Сунь Ятсен подписал документ также по-английски[241]. В какой мере Сунь Ятсен понял содержание длинного письма, осталось неясным. Но он, несомненно, уловил суть и одобрил ее. На следующее утро, 12 марта 1925 года, Сунь Ятсен умер. Ему было пятьдесят восемь лет.
Айлин и ее муж Кун Сянси не любили коммунизм и всеми силами старались не допустить, чтобы их родственника считали коммунистом. Они убедили Цинлин провести по умершему супругу христианскую панихиду в больничной часовне – «в доказательство того, что он не был большевиком», с горькой иронией говорила Цинлин[242].
Сунь Ятсен вовсе не был большевиком. Просто русские нужны были ему в смерти так же, как и при жизни. Они единственные могли увековечить его так, как он желал. Они не только привели бы его партию к власти, но и научили бы ее членов строить культ его личности. Через Цинлин Сунь Ятсен передал партии: «Я хотел бы последовать примеру моего друга Ленина, чтобы мое тело забальзамировали и поместили в такой же гроб»[243].
Ленин умер годом ранее. Его забальзамированное тело поместили в специально изготовленный прозрачный саркофаг, выставленный в мавзолее. Говорили, что за считаные недели сотни тысяч человек пришли отдать вождю дань уважения. Грандиозный культ личности охватил Россию, Ленина в буквальном смысле боготворили. Его портреты, бюсты и другие изображения стали обязательными во всех общественных местах: в учреждениях и классных комнатах, на улицах и в парках – и постоянно напоминали людям, что он их всемогущий спаситель.
Сунь Ятсен решил, что должен удостоиться таких же почестей после смерти. И действительно, когда он умер, русские построили для него саркофаг по образцу ленинского. Загвоздка заключалась лишь в том, что он оказался бесполезным. Стеклянный верх был явно непригоден для жаркого нанкинского лета. В отличие от тела Ленина, тело Сунь Ятсена так и не выставили на всеобщее обозрение.
Впрочем, другие пожелания Сунь Ятсена были осуществлены в полном объеме. Его партия немедленно приступила к распространению культа личности, подобного ленинскому. Впервые прозвучал титул «Отец китайской нации»[244]. В последующие годы, особенно когда партия Гоминьдан пришла к власти в 1928 году и имя Сунь Ятсена понадобилось ей, чтобы отстоять свою легитимность, его культ достиг невероятных масштабов. Статуи Сунь Ятсена воздвигали в крупных и мелких городах, каждое его слово, каким бы банальным оно ни было, воспринимали как благую весть, никому не позволялось отзываться о нем непочтительно. Партийные пропагандисты, подражая советским коммунистам, называли Сунь Ятсена «освободителем китайского народа», «величайшим человеком в истории Китая» и даже «спасителем всех угнетенных»[245]. Позднее эти выражения позаимствовал Мао Цзэдун – но уже для
Главным символом культа личности Сунь Ятсена стал мавзолей. Перед смертью «отец китайской нации» указал, что его усыпальница должна находиться «на Горе пурпурного золота в Нанкине, так как именно в Нанкине было сформировано временное правительство». Лишь при временном правительстве он удостоился титула временного президента, пусть даже всего на сорок дней. Кроме того, на «Горе пурпурного золота» был погребен император Чжу Юаньчжан – основатель династии Мин, последней ханьской династии. Сунь Ятсен, лелеявший мечту превзойти этого императора, подчеркивал, что его гробница должна находиться рядом с императорской, но быть гораздо величественнее и выше и располагаться так, чтобы «никто не смог построить гробницу на более высоком месте»[246].
Площадь гробницы династии Мин, одной из самых больших усыпальниц китайских императоров, составляет 1,7 миллиона квадратных метров. Возведенный Гоминьданом Мавзолей Сунь Ятсена на 90 метров выше Минской гробницы, к нему ведут 392 ступени, а площадь самого комплекса достигает более 30 миллионов квадратных метров – он занимает значительную часть «Горы пурпурного золота». Чтобы освободить для мавзолея место, городские власти сносили деревни, тысячи людей были вынуждены продать свою землю и дома правительству. В отчаянии местные жители подали прошение: они «остались без крыши над головой, превратились в бездомных, спали под открытым небом; некоторые даже покончили с собой, не желая мириться с утратой дома». Каждое объявление об очередном расширении строительной площадки «повергало сотни и даже тысячи человек, которым предстояло лишиться жилья, в состояние полнейшей паники, словно они должны были потерять родителей. Они молили небеса и землю, и больше им было некуда обратиться». Авторы прошения утверждали, что их положение противоречит известному девизу Сунь Ятсена: «Поднебесная есть всеобщее достояние»[247]. В ответ партийные чиновники твердили: «Вы обязаны сделать целью своей жизни принесение всего, что вы имеете, в жертву» ради «отца китайской нации».
Часть III. Сестры Сун и Чан Кайши (1926–1936)
Глава 8. Дамы из Шанхая
В июле 1917 года в Китай вернулась девятнадцатилетняя Мэйлин, младшая из сестер Сун. Она провела в Америке почти десять лет и превратилась в веселую и беззаботную молодую леди. Политика ее практически не интересовала. Закончив Уэслианский колледж в Мейконе, Мэйлин отправилась на восточное побережье – продолжать учебу в колледже Уэллсли в штате Массачусетс. Там она изучала английский язык и философию, а также прошла курс истории Ветхого Завета. Приветливая и общительная, Мэйлин влилась в американскую жизнь легче и быстрее, чем ее старшие сестры. Ее соученики по Уэслианскому колледжу сходились во мнении, что «она была дружелюбна; казалось, всех любила и всем интересовалась, была неизменно жизнерадостной и разговорчивой». «Мэйлин часто приходила ко мне в комнату и, пока болтала, ложилась на маленькую подушку-думочку у меня на кровати», – вспоминала одна из подруг. Мэйлин описывали как «пухленькую» и «толстушку», говорили, что она была «невероятно деятельна и постоянно озорничала». Ее распирало от избытка энергии, ей «часто разрешали прямо посреди урока французского выйти и побегать по кампусу, потому что ее маленькое беспокойное тело просто не могло вынести такой длительной неподвижности».
В Уэллсли Мэйлин, подобно большинству девочек, вела «книгу признаний» и, как и все, показывала свои записи другим. В своем дневнике Мэйлин писала: «Моя расточительная прихоть – одежда… мой излюбленный девиз – не ешь конфеты, ни одной штучки… мое тайное огорчение – полнота»[248]. Всю жизнь Мэйлин приходилось строжайшим образом следить за своим весом.
После окончания колледжа Мэйлин отправилась домой вместе с братом Т. В., который изучал экономику в Гарварде и Колумбийском университете. В отличие от своей коммуникабельной сестры, Т. В. был стеснительным, сохранял отчужденное и холодное выражение лица, из-за чего многие считали его высокомерным. Т. В. и Мэйлин искренне любили друг друга. Впоследствии младшая сестра ласково напоминала брату: «я готовила тебе какао рано утром – перед тем как ты уходил на занятия»[249].
Летом 1917 года Мэйлин и Т. В. проехали на поезде через всю Канаду до Ванкувера, чтобы сесть там на пароход до Китая. Из Ванкувера Мэйлин писала своей подруге Эмме Миллз: «Мы с братом ходили в лучший магазин, надеясь кое-что купить; но, к нашему разочарованию, магазин оказался ужасным. От кого-то я слышала, что здесь не встретить ни одной хорошо одетой канадки; я думала, это преувеличение. Но теперь я склоняюсь к мнению, что в этих словах есть доля истины. Местные женщины выглядят неряхами!»[250]
События, происходившие в Китае, ничуть не заботили Мэйлин и часто вызывали у нее импульсивную и порой неожиданную реакцию: «Мы видели целый поезд китайских кули, которых везли во Францию в качестве рабочих. Если бы кто-нибудь из них умер, его семья получила бы 150 долларов! Вот какова цена их жизни! Будь это в моих силах, я позаботилась бы, чтобы кули больше не вывозили из страны: для труда на рудниках Китаю самому нужны рабочие руки».
Первое письмо из Шанхая Мэйлин отправила Эмме через три недели после своего возвращения. Она восторженно описывала свой дом:
«Мы живем почти на окраине города. Чем дальше, тем престижнее. Здесь прелестно, но так далеко от торговых кварталов, театров и ресторанов! У нас прелестный экипаж, два кучера и так далее; но с лошадьми столько хлопот. Им нужно давать отдых. На следующей неделе мы возьмем автомобиль для поездок по городу, а матушке оставим экипаж в ее личное пользование. У нас прекрасный сад, лаун-теннис [
Меня порой страшно раздражает, что я забываюсь и обращаюсь к слугам по-английски… Иногда мне не удается выразить то, что хочется, по-китайски, тогда я звоню дворецкому и он выполняет роль переводчика!.. С тех пор как я вернулась домой, мне кажется, что я только и делаю, что покупаю одежду… Я побывала на таком множестве званых ужинов и чаепитий, не говоря уже о других выходах в свет»[251].
Мэйлин вернулась в теплый семейный круг. Цинлин ждала сестру в Шанхае (Сунь Ятсен в это время был в Кантоне), Айлин с детьми приехала из своего дома в Шаньси, на северо-западе страны. Старшие сестры окружили младшую заботой и вниманием. Мэйлин рассказывала Эмме, что постоянно слышала от них: «О, мы видели там-то и там-то премиленькое платье! Тебе наверняка понравится…» «Им доставляет удовольствие наряжать меня, ведь я же младшая и единственная незамужняя из них», – писала она[252]. Вместе они были так счастливы, что Айлин начала задумываться о переезде в Шанхай и даже строила планы собрать всю семью под одной крышей. Втроем сестры ездили присматривать дом. Он был с тридцатью комнатами (не считая помещений для прислуги). В самом деле огромный особняк – пять этажей, сад на крыше. «Честно говоря, он оставил меня равнодушной: слишком уж большой, и потолки такие высокие, что я в нем теряюсь. Как отель – громадный и очень чопорный, хотя и роскошный. Жить в таком доме – “чересчур” для девушки, только что закончившей провинциальный колледж!.. – сообщала Мэйлин. – Очень надеюсь, что мы все-таки не станем переселяться в эти хоромы, как они собираются. Разумеется, я была бы рада, если бы сестра [Айлин] жила с нами, но тридцать комнат – это не шутки! Вкусы у меня довольно плебейские, по крайней мере мои родные так считают!» Дом они так и не купили, но жизнь порознь не мешала Айлин и Мэйлин постоянно видеться друг с другом.
Теперь компанию Мэйлин составляли и два ее младших брата – Т. Л. (Цзылян) и Т. А. (Цзыань). Мэйлин была очень привязана к братьям, несмотря на все ее заверения, что она строга с ними:
«Обоих моих младших братьев в прошлом году исключили за неуспеваемость, и семья в ярости. У несчастных мальчишек два репетитора (англичанин и китаец), которые приходят ежедневно. И можешь мне поверить, они трудятся как следует! Я тоже учу их – преподаю им английскую грамматику. Один из бедняг сейчас учится пунктуации, другой – орфографии, а я присматриваю за ними… Матушка так недовольна, что полностью препоручила их мне. С ними трудно справиться, потому что они дьявольски умны и в то же время ленивы. Младшему я уже дважды задавала трепку, и оба боятся меня. Ты не представляешь себе, каким строгим надсмотрщиком я могу быть!»
Мэйлин до безумия любила своих родных. «Так чудн
Появились у нее и поклонники:
«Здесь побывал Г. К. из Пекина, а также мистер Ян. Мне они нравятся, но и только. Ах да, Эмма, к слову сказать, на пароходе я совсем потеряла голову из-за мужчины, отец которого голландец, а мать француженка. Он архитектор, направлялся на Суматру. Просил моей руки, и вся семья здесь страшно взбудоражилась! Мне пришлось весьма нелегко. Помни, что это секрет: не говори о нем ни одной живой душе, ради всех святых [
Это жизнерадостное, многословное и в высшей степени информативное письмо заканчивалось так: «Кстати, ты не могла бы выписать для меня “Литературный дайджест”, “Скрибнерс” и еще какой-нибудь журнал по детской психологии и о том, как воспитывать детей и ухаживать за ними? Последний – для миссис Кун [Айлин], так как у нее двое малышей примерно двух лет и одного года от роду. Только отправь на мое имя и сообщи, во сколько все они обошлись, и я верну тебе деньги». Просьбы о покупке американских журналов и другие небольшие поручения постоянно присутствовали в ее переписке с Эммой.
Каждое утро Мэйлин брала уроки китайского языка. В одном из писем Эмме она рассказывала: старичок-преподаватель «учил меня, когда мне было всего восемь лет, и, если мне не изменяет память, однажды в наказание ударил меня тростью по ладони, обнаружив, что я все время ела конфеты, притворяясь, что принимаю пилюли от кашля, какие делают “заморские черти” [иностранцы]. Но теперь он со мной удивительно любезен». Язык она учила быстро, с легкостью осваивая чрезвычайно сложную традиционную письменность. После занятий Мэйлин в основном бродила по дому, «блуждала из одной комнаты в другую, там поправляла цветы, тут поднимала книгу».
В обеденное время она звонила в колокольчик. За этажом, который Мэйлин вместе с Т. В. занимала в доме, приглядывал слуга, единственной обязанностью которого было поддерживать порядок в комнате и отвечать на ее звонки. Мэйлин писала: «Зачастую я прошу принести мой обед на веранду. Свою горничную я отпустила: оказалось, что мне она просто не нужна, так как матушкина горничная справляется со всей штопкой и следит за моей одеждой, а присутствие моей горничной действует мне на нервы, если собственные распоряжения я в состоянии выполнить быстрее, чем объяснить ей, чего от нее хочу. Дело в том, что на меня повлияли годы жизни в демократической Америке. Мне вполне достаточно этого одного слуги, который делает все, что нужно мне и брату. Он чистит нам обувь, вытирает пыль, подметает, застилает наши постели и тому подобное… Обычно день продолжается чаепитием где-нибудь в доме или за его пределами».
Говоря об ужинах, Мэйлин отмечает: «Я была так занята. В последние две недели выдался один-единственный вечер, когда мы не устраивали званые ужины или не были приглашены на них!» После ужина, пишет Мэйлин, «мы обычно отправляемся прокатиться на машине или в экипаже, или же на прогулку пешком, или в театр». «К нам сюда приезжала русская опера, и я побывала на шести или семи разных постановках». Китайский театр она так и не полюбила и описывала его как «скрежет зубами и ногтями». Часто случались длинные ночные поездки. «И разумеется, мы никогда не возвращались домой раньше полуночи. Что же тут удивительного, если я устала?»
О проблемах, которые беспокоили купавшуюся в роскоши Мэйлин, можно судить на примере этого письма: «Мы заказали автомобиль “Бьюик”, но, на беду, ближайшие поставки ожидаются не раньше следующей недели». Однажды Мэйлин обнаружила у себя на лице воспаление. Это была настоящая катастрофа: «Ты себе представить не можешь, как я расплакалась исключительно от переживаний… Но уже к концу этой недели я смогу побывать на вечеринке!» «С тех пор как я заперлась в четырех стенах, жизнь стала скучной – скука, скука! Меня охватывают настолько беспричинные и неудержимые вспышки гнева, что порой мне кажется, будто я схожу с ума».
Увеселения в Шанхае устраивались с размахом: прием на тысячу с лишним человек, свадьба на четыре тысячи гостей. «Я развлекаюсь вовсю… Совесть грызет меня лишь иногда, когда я думаю, как мало времени провожу с матушкой… Ты, наверное, уже считаешь меня легкомысленным мотыльком».
Это счастливое время вскоре закончилось: в мае 1918 года, меньше чем через год после возвращения Мэйлин на родину, умер Чарли, отец семейства. Он страдал болезнью почек. В последние недели жизни Чарли Мэйлин ухаживала за ним, как опытная сиделка, не скупясь на заботу и ласку. Каждый вечер она делала отцу массаж с оливковым маслом, так как кожа у него стала сухой, словно пергамент. Когда Чарли лежал в больнице, днем с ним находилась жена и другие члены семьи, а Мэйлин проводила с ним ночи. Глядя на отекшее лицо отца, пока он спал, Мэйлин думала, что «это почти невыносимо».
Когда врачи объявили, что вероятность выздоровления Чарли не превышает двадцати процентов, жена, несмотря на их возражения, перевезла его домой. Она принадлежала к миссии апостольской веры, последователи которой верили в исцеляющую силу молитвы и день и ночь молились в доме Чарли.
После смерти Чарли его жена устроила тихие и простые похороны, о которых известили только самых близких друзей. Чарли похоронили на новом иностранном кладбище, где супруги Сун купили достаточно большой участок, чтобы его хватило для всех членов семьи. Чарли первым из них упокоился на кладбище, которое со временем стало престижным. Для Мэйлин это служило утешением: «он любил всегда быть первым, так что я уверена: если бы он узнал, то остался бы очень доволен».
Мэйлин долго скорбела по отцу: «Мне кажется, со смертью отца наша семья перестала быть настоящей – все мы ужасно тоскуем по нему, он был таким компанейским». «Он был для нас замечательным отцом! И мы любим его, несмотря на то что его больше нет с нами».
До конца своих дней Мэйлин сожалела о том, что провела с отцом лишь несколько месяцев после десяти лет разлуки[253]. Эти мысли и тот факт, что в подростковые годы ей недоставало домашнего тепла, сделали ее любовь к семье особенно пылкой. Когда Мэйлин было чуть больше двадцати лет, она поняла: «…Друзья – это прекрасно, но помни: когда тебе на самом деле тяжело, только родные тебя поддержат. Услышав такие слова от меня, от человека, значительная часть жизни которого прошла на расстоянии тысяч миль от родных, ты можешь засомневаться в моей искренности. Но, честное слово, ты убедишься, что я права».
Двоюродная сестра Мэйлин, также вернувшаяся из Америки, сочла жизнь в своей семье невыносимой. Мэйлин опять проявила не свойственную ее возрасту зрелость суждений: «Думаю, вся беда в одном: ее родные и сама она слишком многого ожидали друг от друга… Как разительно ее возвращение домой отличается от моего. Мои родные приняли меня как данность, со всеми достоинствами и недостатками. И хотя мы не всегда сходимся во мнениях, мы уважаем друг друга и идем на уступки».
Свою мать Мэйлин воспринимала как человека, сделавшего их семью такой, какой она стала: «Не каждому выпадает удача иметь такую хорошую мать, как у меня. Она в самом деле так усердно заботится обо мне, что каждый день я испытываю стыд за свое поведение».
Госпожа Сун любила Мэйлин так, как способна любить только невероятно сильная духом мать. Она решилась отправить свою маленькую дочь за океан на целых десять лет ради превосходного образования, но все эти годы госпожа Сун безумно скучала по Мэйлин. Приехав в Шаньси, чтобы навестить старшую сестру, Мэйлин писала Эмме: «В самой глубине души матушка не хотела отпускать меня, но вместе с тем не желала и становиться у меня на пути». «Матушка так боится, что сестра уговорит меня погостить подольше. Бедняжка! Без меня ей будет одиноко». «Матушка так добра ко мне и полагается на меня настолько, что мне в самом деле ненавистна мысль о том, чтобы оставить ее». Китайские традиции предписывали родителям следить за тем, чтобы дети полнели, поэтому, когда Мэйлин сбросила вес, ее мать отреагировала соответствующим образом: «Матушка позапрошлым вечером плакала и говорила, что ей больно видеть меня такой бледной и чахлой». На самом деле снижение веса было намеренным. Младшая сестра, беспокоясь о своей фигуре, за несколько месяцев похудела с 59 до 48 килограммов и заметно постройнела (ее рост составлял около 160 сантиметров, но она казалась гораздо выше)[254].
Мэйлин, глубоко привязанная к матери, исполняла все ее желания. Из-за возражений госпожи Сун она перестала танцевать, хоть и обожала это развлечение в колледже. Госпожа Сун уделяла много времени благотворительности и вносила существенные денежные пожертвования. Чтобы угодить матери, Мэйлин тоже занялась благотворительной деятельностью. Она преподавала в воскресной школе: «Матушка сама не своя от счастья, что я согласилась. Я мало чем могу порадовать ее и готова делать все, что в моих силах». Мэйлин участвовала в сборе средств в пользу шанхайского отделения Христианской ассоциации молодых женщин. Она даже бывала в трущобах: «Как же мне ненавистны отвратительные запахи и грязь. Но, полагаю, чтобы грязь в конце концов убрали, кто-то должен увидеть ее». В шанхайском обществе Мэйлин считали инициативной, полной стремления помогать людям и достойной руководящего поста в крупной благотворительной организации.
Поделиться книгой: