Помоги проекту - поделись книгой:
Судя по всему, первой победой Айлин стал Сунь Ятсен. Еще с юности, проведенной на Гавайях, его тянуло к женщинам, которые предпочитали западный стиль жизни. Получившая образование в Уэслианском колледже, Айлин легко его покорила. Советник Сунь Ятсена, журналист Уильям Дональд, румяный светловолосый австралиец в очках, отмечал (по словам биографа самого Дональда), что, когда он беседовал с Сунь Ятсеном, «Айлин часто усаживалась рядом, делала записи и ободряюще улыбалась. Сунь Ятсен переводил спокойный, бесстрастный взгляд с Дональда на нее и некоторое время пристально смотрел, не дрогнув ни одним мускулом… Однажды в Шанхае, после того как очаровательно-застенчивая Айлин прошла через его кабинет, он, внимательно глядя в глаза сидевшего напротив Дональда, прошептал, что хочет жениться на ней. Дональд посоветовал ему подавить свое желание, ведь он уже женат, но Сунь Ятсен сказал, что предложил жене развод». Дональд возразил, что Сунь Ятсен годится этой девушке в отцы (он был на двадцать три года старше Айлин). «Знаю, – ответил тот. – Это я знаю. Но все равно хочу жениться на ней»[118]. Среди соратников-революционеров в Шанхае поползли слухи, будто Сунь Ятсен живет с Айлин[119]. Но это были досужие сплетни: ничего подобного в семье Айлин не потерпели бы, и сама Айлин, набожная, как и ее родители, никогда не вступила бы в такую связь. Безусловно, ей было известно о намерениях Сунь Ятсена. В его взглядах, обращенных на нее, отчетливо читались его чувства. Однако Айлин так и не ответила ему взаимностью. Наоборот, нежелательное внимание Сунь Ятсена вполне могло умерить ее восторги по отношению к нему. Он оказался не таким уж достойным и благородным человеком. Айлин прониклась уважением к Мучжэнь, жене Сунь Ятсена, которая вместе с детьми приехала в Шанхай. Айлин всегда обращалась к Мучжэнь с особым почтением. Когда они куда-нибудь выходили, Айлин брала Мучжэнь под руку и поддерживала ее, так как искалеченные ступни женщины не позволяли ей свободно передвигаться[120]. Айлин всегда называла Мучжэнь «матушкой» – вероятно, таким образом давая понять Сунь Ятсену, что ему следует прекратить свои ухаживания.
Впервые с момента Кантонского восстания 1895 года Сунь Ятсен был рядом с семьей. Ввязываясь в ту рискованную затею, он не побеспокоился ни о ком из своих близких – ни о жене, ни о матери, ни о детях (его сыну Фо было тогда четыре года, а дочери Янь не исполнилось и года). Убегая из Кантона, он бросил свою семью на произвол судьбы. Товарищ Сунь Ятсена Люк Чань, вернувшийся с Гавайев в родную деревню на собственную свадьбу, узнал о провале мятежа. Люк взял на себя заботы о родных Сунь Ятсена, в том числе о его брате А-Ми, и помог им спрятаться в Макао[121]. Затем Люк проводил семью друга на Гавайи – на этот раз уже по просьбе Сунь Ятсена. Когда сам Сунь Ятсен наконец прибыл туда, он занялся исключительно сбором средств для очередного мятежа и практически не интересовался тем, как живет его семья. Проведя на Гавайях шесть месяцев – за это время Мучжэнь забеременела их третьим ребенком, дочерью Вань, – Сунь Ятсен снова уехал.
Слезы родных женщин не вызывали у Сунь Ятсена сострадания. Он часто говорил своим друзьям: «Всякий, кто вовлечен в революцию, должен победить слезы»[122]. Очевидно, сам Сунь Ятсен без особого труда справлялся с этой задачей, так как его всегда окружали наложницы и любовницы. Когда кто-то из приятелей спросил Сунь Ятсена о его любимых увлечениях, он без колебаний назвал сначала революцию, а затем женщин. Известно, что в Японии он поддерживал близкие отношения как минимум с двумя местными женщинами. Одна из них, Хару Асада, жила с Сунь Ятсеном до самой своей смерти (она скончалась в 1902 году), в японских правительственных документах ее именовали наложницей Сунь Ятсена. Когда Хару Асада умерла, ее место заняла юная красавица Каору Оцуки. Ходили слухи, что она родила от Сунь Ятсена дочь, которая никогда не видела своего отца, поскольку он оставил ее мать и даже не написал ей ни строчки.
Жена Сунь Ятсена и его мать были очень несчастны. Престарелая мать недоумевала, почему ее младший сын предпочел жизнь изгнанника и преступника, и возмущалась его откровенным пренебрежением к своей семье. Люк не раз слышал, как она «горько сетовала на то, что пришлось оставить родную деревню» и лишиться дома. Он рассказывал: «Часто, когда я навещал их у А-Ми на Мауи, старушка-мать жаловалась мне, как расстраивают и удручают ее поступки сына. А бедняжка [Мучжэнь] принималась плакать при любом упоминании о революции»[123]. Мучжэнь остро переживала из-за того, что ее мужа никогда не было рядом, он не помогал ей растить детей и не заботился о собственных родителях. Ее искалеченные ноги постоянно болели, отчего бремя жизни казалось почти невыносимым. Ей пришлось спасаться бегством, проделать путь в тысячи километров, нести на руках младенца и следить за старшим ребенком, поддерживать свекровь, которая едва ковыляла на своих забинтованных ногах, и тащить на себе пожитки, изнемогая от усталости и боли. В страхе и смятении она была вынуждена скрываться сначала в Макао, а потом на другом краю света – на Гавайях.
Утешением для матери и жены Сунь Ятсена стала неизменная щедрость А-Ми и его супруги. Эта сильная духом женщина занималась домашним хозяйством и никогда не считала родственников обузой. Она была доброй и справедливой, и женщины почти не ссорились. Со временем Мучжэнь нашла утешение в религии: она обратилась в христианство и каждый день усердно изучала Библию. А-Ми не возражал. Его жена сопровождала невестку в церковь и вместе с ней праздновала Рождество. Супруга А-Ми из уважения к чувствам мужа не приняла христианство. После воссоединения на Гавайях большая семья сплотилась еще сильнее. Мать Сунь Ятсена перестала надеяться на младшего сына и смирилась с его постоянным отсутствием. Она по-прежнему беспокоилась о нем, но годы, проведенные на Мауи, называла самыми счастливыми в своей жизни[124].
Беда пришла после того, как они прожили на Гавайях десять лет: А-Ми разорился. Семья перебралась в Гонконг, где А-Ми снял ветхую лачугу. Он не мог больше оплачивать обучение детей. Старая мать Сунь Ятсена ослепла, но денег на визит к врачу у семьи не было. В 1910 году мать Сунь Ятсена умерла. А-Ми в тот момент находился вдали от дома и отчаянно пытался вернуться, но не мог наскрести нужную сумму, чтобы купить билет. Он был убит горем и злился на брата, который ничем не помогал своим родным. Однажды, встретившись с Сунь Ятсеном, А-Ми не выдержал и обрушился на брата с упреками, а тот молча слушал, опустив голову[125].
В 1912 году, после победы республиканцев, Сунь Ятсен забрал семью к себе в Шанхай и наконец начал содержать жену и детей. Его старшему сыну Фо к тому времени исполнилось двадцать лет, дочерям Янь и Вань – восемнадцать и пятнадцать соответственно. Они редко виделись с отцом и впервые были с ним так долго. Сунь Ятсен отправил Фо учиться в Сан-Франциско и пытался добиться стипендии для дочерей. Но воссоединение семьи было омрачено тем, что Сунь Ятсен увлекся Айлин. Это заметила его дочь Янь. Год спустя она тяжело заболела и перед смертью с горечью сказала, что ее отец «дурно себя вел»[126].
Поведение Сунь Ятсена оскорбляло и его наложницу Чэнь Цуйфэнь. Они познакомились в церковных кругах в начале 90-х годов XIX века, когда Сунь Ятсен еще был студентом-медиком. Девятнадцатилетняя большеглазая красавица с высокими скулами и четко очерченным подбородком, Цуйфэнь поддерживала возлюбленного, когда он пытался вести медицинскую практику, служила ему секретарем, медсестрой и помощницей во всех делах, даже когда он избрал своим ремеслом революцию.
Родившуюся в бедной семье Цуйфэнь не пугали ни трудности, ни опасности, связанные с жизнью революционера. В период подготовки к Кантонскому восстанию она тайком провозила в город оружие, прятала винтовки в катафалке, а боеприпасы и взрывчатку – под сиденьем своих носилок. Друзей Сунь Ятсена поражали ее манеры. В ней не было ни застенчивости, ни других качеств, которые традиционно ассоциировались с женственностью. Разговаривая с мужчинами, она смотрела им в глаза и не опускала свои длинные ресницы, как подобало восточной женщине. Ее голос отнюдь не был тихим и учтивым. За едой она пользовалась мужскими палочками, предпочитая их тонким и изящным, считавшимся более подходящими для женщины, и уплетала блюда с жадностью кули. При этом она была настоящей красавицей. Цуйфэнь свято хранила верность Сунь Ятсену, пока он почти двадцать лет находился в бегах. Не думая роптать, она готовила еду, стирала и убирала для него и его товарищей, которые останавливались в ее доме. Друзья Сунь Ятсена советовали своим женам брать с Цуйфэнь пример.
Теперь же, когда Сунь Ятсен обрел славу, Цуйфэнь стала для него помехой. Обычай брать наложниц сохранился и при новой власти, но Сунь Ятсен понимал, что для христианской семьи Сун такое положение вещей неприемлемо. Сунь Ятсен обратился к А-Ми с просьбой предложить Цуйфэнь кому-нибудь из друзей в качестве наложницы и пообещал заплатить десять тысяч юаней. Даже по меркам общества, поощрявшего конкубинат[127], это был бессердечный поступок, предательство со стороны мужчины, добившегося успеха, по отношению к женщине, хранившей ему верность. Возмущенный А-Ми категорически отказал брату и позвал Цуйфэнь присоединиться к своей большой семье. Цуйфэнь согласилась и поладила со всеми, а с Мучжэнь они подружились как сестры.
Как бы ни огорчало Цуйфэнь поведение Сунь Ятсена, она никогда публично не жаловалась на него. Напротив, она утверждала, что сама решила расстаться с возлюбленным. Цуйфэнь была гордой женщиной. И вместе с тем – великодушной и незлопамятной. До конца своих дней она хранила два подарка от Сунь Ятсена: золотое кольцо и часы, которые он получил от доктора Кэнтли после своего «похищения» в Лондоне. Чтобы не обременять А-Ми, Цуйфэнь отправилась в Пинанг. Она попыталась заняться бизнесом на каучуковых плантациях, но предприятие прогорело. Цуйфэнь удочерила девочку, которая стала для нее единственной отрадой. Годы спустя приемная дочь Цуйфэнь вышла замуж за внука А-Ми, таким образом большую семью скрепили новые узы. Во время войны с Японией в начале 40-х годов ХХ века зять Цуйфэнь вернулся в Китай и ушел добровольцем в армию – служить в войсках связи. Цуйфэнь и ее дочь покинули нейтральный и безопасный Макао и отправились за ним в разоренный войной материковый Китай. Жена и теща сопровождали мужчину повсюду, несмотря на то что японцы постоянно бомбили части связистов. Для Цуйфэнь и ее близких любовь имела важнейшее значение. Цуйфэнь скончалась в возрасте восьмидесяти восьми лет, в окружении родных[128].
А-Ми умер намного раньше – в 1915 году, в возрасте шестидесяти одного года. Причиной его смерти, вероятно, стал инфаркт. Последние годы жизни А-Ми были омрачены печалью. Во время краткого пребывания Сунь Ятсена в должности временного президента А-Ми по настоянию его друзей был выдвинут на пост губернатора родной провинции Гуандун. Однако Сунь Ятсен наложил запрет на кандидатуру брата. «Мой брат, – говорил он, – на редкость прямолинеен, и если он пойдет в политику, то его неизменная честность ничем хорошим для него не кончится». Когда А-Ми прибыл в Нанкин, чтобы отстоять свое право, Сунь Ятсен объяснил брату, что он не создан для политики и ему лучше держаться в стороне[129]. А-Ми пришлось смириться с мыслью, что он ничего не получит взамен того, чем пожертвовал ради брата и революции. Его даже не причисляли к революционерам, хотя за пособничество сторонникам республики он на несколько лет был изгнан из Гонконга и других британских колоний. До самой своей смерти А-Ми продолжал нести ответственность за многочисленное семейство Сунь.
Семья Сунь Ятсена прониклась глубоким уважением к Айлин: искренне сочувствуя родным Сунь Ятсена, Айлин была удивительно добра и ласкова с ними, особенно с Мучжэнь. На редкость смышленая юная леди искусно пресекала ухаживания Сунь Ятсена и держала его на расстоянии, продолжая при этом сотрудничать с ним.
Глава 4. Китай вступает на путь демократии
Сунь Ятсен, конечно, понял, что Айлин отказала ему. Впрочем, его мысли были заняты другим – он стремился выжить Юань Шикая с поста временного президента.
Юань Шикай был грозным противником. Этот невысокий тучный человек держался с достоинством и внушал окружающим трепет. Он родился в 1859 году, на семь лет раньше Сунь Ятсена, и происходил из совсем иной среды. Местом его рождения стала внутриматериковая равнина на севере провинции Хэнань, его предки принадлежали к числу влиятельных землевладельцев. Он получил чисто китайское воспитание и глубоко чтил традиции. Юань Шикай служил в императорской армии и делал успешную военную карьеру. Он никогда не бывал на Западе, а его частная жизнь представляла собой доведенный до крайности образец быта очень богатого мужчины-китайца тех времен. У него была одна жена, девять наложниц, семнадцать сыновей и пятнадцать дочерей. Женщинам не позволялось покидать дом, их ноги были забинтованы. Три наложницы были кореянками – Юань Шикай больше десяти лет служил в Корее, когда она еще сохраняла вассальную зависимость от Китая. Наложницы-кореянки мучились, втискивая свои неискалеченные ступни в крошечные остроносые туфельки.
В своих привычках Юань Шикай отличался консерватизмом. Даже после того, как в президентском дворце появились современные ванные комнаты, он не пользовался туалетом со смывом, предпочитая старый деревянный стульчак. Ванну он принимал только раз в год, остальное время наложницы обтирали его тело горячими полотенцами. Залогом здоровья он считал древний китайский рецепт – употребление грудного женского молока, которое две нанятые кормилицы сцеживали для него в чашку. Западной медицине он не доверял, к западным врачам обращался неохотно, что, возможно, и ускорило его смерть от уремии.
Парадоксально, но Юань Шикай был выдающимся реформатором. В период правления вдовствующей императрицы Цыси он проявил себя на этом поприще, активно внедряя ее радикальные реформы. Например, прежняя система образования заменялась школами западного типа. Деятельностью Юань Шикая восхищались как сами китайцы, так и жители Запада. Его преподобие лорд Уильям Гаскойн-Сесил, путешествовавший по стране, в 1910 году писал в своей книге «Меняющийся Китай»: «В тех провинциях, где правил его превосходительство Юань Шикай, учебные заведения приблизились в некоторой мере к уровню западной эффективности»[130]. Среди многочисленных достижений Юань Шикая значилась модернизация китайской армии по западному образцу. Опиравшийся на преданную ему армию, Юань Шикай представлял собой грозную силу на суше, что он и демонстрировал. Одно время его охранники, отличавшиеся гигантским ростом, носили форму из ткани с леопардовым рисунком и, по словам изумленных очевидцев, выглядели подобно «тиграм и медведям».
После смерти Цыси влиятельный и честолюбивый Юань Шикай стал угрозой для ее преемников, куда более слабых правителей, и они отослали Юань Шикая подальше от императорского двора. Когда вспыхнули восстания республиканцев, военачальника вернули на прежний пост в надежде, что он поведет армию в бой против мятежников. Юань Шикай сумел воспользоваться положением, чтобы выторговать выгодные условия лично для себя: он «убедит» правящую династию отречься от престола, а республиканцы за это поддержат его на посту главы государства. Он получил то, чего хотел. Сунь Ятсен считал, что Юань Шикай «украл» у него пост президента, но Запад одобрил этот выбор. Властям западных стран уже доводилось иметь дело с Юань Шикаем, к нему относились с уважением и признавали его заслуги как государственного деятеля и реформатора. Простые китайцы также позитивно восприняли его назначение. Юань Шикай символизировал преемственность на пути Китая от монархии к республике.
Переходный период прошел на удивление мирно. Структура китайского общества сохранилась, повседневная жизнь текла своим чередом. Наиболее ярким признаком перемен оказались мужские прически: исчезли заплетенные косы, свисавшие на спину, которые были принудительно введены маньчжурами в XVII веке. Вооруженные ножницами мелкие правительственные служащие шныряли по улицам и базарам и отрезали мужчинам длинные волосы. Еще одной характерной приметой стала одежда – под влиянием Запада в моду вошли новые фасоны. А в остальном видимых различий наблюдалось мало. Страна с необычайной легкостью вступила в новую эпоху.
Плавность этого перехода во многом объяснялась тем, что маньчжурская династия в ее последние годы и республика в самом начале становления преследовали общую цель: превратить Китай в парламентскую демократию. Перед смертью вдовствующая императрица Цыси приняла решение о преобразовании Китая в конституционную монархию с выборным парламентом и отдала распоряжения относительно порядка голосования[131]. В 1909 году, через несколько месяцев после смерти Цыси, в двадцати одной из двадцати двух провинций страны были проведены выборы в провинциальные совещательные комитеты, что было первым этапом формирования национального парламента[132]. Несмотря на то что из 410 миллионов жителей страны на голосование зарегистрировались всего 1,7 миллиона избирателей, прецедент был создан. Эти выборы стали первыми в истории Китая. Тем не менее сама идея выборов не воспринималась людьми как чуждая. В китайской культуре глубоко укоренилась концепция честного соперничества как пути к высоким постам. Веками политическую элиту Китая выбирали по результатам общенациональных конкурсных экзаменов, участвовать в которых мог любой мужчина. Эту систему отменили в 1905 году в рамках процесса модернизации. Парламент был альтернативным способом попасть во властные структуры, и множество образованных мужчин боролись за возможность быть его членами.
К началу республиканской революции идея парламента как будущего института власти распространилась повсеместно. Кроме того, все соглашались с необходимостью принятия конституции. Делегаты-республиканцы, выбравшие Сунь Ятсена на пост временного президента, называли себя членами «временного парламента»[133], действующего на основании разработанной «временной конституции». Этот «парламент» выступил против попытки Сунь Ятсена остаться на посту и решительно проголосовал за то, чтобы его сменил Юань Шикай. Делегаты неоднократно демонстрировали, что не собираются выполнять приказы Сунь Ятсена. Он жаждал подчинения, и товарищи ранее уже обвиняли его в «диктаторских замашках». Сунь Ятсен пришел к выводу, что парламентская политика не для него.
Между тем страна активно строила демократию. После выборов в провинциальные совещательные комитеты в 1913 году в двадцати двух провинциях были проведены всеобщие выборы членов первого в истории Китая парламента. На голосование было зарегистрировано 10 % населения – почти 43 миллиона мужчин. Наблюдатели из американского консульства выяснили, что в двух округах, где они работали, проголосовали от 60 % до 70 % зарегистрированных избирателей[134]. Один французский ученый резюмировал: «Эти выборы поистине представляли собой всенародный референдум… Насчитывалось 40 миллионов зарегистрированных избирателей… Политические дебаты велись открыто, свободно и освещались в прессе. Во многих отношениях это голосование кажется более демократическим и знаменательным, чем любые последовавшие»[135]. По итогам первых всеобщих выборов были определены 870 членов парламента – блестящая плеяда высокообразованных специалистов, профессионалов в различных сферах[136]. Их прибытие в Пекин на церемонию открытия парламента было запланировано на конец марта.
Сунь Ятсен не участвовал в этом историческом событии, хотя и числился номинальным главой политической партии, которая проводила энергичную предвыборную кампанию. Основателем этой партии, получившей название Гоминьдан (Национальная партия), стал тридцатилетний Сун Цзяожэнь – уроженец провинции Хунань, восходящая звезда китайской политики и выдающийся мыслитель. Твердо веря в демократию, он разработал целую программу ее введения в Китае и сыграл ведущую роль в подготовке временной конституции. Он взял под контроль разваливавшуюся и разобщенную «Союзную лигу» Сунь Ятсена и объединил ее с четырьмя другими политическими группировками, чтобы образовать новую партию. В августе 1912 года в Пекине был создан Гоминьдан. Сунь Ятсена назначили почетным главой партии, но истинным лидером был Сун Цзяожэнь, прирожденный организатор и блестящий оратор. Люди толпами собирались послушать его. (Впоследствии по силе личной харизмы его сравнивали с президентом США Джоном Кеннеди.) Под руководством Сун Цзяожэня Гоминьдан провел эффективную агитационную кампанию и получил большинство мест в парламенте. Сун Цзяожэню прочили кресло премьер-министра Китайской Республики, Юань Шикай должен был занять пост избранного президента. А для Сунь Ятсена места не нашлось.
Сунь Ятсен объявил, что уходит из политики и планирует посвятить себя строительству общенациональной сети железных дорог. Столь благородные намерения обрадовали многих. Временный президент Юань Шикай пригласил Сунь Ятсена в Пекин. Этот город, название которого буквально переводится как «Северная столица», расположен на границе с пустыней Гоби. На город периодически налетали песчаные бури, а во время сильных ливней улицы превращались в грязные бурные потоки. Однако это не умаляло великолепия столицы. Грузы здесь перевозили на верблюдах, которые несли свою ношу, горделиво вышагивая длинными караванами. Расположение улиц напоминало шахматную доску, все основные магистрали сходились к Запретному городу – обширному дворцовому комплексу, обнесенному внушительными внешними стенами. Во дворце, согласно условиям отречения от престола, все еще жил Пу И, последний император Китая.
Незадолго до заката маньчжурской династии Пекин претерпел модернизацию, в ходе которой была старательно сохранена его старинная атмосфера. Некоторые улицы замостили, сделали освещенными и содержали в чистоте. Служба телефонной связи в городе была сравнительно новой и по ряду параметров превосходила шанхайскую. В то же время верблюды, лошади и живописные повозки, запряженные мулами, всё еще оставались обычным явлением, соседствуя с велосипедами и автомобилями.
В Пекине Сунь Ятсен произвел приятное впечатление на публику, представ перед слушателями с возгласом «Да здравствует великий президент Юань Шикай!». Тот радушно встретил Сунь Ятсена. Впрочем, проницательные наблюдатели наверняка заметили, что отношения между политиками далеки от дружеских: на самом деле они были готовы вцепиться друг другу в глотки. Зимой 1912 года на Юань Шикая было совершено покушение: группа заговорщиков бросила бомбу в его экипаж с верхнего этажа ресторана[137]. Юань Шикай считал, что террористы действовали по приказу Сунь Ятсена. Сунь Ятсен, в свою очередь, опасался мести оппонента. «Крестный отец» Чэнь обеспечивал усиленные меры безопасности. Кроме того, Сунь Ятсен везде появлялся только в сопровождении своего советника – австралийца Уильяма Дональда. Дональд подозревал, что расчет Сунь Ятсена был таков: потенциальный убийца «заметит иностранца Дональда и задумается о возможных международных осложнениях»[138].
Свой уход из политики Сунь Ятсен обставил с большой помпой. Он объяснил Юань Шикаю, что только просит дать ему полную свободу действий в сфере железнодорожного строительства. Суть просьбы заключалась в том, что именно китайское правительство должно было гарантировать выплату любых полученных Сунь Ятсеном иностранных кредитов, вдобавок он желал единолично распоряжаться этими огромными суммами[139]. Такие условия насторожили Юань Шикая. Казалось, что весь интерес Сунь Ятсена к строительству железных дорог ограничивается исключительно сбором средств. Он не проявлял никакого интереса к другим аспектам грандиозного проекта и даже не удосужился получить элементарные сведения об этом виде транспорта. Сунь Ятсен разглагольствовал о протяженности железных дорог, которые предстояло построить, однако цифры не были взяты из исследований или консультаций со специалистами. Уильям Дональд рассказал, каким образом, по-видимому, Сунь Ятсен подсчитал эту протяженность.
Однажды Дональд вошел в комнату и увидел, что Сунь Ятсен стоит перед большой картой Китая. В руке он держал кисть для письма и проводил черные линии через всю карту. «А, это вы», – произнес доктор Сунь, заметив австралийца, и поднял голову. Своими пухлыми щеками он напоминал херувима. «Помогите мне с этой картой железных дорог… Я предлагаю построить двести тысяч
Время от времени Сунь Ятсен «брал комочек ваты, обмакивал его в воду, стирал неровную линию и проводил вместо нее прямую… Быстрым движением руки доктор прокладывал сто миль рельсов в одном месте, тысячу – в другом»[140].
Временный президент Юань Шикай был убежден, что строительство железных дорог – хитроумная уловка, придуманная Сунь Ятсеном с целью присвоения гигантских денежных сумм, чтобы нанять на эти средства армию и совершить рывок к власти. Юань Шикай отказал в предоставлении правительственных гарантий на любые привлеченные Сунь Ятсеном суммы и передал его железнодорожную компанию в ведение министерства транспорта, сделав Сунь Ятсена ответственным за строительство железных дорог[141].
Юань Шикай переиграл Сунь Ятсена, и 11 февраля 1913 года доктор Сунь уехал в Японию. Он потерпел неудачу, но на публике появлялся в прекрасном настроении, смеялся и вспоминал, как в прежние времена негласно посещал Японию. Сунь Ятсена приветствовали толпы поклонников и доброжелателей, его визит широко освещался в японской прессе, а сам он объяснял всем и каждому, что не преследует никаких политических целей – только собирает средства для строительства сети железных дорог в Китае. Он пробыл в Японии сорок дней, но денег так и не привез.
В Японию Сунь Ятсен отправился в сопровождении Чарли и Айлин. Чарли, все еще находившийся под его обаянием, преданно следовал за ним, забыв о бизнесе. Айлин продолжала выполнять обязанности помощницы Сунь Ятсена.
В марте 1913 года в Японию прибыла Мучжэнь вместе с дочерью Вань – вероятно, чтобы сообщить мужу о тяжелой болезни другой их дочери, Янь. (Через несколько месяцев, в июне того же года, Янь умерла.) Сунь Ятсен уделил жене всего полчаса, встретившись с ней в Осаке. Айлин вызвалась проводить Мучжэнь в Токио. Там их машина попала в аварию – врезалась в телеграфный столб. Пассажиры серьезно пострадали[142]. Друзья сразу же послали Сунь Ятсену телеграмму, информируя его о том, что Мучжэнь находится в критическом состоянии.
Чарли был крайне обеспокоен случившимся. Поскольку организация поездок лежала на нем, он немедленно обратился к Сунь Ятсену с вопросом: «Что будем делать с багажом?» Чарли полагал, что Сунь Ятсен пересядет на другой поезд и поспешит в Токио, к жене и дочери. Один человек из свиты Сунь Ятсена, японец, заметил, что в момент появления Чарли Сунь Ятсен весело болтал в компании друзей и знакомых. Когда прозвучал вопрос, улыбка застыла на губах Сунь Ятсена, и он «чрезвычайно холодно» ответил: «А какой смысл ехать в Токио, если мы не врачи?» Тут он, похоже, вспомнил, что учился на врача, и добавил: «И даже будь мы врачами, к тому времени, как мы приедем, наверняка окажется слишком поздно. И потом, у нас назначены встречи в Фукуоке». Даже японец с его самурайским складом характера был шокирован равнодушием Сунь Ятсена.
Сунь Ятсен так и не съездил в Токио – ни к жене с дочерью, ни к Айлин. Через несколько дней после автомобильной аварии пришло известие об убийстве Сун Цзяожэня, основателя и лидера Гоминьдана. Вечером 20 марта он с делегацией от своей партии должен был отправиться из Шанхая в Пекин, чтобы присутствовать на открытии парламента. На шанхайском железнодорожном вокзале в него стреляли, некоторое время спустя он умер в больнице.
Едва услышав об этом, Сунь Ятсен выступил с заявлением, что к убийству Сун Цзяожэня причастен Юань Шикай. И уже на следующий день помчался в Шанхай, чтобы начать войну, главной целью которой являлось низвержение Юань Шикая.
Наемного убийцу, бродягу по имени У, быстро нашли и схватили. Он сразу же сознался в содеянном, однако, будучи под арестом, внезапно умер. Споры о том, кто в действительности виновен в организации этого преступления, не утихают даже сейчас, по прошествии более сотни лет. Под подозрением и Юань Шикай, и Сунь Ятсен. У каждого из них имелись свои мотивы: для Юань Шикая угрозой была бы необходимость делиться властью с Сун Цзяожэнем, а Сунь Ятсен, утратив свою политическую роль, оказался бы совершенно не у дел. Сам Сун Цзяожэнь был уверен в непричастности Юань Шикая. Когда раненого политика привезли в больницу, он обратился с последними словами к «президенту Юаню», призывая руководителя республики не допустить, чтобы его смерть бросила тень на зарождавшийся в Китае парламентаризм[143]. А Сунь Ятсену, почетному главе своей партии, Сун Цзяожэнь напутствия не оставил.
Большинство других лидеров Гоминьдана не спешили обвинять Юань Шикая. Они требовали, чтобы Сунь Ятсен обосновал свое заявление о причастности президента к преступлению. Сунь Ятсен отвечал, что доказательств у него нет – только подозрения: Юань Шикай «наверняка отдал приказ об убийстве»[144], даже если подтвердить этот факт невозможно.
Хуан Син, фактически второй по значимости человек среди республиканцев, утверждал, что дело об убийстве следует разбирать в судебном порядке, так как в стране достаточно эффективная система правосудия. Он был против призывов Сунь Ятсена к войне, поскольку считал, что это погубит юную республику и успех отнюдь не гарантирован. Когда стреляли в Сун Цзяожэня, Хуан Син находился рядом и вполне мог стать жертвой, если бы убийца промахнулся. Из-за разногласий по вопросу войны между Хуан Сином и Сунь Ятсеном произошел раскол. В частной беседе Сунь Ятсен назвал Хуан Сина «змеей» и «мерзавцем»[145]. (Три года спустя, в 1916 году, Хуан Син умер.) Продолжая борьбу против Юань Шикая, Сунь Ятсен поднял ряд бунтов, пытаясь вынудить его сложить полномочия в свою пользу. Эта первая война, охватившая молодую республику, повлекла за собой череду кровопролитных внутренних конфликтов, растянувшихся на несколько десятилетий. Человеком, который сделал в этой войне первый выстрел, стал именно «отец Китайской Республики».
Китайская общественность практически не поддержала войну против временного президента Юань Шикая, и волнения вскоре угасли. Сунь Ятсена выдворили из шанхайского сеттльмента, служившего ему базой. В августе 1913 года он бежал в Японию – на этот раз в статусе высланного из страны, и японские власти видели в нем лишь козырную карту, которую можно разыграть с выгодой для себя. В октябре в Пекине состоялась церемония инаугурации президента Китая Юань Шикая, его признали и поздравляли во всем мире. Несмотря на свои старания, Сунь Ятсен так и не взошел на вершину власти. Однако он отнюдь не собирался сдаваться.
Глава 5. Замужества Айлин и Цинлин
Чарли Сун оставался в Японии. Из-за связи с Сунь Ятсеном он не мог вернуться в Шанхай – это было небезопасно. Чарли тосковал по родине и друзьям. Однажды на вокзале в Токио он случайно встретил свою близкую приятельницу миссис Робертс, американскую миссионерку. Обрадованный Чарли заключил женщину в объятия (в то время в Японии представители противоположных полов крайне редко позволяли себе обниматься у всех на виду). Миссис Робертс вспоминала, как Чарли провожал ее: он стоял на перроне и махал рукой, «его глаза были полны слез, и никогда еще расставание не причиняло мне таких мучений»[146].
Чарли проводил много времени в местном отделении Юношеской христианской ассоциации. Там он познакомился с молодым человеком по имени Кун Сянси. Ответственный, добродушный и вежливый, Кун Сянси очень понравился Чарли. Мужчина был вдовцом на несколько лет старше Айлин. Он был родом из провинции Шаньси на северо-западе Китая и происходил из зажиточной семьи. Его семья жила в большом доме, построенном в традиционном китайском стиле. Дом венчала прочная нарядная крыша из черной черепицы, окна с решетчатыми переплетами смотрели во внутренний дворик. Как и Айлин, Кун Сянси посещал миссионерскую школу и учился в Америке. Он закончил Оберлинский колледж и имел диплом магистра Йельского университета. Но самое главное, он был набожным христианином – его крестили в возрасте двенадцати лет после того, как врач из миссии вылечил ему опухоль. За работу в токийском отделении Юношеской христианской ассоциации Кун Сянси получал жалованье от Оберлинского колледжа.
Чарли пригласил Кун Сянси на ужин, где молодой человек познакомился с Айлин. Вскоре они полюбили друг друга. В преклонные годы Кун Сянси писал в мемуарах: «Мы часто гуляли в парке. Моя жена обожала поэзию. В колледже она специализировалась на английской литературе… Это была истинная любовь!»[147]
Поведение Сунь Ятсена – не только по отношению к близким, но и по отношению к политическим оппонентам, – все чаще вызывало у Айлин неприятие. Айлин и Кун Сянси крайне отрицательно восприняли войну Сунь Ятсена против президента Юань Шикая, развязанную после убийства Сун Цзяожэня. Кун Сянси симпатизировал Сун Цзяожэню, поэтому потребовал у Сунь Ятсена доказательств виновности Юань Шикая. Сунь Ятсен признался, что фактов нет – одни подозрения. Слушая Сунь Ятсена, Кун Сянси чувствовал отвращение к нему. В своих мемуарах Кун Сянси писал: складывалось ощущение, что Сунь Ятсен действует в интересах Японии, а не Китая. Некие «японские организации стремились помогать доктору Сунь Ятсену, чтобы сеять беспорядки в Китае. Организация молодых офицеров намеревалась захватить Китай. Они пытались помочь доктору Сунь Ятсену прийти к власти и при его участии разделить Китай… Мне казалось, что японцы используют его». Кун Сянси предупредил Сунь Ятсена о подобной опасности и поделился с ним своими соображениями: «Я считал, что Юань Шикаю и доктору Сунь Ятсену остается только одно – объединить усилия, чтобы Китай не распался, а, наоборот, сплотился». Кун Сянси также претили диктаторские замашки Сунь Ятсена. Вернувшись в Японию после неудачной кампании против Юань Шикая, Сунь Ятсен решил порвать с Гоминьданом, который почти не поддерживал его в этой войне, и учредил новую партию – «Китайский революционный союз» (Чжунхуа гэминдан). Сунь Ятсен настаивал на том, чтобы члены новой партии давали клятву, обещая полностью подчиняться ему лично. Шокированный этим Кун Сянси стал избегать общения с Сунь Ятсеном и членами его партии. Один из друзей писал, что Кун Сянси «так и не примкнул к революционерам, хотя ему предлагали». По сути, он «презирал их» и «оставался преданным сторонником правительства [Юань Шикая]… жертвуя при этом собственной популярностью у некоторых китайских студентов». Айлин согласилась с позицией Кун Сянси и начала деликатно, но явно отдаляться от Сунь Ятсена[148].
Кун Сянси и Айлин решили пожениться. Их свадьба состоялась в сентябре 1914 года в Иокогаме, в маленькой церкви на холме. На церемонии присутствовали родственники и близкие друзья. Сунь Ятсена в их числе не было. Айлин хорошо запомнила этот день: на ней был свадебный наряд – жакет и юбка из бледно-розового атласа, расшитые узором из цветов сливы[149] более насыщенного оттенка розового, а прическу украшали живые цветы в тон костюму. После праздничной трапезы в доме Чарли Суна новобрачные уехали в свадебное путешествие. Перед отъездом Айлин переоделась в платье из светло-зеленого атласа с вышитыми на нем золотыми птичками. В тот день погода была переменчивой, но как только молодожены оказывались под открытым небом, дождь прекращался и выходило яркое солнце, так что прическа Айлин и ее наряд не пострадали. Новобрачные решили, что это «очень хорошее предзнаменование»[150].
После свадебного путешествия супруги отправились на родину Кун Сянси – в провинцию Шаньси, где начали жить самостоятельно. Муж Айлин работал директором местной миссионерской школы, а она там же преподавала. Вскоре Кун Сянси занялся бизнесом и с помощью жены смог сколотить огромное состояние.
Сунь Ятсен выразил недовольство по поводу брака Айлин и Кун Сянси, однако его сердце отнюдь не было разбито: в его окружении появилась более молодая и миловидная женщина, затмившая Айлин. Этой женщиной стала ее сестра Цинлин, выпускница Уэслианского колледжа, вернувшаяся на родину в августе 1913 года. В отличие от осмотрительной и осторожной Айлин, младшая сестра была пылкой и порывистой, к тому же она стала настоящей красавицей с нежной и тонкой, как фарфор, кожей. Цинлин заняла место ассистента-переводчика Сунь Ятсена. Судя по всему, Айлин умолчала о том, что Сунь Ятсен пытался ухаживать за ней. Она предпочитала не распространяться о подобных вещах.
Соученики Цинлин по Уэслианскому колледжу запомнили ее «сшитый по особому заказу теплый костюм» и «ее комнату, всегда наполненную восточными ароматами». Цинлин была «еще более тихой, чем ее старшая сестра», держалась «
Сунь Ятсен был кумиром Цинлин. По дороге в Японию, где ей предстояло встретиться с отцом и с Сунь Ятсеном, Цинлин сообщала одному из своих преподавателей: «Я везу доктору Суню ящик калифорнийских фруктов от его местных почитателей и горжусь тем, что мне выпала честь доставить ему личное письмо»[152]. Поскольку семья Цинлин поддерживала тесную связь с Сунь Ятсеном, его соратники тепло приветствовали двадцатилетнюю девушку. Цинлин, которая любила разыгрывать из себя важную особу, писала своей учительнице Маргарет Холл: «Я… ходила по званым ужинам и театрам, пока не свыклась с жизнью на широкую ногу… Я была “почетной гостьей” на приеме в честь китайских студентов… Поднявшись на борт, я обнаружила, что моя каюта вся в цветах и завалена газетами, журналами и фруктами. Я почувствовала себя по-настоящему знатной персоной»[153].
Цинлин взяла за образец Жанну д'Арк и отождествляла себя с героинями, которые самоотверженно боролись «за правое дело». С фотографии, сделанной в те годы, Цинлин смотрит дерзко, словно протестуя против какой-то чудовищной несправедливости. На момент ее знакомства с Сунь Ятсеном его политическая карьера находилась в самом серьезном кризисе со времен основания республики. Война с Юань Шикаем закончилась для Сунь Ятсена поражением, он жил в тесной комнатушке без мебели (такие снимают студенты) и существовал за счет мелких пожертвований от японских спонсоров. Все то, что наверняка оттолкнуло бы других женщин, внушило Цинлин еще б
Жизнь с Сунь Ятсеном была яркой и насыщенной. Несмотря на свою вражду с действующим президентом Китая, Сунь Ятсен, как бывший временный президент (и первый президент Китайской Республики), был востребован в обществе. Вместе с ним на всевозможные торжественные и светские мероприятия приглашали Цинлин, и она прекрасно проводила время. В одном из писем своей американской подруге Элли Слип Цинлин сообщала, что посетила знаменитый курорт с горячими источниками – «самый великолепный отель в мире», – где вращалась в высших кругах: «Сейчас… расскажу, за кого я безумно хотела бы выдать тебя замуж. Он австрийский посол и самый симпатичный холостяк на свете. Там присутствовали все члены посольства»[154].
Цинлин также описывала «миниатюрный фруктовый сад», который видела в другом живописном уголке: «Он был великолепен. Самые разные карликовые деревья: яблони, груши, гранаты, хурма. Какой невероятно интересной стала сейчас жизнь. Если ты любишь все красивое, обязательно приезжай на Восток как можно скорее. Я буду твоей дуэньей, а если ты пожелаешь нарвать запретных плодов, стану смотреть на это сквозь пальцы».
Цинлин обнаружила, что у них с Сунь Ятсеном много общего. Он принял христианство, но глубиной веры никогда не отличался. Цинлин с самого детства весьма скептически относилась к миссионерам и не воспринимала их всерьез. Восхищаясь очередной танцевальной вечеринкой под звуки гавайского оркестра на борту судна, следовавшего в Японию, она добавила: «Даже миссионеры присоединились – разумеется, исключительно в качестве зрителей». Цинлин делилась с Сунь Ятсеном забавными историями, которые были связаны с ее религиозной жизнью: «Когда я рассказала ему, как во время учебы в Америке нас всех по воскресеньям гоняли в церковь и я пряталась в шкафу за одеждой, а когда все девочки и наставницы уходили, вылезала и писала письма домой, он расхохотался и заявил: “Значит, нам обоим гореть в аду”»[155].
Зарождавшееся между ними чувство казалось Сунь Ятсену подарком судьбы. Он влюбился без памяти. Однажды, когда Цинлин уехала в Шанхай навестить мать, Сунь Ятсен поручил своему агенту найти способ отправлять девушке любовные письма так, чтобы ее мать ни о чем не догадывалась. В ожидании ответов от Цинлин он терял аппетит и сон – его квартирная хозяйка сразу распознала у него любовное томление. Сунь Ятсен доверился ей: «Я просто не могу не думать о Цинлин. С тех пор как я встретил ее, я чувствую, что впервые в жизни полюбил. Теперь мне известна сладость любви и ее горечь»[156].
Пожалуй, самым верным признаком влюбленности Сунь Ятсена было то, что человек, называвший себя «спасителем Китая», «единственным великим и благородным лидером» и требовавший от всех вокруг «безоговорочного подчинения», не ощущал уверенности во взаимоотношениях с Цинлин и боялся, что девушка отвергнет его. Желая подразнить его, Цинлин, например, могла сказать, что решила перебраться в Америку, хотя на самом деле подобных планов у нее не было. Как-то раз, уезжая в Шанхай, она заявила, что намеревается выйти там замуж и в следующий раз они увидятся, когда она будет вместе с супругом. Когда прошел слух, что президент Юань Шикай хочет стать императором, Цинлин сообщила Сунь Ятсену, что подумывает сочетаться с Юань Шикаем браком, «чтобы быть императрицей» или императорской наложницей[157]. Слова Цинлин привели Сунь Ятсена в ярость, он попросил ее отца объяснить, правда это или нет. Озадаченный Чарли ответил: «Я склонен считать, что это шутка, нежели что-либо другое», «детский лепет», «не верьте всему, что говорят юные девушки, которые любят позабавиться». По-видимому, Чарли не обратил внимания на то, что его дочь потешалась подобным образом именно над мужчиной, который, как она знала, по уши влюблен в нее. Чарли, убежденный, что все в порядке, вернулся в Шанхай. Цинлин осталась наедине с Сунь Ятсеном, и ее любовь расцвела пышным цветом.
Летом 1915 года Цинлин приехала в Шанхай – просить у родителей разрешения выйти замуж за Сунь Ятсена. Шокированные этим известием родители отказались дать дочери свое согласие. Они приводили множество доводов, в том числе упоминали разницу в возрасте: жениху было сорок восемь лет, невесте – чуть больше двадцати. Вокруг столько приличных молодых христиан, за которых Цинлин могла бы выйти замуж, говорили родители. Вот, например, Юн и Дань часто бывают у них в доме. Почему бы не выбрать одного из них или еще кого-нибудь? Чарли не забыл автомобильную аварию в Токио и холодный отказ Сунь Ятсена навестить серьезно пострадавшую жену. Несмотря на весь свой революционный пыл, этот человек не сможет стать достойным супругом их дочери. Однако наиболее сильные эмоции вызывал другой аргумент: у Сунь Ятсена уже есть жена и дети. Развод будет «предательством по отношению к женщине, делившей с ним невзгоды, и к детям», которые старше самой Цинлин. Если же Сунь Ятсен решит не разводиться, Цинлин ждет роль наложницы, и тогда она не только опозорит себя и своих родных, но и нарушит христианские заповеди. Семья Сун – «христианская семья, и ни одна из наших дочерей никогда не станет ничьей наложницей: ни короля, ни императора, ни величайшего из президентов земли», утверждал Чарли в письме, которое отправил Сунь Ятсену после того, как Цинлин заявила о своих планах быть наложницей Юань Шикая. Цинлин «испытывает отвращение даже к беседам с наложницами», добавлял отец девушки. И она никогда не вступила бы в разговор «со второй женой», если оказалась бы в ее обществе. Айлин тоже пыталась убедить младшую сестру в том, что ей не следует выходить замуж за Сунь Ятсена. Слова Айлин привели Цинлин в бешенство. В разгар бурной ссоры Цинлин лишилась чувств. Девушку отнесли наверх, в ее спальню, и заперли дверь снаружи. После этого инцидента в доме семьи Сун разыгралось еще немало жутких скандалов[158].
Цинлин ссорилась с родными в Шанхае, а в это время, в сентябре 1915 года, жена Сунь Ятсена прибыла по его приглашению в Японию, чтобы обсудить развод. Мучжэнь скорбела по недавно умершему брату Сунь Ятсена: А-Ми, который все эти годы поддерживал ее семью, скончался в возрасте шестидесяти одного года. Она потеряла человека, который действительно заботился о ней и ее детях. Убитая горем Мучжэнь равнодушно восприняла заявление неверного мужа о намерении развестись. Она вернулась домой, в Макао, где прожила еще сорок лет. С Сунь Ятсеном они больше никогда не встречались.
Однако не существовало способа оформить их развод документом, который имел бы законную силу. Брак Сунь Ятсена и Мучжэнь был традиционным, и для женщины не предусматривалась возможность развода по обоюдному согласию. Развод обычно подтверждался письмом от мужа, в котором сообщалось о возврате жены родителям. Сунь Ятсен не хотел унижать Мучжэнь подобным образом.
Утверждая, что теперь он разведен по закону, Сунь Ятсен отправил в Шанхай гонца, чтобы тот привез Цинлин. Осенней ночью девушка сбежала из отчего дома и села на пароход, отправлявшийся в Японию. Согласно рапортам службы наблюдения японского правительства, Сунь Ятсен встретил невесту в Токио 25 октября 1915 года[159]. На следующий день они поженились. Церемонию провел Вада Мидзу в своем доме, пара подписала три экземпляра «брачного договора» на японском языке, который подготовил Вада. Не знавшая японского Цинлин думала, что Вада – «знаменитый юрист», а «договор» зарегистрирован согласно требованиям властей Токио и обладает юридической силой. В действительности же Вада Мидзу был не юристом, а владельцем небольшой торговой компании, и власти Токио не регистрировали браки иностранцев. «Брачный договор» представлял собой не имевшую юридической силы бумагу, которую Вада составил и завизировал как «свидетель». Всю церемонию разыграли только ради двадцатилетней Цинлин, которая училась в миссионерской школе и придавала огромное значение законности брака.
Сунь Ятсен не пригласил на свадьбу никого из своих друзей, кроме Ляо Чжункая – самого преданного и надежного человека, который исполнил роль второго «свидетеля». Ляо привел с собой одиннадцатилетнюю дочь Синтию, которая служила невесте переводчиком.
После подписания «договора» Вада устроил новобрачным легкий ужин. Затем все трое уехали на машине, которая привезла Сунь Ятсена. Ваду высадили у ресторана, где можно было поужинать с гейшами, а молодожены отправились домой. Теперь они жили не в крошечной комнатушке, а в «уютном домике среди кленов с алой листвой». Этот домик очень нравился Цинлин. Она говорила, что свадьба была «предельно простой», и добавляла: «ведь мы оба терпеть не можем всякого рода церемонии»[160].
Через день после свадьбы на пороге их дома появились родители Цинлин. Убегая, девушка оставила им письмо, и супруги Сун поспешили в Японию следующим же пароходом. Много лет спустя Цинлин писала своему другу и биографу Израэлю Эпштейну, которого называла Эппи, что родители отчаянно «пытались убедить» ее вернуться домой: «Мама плакала, а отец, который страдал болезнью печени, умолял меня… Он даже обратился к японскому правительству… утверждая, что я несовершеннолетняя и что меня принудили к замужеству силой! Естественно, японское правительство не смогло вмешаться. Я тоже горько плакала, но, несмотря на всю жалость к моим родителям, отказалась расстаться с мужем. Знаете, Эппи, хотя с тех пор прошло более полувека, у меня такое чувство, будто это было всего несколько месяцев назад»[161].
Решение Чарли сообщить японскому правительству о поступке Сунь Ятсена свидетельствует о том, как сильно он был огорчен. Чарли считал Сунь Ятсена «порядочным и благородным» человеком, который «ни в коем случае не станет обманывать… друзей». Теперь же Чарли оказался серьезно разочарован поведением своего кумира. О своих переживаниях он поведал старому другу Биллу Берку: «Билл, еще ни разу в жизни меня так не оскорбляли». Чарли так и не простил Сунь Ятсена. Айлин и ее муж отмечали, что разрыв Чарли с Сунь Ятсеном «был окончательным… и давняя дружба превратилась во вражду»[162].
Известие о браке Цинлин и Сунь Ятсена стало достоянием общественности. Миссионеры сочли, что Цинлин сбежала и вышла замуж тайно, поэтому советовали Чарли привезти ее обратно. Товарищи Сунь Ятсена не признали ее в качестве жены своего лидера и называли ее не «госпожой Сунь», а «барышней Сун».
Цинлин старалась не обращать внимания на подобные вещи и пребывала в твердой уверенности, что их союз основан на добродетели. Она полностью погрузилась в ощущение счастья, как писала своей подруге Элли спустя несколько недель после свадьбы:
«В последнее время я настолько рассеянна, что даже не помню, отправила тебе письмо или нет. На всякий случай пишу несколько строк, что я вполне обеспокоена [
Я чувствую, что обзавелась семьей, и мне нравится семейная жизнь. Я
Упоминание о «жертвах» говорит о том, что в глубине души Цинлин понимала: ее брак не является законным. Она смирилась с этим, уверяя себя, что действует во имя всеобщего блага. Их брак был настоящим во всех отношениях, кроме официального статуса. Сунь Ятсен не нарушал клятву и хранил верность супруге, а Цинлин была готова отдать за него свою жизнь.
Тем временем у президента Юань Шикая, популярного в народе и надежно закрепившегося на своем посту правителя, начали непомерно расти амбиции. Он всегда мечтал об императорском престоле и в 1915 году провозгласил, что возвращает в Китай монархию и сам становится императором. Однако новоиспеченного монарха тревожило отсутствие легитимности. Трон императора в Запретном городе охранял вырезанный на потолке дракон, который держал в зубах большой серебряный шар. В народе говорили, что этот шар упадет на голову любому, кто сядет на трон, если этому человеку там не место. Юань Шикай так сильно боялся, что шар рухнет ему на голову, что приказал перенести трон подальше от дракона[164]. Общественность, привыкшая за последние десять лет громко выражать свое мнение, выступила решительно против возврата к монархии. Эти настроения поддержали соратники президента и военачальники. Республике суждено было остаться в стране надолго. Двадцать второго марта 1916 года, через восемьдесят три дня после заявления о своем намерении стать императором, Юань Шикай отказался от этой затеи. На императорский престол он так и не взошел[165].
Неудачная попытка Юань Шикая стать императором подорвала его репутацию, и Сунь Ятсен поспешил воспользоваться промахом оппонента. Сунь Ятсен опасался, что если Юань Шикай покинет пост президента, то, согласно конституции, его кресло автоматически займет вице-президент Ли Юаньхун. В этом случае Сунь Ятсен лишится дискредитировавшего себя противника. Ли Юаньхун, уважаемый военачальник, принявший активное участие в революции 1911 года, был способным политическим деятелем. Если Юань Шикай уйдет в отставку, Сунь Ятсену вряд ли удастся сместить Ли Юаньхуна с поста президента. Сторонники Сунь Ятсена понимали: необходимо немедленно свергнуть Юань Шикая. Сунь Ятсен отправлял срочные телеграммы из Японии в Китай, приказывая поднять восстание. Особые надежды он возлагал на «крестного отца» Чэня и отдал ему распоряжение организовать мятеж в Шанхае[166].
Чэнь находился в Шанхае негласно и потому не сумел выполнить приказ Сунь Ятсена. «Крестного отца» разыскивало не только китайское правительство, но и власти сеттльмента. Всех раздражало его стремление превратить Шанхай, который и так уже стал раем для бандитов, в поле боя. Во время республиканской революции 1911–1912 годов «крестный отец», удерживая в своих руках город, не боролся с бандами, а, наоборот, защищал их, тогда как многие другие поддержавшие республиканцев лидеры провинциальных банд выступили против бывших товарищей. Гангстеры отовсюду стекались в Шанхай и чувствовали себя там весьма вольготно.
Теперь даже бандиты отвернулись от Чэня. Он вышел за рамки привычной для них деятельности, ввязался в политику и попал в команду проигравших. Он был уже не могущественным «крестным отцом», а всего лишь неудачливым революционером. Помимо того что он не сумел успешно провести выступления, ему не удалось собрать средства. В те времена, когда Чэнь контролировал весь Шанхай, он шантажировал владельцев банков и бизнес-структур, и они «отстегивали» ему огромные суммы. Однажды «крестный отец» услышал от директора шанхайского отделения «Банка Китая», что тот не может просто так отдать деньги из банка. Чэнь приказал схватить этого человека, и банк тут же заплатил требуемую сумму. Но сейчас Чэню оставалось лишь мечтать о столь легких решениях. Ему было нечем расплачиваться за волнения и мятежи, и он не мог содержать такое количество наемников, как ему хотелось бы. По сути, президент Юань Шикай воспользовался его же оружием и стал гораздо более завидным покровителем для профессиональных убийц.
Поскольку дела у Чэня почти не двигались, а неудачи следовали одна за другой, Сунь Ятсен относился к бывшему соратнику все более нетерпимо и презрительно. Его приводил в ярость тот факт, что теперь
Один из товарищей-революционеров, ставший доносчиком, сообщил Чэню о «сделке» с какой-то «горнодобывающей компанией». Сделка сулила значительное пополнение для казны Сунь Ятсена, и Чэнь согласился на переговоры. Восемнадцатого мая 1916 года он отправился в дом, который часто использовал для встреч с «представителями компаний». В гостиной его поджидали пятеро таких «представителей». Чэня убили выстрелом в голову, он погиб в возрасте тридцати восьми лет. Охраны в доме не было, убийц впустили внутрь, не проверив, есть ли при них оружие. Подобная беспечность кажется удивительной; к тому же и сам Чэнь, и Сунь Ятсен знали, что эта «горнодобывающая компания» – фикция. По-видимому, Чэнь решил, что, если ему повезет, он добудет деньги для Сунь Ятсена, а если нет, тогда и смерть ему не страшна[167].
После того как Чэня застрелили, хозяин дома пожелал сразу же избавиться от трупа. В соседней комнате находились люди, но никто не захотел браться за это дело. Узнав о случившемся, на место примчался Чан Кайши: будущий генералиссимус, убивший по приказу Чэня политического соперника Сунь Ятсена, считал «крестного отца» своим наставником и любил его как брата. Чан Кайши перевез тело Чэня к себе в дом, где устроил прощание с покойным. Лишь несколько человек явились воздать ему последние почести. Сунь Ятсен, жизни которого тоже угрожала опасность, не приехал. Некогда грозный «крестный отец» после смерти оказался совсем одиноким. Его тело поместили на хранение, так как у его семьи не было средств на достойные похороны. Чан Кайши был возмущен. Он написал горькую траурную речь, в которой гневно обличал «друзей» Чэня. Не упоминая имени Сунь Ятсена напрямую, Чан Кайши намекал, что тот подло поступил по отношению к человеку, который активно помогал ему делать политическую карьеру, и это сыграло свою роль в смерти Чэня[168].
Когда об убийстве «крестного отца» Чэня стало известно в Японии, Цинлин первым же пароходом поспешила в Шанхай, к мужу. Она очень переживала и считала, что только рядом с ней Сунь Ятсен будет в безопасности. В Шанхай она прибыла ранним утром следующего дня. Сходя на берег по окутанному туманом трапу, Цинлин увидела на пристани знакомую фигуру – ее ждал Сунь Ятсен. То, что он приехал ее встречать, было поистине удивительно – Цинлин даже ласково называла его «страшно занятым человеком». К тому же он серьезно рисковал, появляясь на людях. По всей вероятности, именно любовь Цинлин подвигла Сунь Ятсена на такой шаг: он хотел выразить ей свою признательность. Цинлин была растрогана поступком мужа и одновременно испытала глубокое облегчение, убедившись, что он невредим[169].
Через восемнадцать дней после прибытия Цинлин президент Юань Шикай умер от уремии, так и не сложив с себя полномочия. Ему было пятьдесят шесть лет. Сунь Ятсен лишился своего противника. Преемником Юань Шикая автоматически стал вице-президент Ли Юаньхун. Сунь Ятсен приостановил начатую войну и задумался о том, как с ним поступить. А для Цинлин все это означало, что теперь ее мужу ничто не угрожает. Она ликовала.
Глава 6. Мадам Сунь
Сунь Ятсен знал, что занявший президентское кресло Ли Юаньхун не горит желанием править Китаем[170]. Выражая свою лояльность президенту, Сунь Ятсен рассчитывал, что Ли Юаньхун передаст ему высшее руководство страной. Однако надежды Сунь Ятсена не оправдались: тот предложил ему только особый пост старшего советника при правительстве. Возмущенный Сунь Ятсен наотрез отказался и попытался убедить некоторых членов парламента от партии Гоминьдан потребовать его выдвижения на пост президента[171]. Впрочем, конституционных оснований для такого шага не было, и члены партии не подчинились. В конце концов кое-кто из парламентариев выступил с осторожной инициативой – рассмотреть назначение Сунь Ятсена на пост
Сунь Ятсен развернул подготовку к войне против Ли Юаньхуна. Для борьбы Сунь Ятсену нужны были деньги, и благодаря Первой мировой войне ему подвернулся реальный шанс получить их. В начале 1917 года Америка разорвала дипломатические отношения с Германией и потребовала от Китая сделать то же самое. Америка традиционно считалась страной, дружественной Китаю, и обещала ему существенные выгоды за присоединение к Антанте. Китайский парламент обсуждал этот вопрос в течение нескольких недель, представители союзных держав и Германии следили за дебатами с мест для публики. Десятого марта 1917 года парламент Китая проголосовал за разрыв дипломатических отношений с Германией[173]. Документы из немецких архивов свидетельствуют о том, что Германия пыталась подкупить Пекин, уговаривая китайское правительство поменять решение[174]. Основные усилия Германии были направлены на премьер-министра Дуань Цижуя – бывшего военного, который возглавил движение за присоединение к Антанте. Германия предложила лично Дуань Цижую один миллион долларов, но получила категорический отказ. (Дуань Цижуй, в прошлом ставленник Юань Шикая, сыграл важную роль, когда понадобилось убедить последнего оставить мечты об императорском троне.)
Германия, стремившаяся убрать Дуань Цижуя с поста премьер-министра и вынудить Китай сменить политический курс, начала тайные переговоры с Сунь Ятсеном через его доверенное лицо Абеля Цзао. Герр Книппинг, генконсул Германии в Шанхае, доложил в Берлин, что Сунь Ятсен рвется сотрудничать, но в обмен «требует два миллиона долларов». Канцлер Германии согласился, и Сунь Ятсену перечислили полтора миллиона мексиканских серебряных долларов[175] (это была одна из валют, которыми в то время пользовался Китай)[176],[177]. Так он получил первую крупную финансовую помощь из-за границы.
На эти деньги Сунь Ятсен планировал создать свою базу и обосноваться в Кантоне, который к тому моменту превратился в крупный процветающий город с населением в миллион человек. Окруженный невысокими холмами, он располагался на южном побережье Китая. В молодости Сунь Ятсен не любил Кантон и считал его несовременным. Теперь же в городе началась модернизация. Старые улочки расширяли и делали дороги для автомобилей. Правда, эти новые улицы были сплошь покрыты ямами и ухабами, так что пассажиров, которые передвигались на машинах, страшно трясло. Сунь Ятсен выбрал Кантон прежде всего потому, что туда из Пекина прибыла часть членов парламента и эти люди могли образовать ядро его группы поддержки. Первый китайский парламент, по сообщениям свободной прессы, действовал хаотично и непоследовательно, в связи с чем уже подавались прошения о перевыборах. В июне 1917 года президент Ли Юаньхун был вынужден объявить о временном прекращении работы парламента и о назначении новых выборов – фактически этот шаг противоречил конституции. Свыше сотни членов парламента покинули Пекин в знак протеста. Сунь Ятсен, используя полученные от Германии деньги, оплатил большинству из них приезд в Кантон и спонсировал их работу в городе. На немецкие деньги Сунь Ятсен переманил в свой лагерь и остро нуждавшийся в финансировании флот, которым командовал его друг Чэн Бигуан. В августе 1917 года Сунь Ятсен, утверждая, что защищает конституцию, сформировал в Кантоне «правительство», оппозиционное официальному руководству страны[178].
Сунь Ятсен потребовал, чтобы прибывшие в Кантон члены парламента назначили его «временно исполняющим обязанности президента» Китая. Парламентарии возразили, что согласно конституции их количество не является достаточным для избрания Сунь Ятсена на этот пост. Депутаты отнюдь не стремились свергнуть Пекинское правительство: их целью было возобновление работы парламента. Сунь Ятсен, охваченный приступом ярости (что происходило с ним теперь довольно часто), ос
Сунь Ятсен тотчас же развязал войну против Пекина. Солдатам платили пятнадцать юаней в месяц, если они записывались в армию со своим оружием, и десять, если без оружия. Полученные от Германии деньги таяли на глазах. Генералиссимус не имел полномочий повышать налоги. Когда Сунь Ятсен распорядился, чтобы кантонские власти выдали ему денежные средства, в ответ он услышал отказ. Генералиссимус разразился очередным потоком словесных оскорблений и скомандовал флоту обстрелять здание городской администрации. Однако флот не повиновался, и тогда Сунь Ятсен поднялся на борт корабля и сам выстрелил из орудия по городу. Этот поступок возмутил адмирала Чэн Бигуана. Вскоре Чэн Бигуан, давний друг Сунь Ятсена, погиб – его застрелили прямо возле пристани. По свидетельствам одного из соратников Сунь Ятсена, хорошо осведомленного о деталях этого и других заказных убийств, организатором преступления был Чжу Чжисинь, секретарь Сунь Ятсена. Говорили, что впоследствии Сунь Ятсен называл смерть Чэн Бигуана «казнью за неподчинение приказам»[180].
Эта силовая «диктатура» шокировала членов парламента. Они сожалели о своем решении объединиться с Сунь Ятсеном и придумали способ вынудить его уйти с занимаемой должности. Депутаты проголосовали за упразднение поста генералиссимуса военного правительства и замену его коллегиальным органом из семи человек, одним из которых должен был стать Сунь Ятсен. Члены парламента предполагали, что Сунь Ятсен не захочет ни с кем делиться властью. И действительно, Сунь Ятсен сразу же подал в отставку и 21 мая 1918 года покинул Кантон. На посту генералиссимуса военного правительства он пробыл меньше года.
Все, кто видел тогда Сунь Ятсена, поражались, как сильно он постарел: ему был пятьдесят один год, но его волосы поредели и поседели, он ссутулился, а во взгляде читалась апатия. Один глаз у него воспалился, опух и постоянно слезился, оставляя мокрый след на осунувшемся лице[181]. Сунь Ятсена мучила горькая обида. Ему, первому стороннику республики, не воздали по заслугам. Его гениальность не оценили по достоинству, а пост президента Китая, который, как он считал, принадлежал ему по праву, все время ускользал от него. Он ощущал «беспросветное и безнадежное одиночество» и говорил, что все происходившее было «не только моей бедой, но и бедой республики»[182].
Пока Сунь Ятсен был в Кантоне, Цинлин жила в Шанхае. В июле 1917 года из Америки вернулась младшая из сестер, Мэйлин, а десять месяцев спустя, 3 мая 1918 года, скончался Чарли, отец сестер Сун. Причиной его смерти стал рак. Все эти события вкупе с отсутствием Сунь Ятсена в Шанхае помогли Цинлин вновь сблизиться с родными.
Оставив Кантон, Сунь Ятсен пожелал приехать в Шанхай. Цинлин получила согласие французского консула на то, чтобы поселиться на территории французской концессии. Супруги обосновались в особняке в европейском стиле с большим садом. Дом располагался в самом конце короткого тупика, перед ним стояло буквально несколько других зданий, так что обеспечить охрану особняка было нетрудно. В гостиной висел портрет Джорджа Вашингтона. Сунь Ятсена иногда называли «китайским Вашингтоном», и он воспринимал эти слова всерьез.
В замужестве Цинлин расцвела. Примерно в это время Шанхай посетил Джулиан Карр, табачный магнат из Северной Каролины и давний покровитель Чарли Суна, отца Цинлин. Мистер Карр отметил, что Цинлин стала «прекраснейшей из молодых женщин», каких он встречал в Китае[183].
В доме у четы Сунь часто бывали гости, и Цинлин удавалось очаровать всех. По словам американского репортера Джорджа Соколски, постоянно навещавшего супругов Сунь, Цинлин была «по натуре так мила и приятна», что легко заслоняла собой мужа. Ее «присутствие в комнате, приветливый смех, изысканная речь оставляли более стойкое впечатление, чем личность ее супруга, довольно угрюмого и вечно погруженного в свои мысли политического лидера». Каждого посетителя Цинлин встречала «с радушием, теплотой и добрыми словами», делая при этом все, чтобы «экономить время и силы доктора [Сунь Ятсена], оберегать его покой». По утрам Цинлин играла с мужем в теннис. После завтрака он читал и писал, а она переписывала его рукописи. Цинлин служила мужу секретарем и старалась держаться в тени. «Она всегда была на виду, но неизменно за доктором, а не рядом с ним… охраняя великого человека… и ни в коем случае не выставляя себя так, чтобы затмить хотя бы лучик славы ее мужа», – писал Соколски[184].
При содействии Цинлин как секретаря Сунь Ятсен написал помпезно озаглавленный труд «Доктрина Сунь Ятсена» – сочинение, которым он чрезвычайно гордился. Основная мысль этого документа звучала так: «Действовать легко – познавать трудно» (перефразированная старинная поговорка «проще сказать, чем сделать»). Сунь Ятсен объявил эту поговорку источником всех бед страны, а свое изречение – «единственным путем к спасению Китая» и даже «вселенской истиной». Доказывая свою правоту, он начал с утверждения о целесообразности употребления таких продуктов, как тофу, грибы муэр и свиная требуха, далее следовали пространные рассуждения о значении денег, перемежавшиеся наставлениями о языке, Дарвине, естественных науках, японских реформах и необходимости развития экономики[185]. Все эти вопросы были свалены в кучу без какого-либо подобия связности и уместности.
Этой мешаниной Сунь Ятсен отстаивал свое приоритетное право, подразумевая, что именно он первым выступил в защиту республики. Он считал, что все окружающие обязаны подчиняться такому человеку. Ху Ши, выдающийся китайский писатель и общественный деятель, точно определил, чего добивался Сунь Ятсен, и резко высказался по этому поводу: «Сунь Ятсен написал книгу, чтобы заявить: “Повинуйтесь мне. Делайте так, как я говорю”. После тщательного изучения этой книги нам остается лишь прийти к выводу, что это единственно возможное объяснение»[186].
Цинлин, писавшая в колледже прекрасно аргументированные эссе и любившая подтрунивать над раздутым самомнением, благоговела перед чепухой, которую выдавал Сунь Ятсен. Ее сестра Мэйлин, от природы наделенная умом и интуицией, писала своей подруге Эмме Миллз: «Знаешь, я заметила, что наибольшего успеха обычно добиваются не те мужчины, которые особенно щедро одарены талантами, а те, которые непоколебимо верят в собственное “я” и неизменно внушают окружающим такую же веру в них»[187].
Цинлин определенно была очарована Сунь Ятсеном. В письме своей подруге Элли Слип она признавалась: «Я все еще не утратила восхищения им, и я все такая же преданная поклонница его личности, как прежде… И лучшее, что я могла бы пожелать тебе, милая Элли, – чтобы ты поскорее нашла свой идеал, воплощенный в идеальном человеке, и с ним обязательно придет счастье. Конечно, ты и сейчас совершенно счастлива, но счастье супружеской жизни другое и намного лучше»[188].
Сунь Ятсен прожил в Шанхае больше двух лет. В 1918 году в Китае состоялись очередные всеобщие выборы, новым президентом страны стал Сюй Шичан – этого политика называли «ученый и джентльмен» и уважали за его принципиальность. Пять провинций, находившихся под влиянием Кантона, бойкотировали выборы, однако избранное правительство получило признание на международном уровне. Президент Сюй Шичан выразил готовность заключить с Кантоном мир и воссоединиться, народ положительно воспринял этот призыв, и многие из тех, кто занимал руководящие посты в Кантоне, начали покидать город. Сунь Ятсен организовал заговор, чтобы вернуться в Кантон и продолжить войну, на этот раз против президента Сюй Шичана. С точки зрения Сунь Ятсена, прийти к власти можно было только с помощью оружия. Когда 4 мая 1919 года националистически настроенные студенты вышли на демонстрацию (это событие является одной из важнейших вех в истории Китая), некоторые молодые люди обратились к Сунь Ятсену за советом. Движение студентов почти не вызвало у него интереса, однако он ответил: «Я дам вам пятьсот винтовок, чтобы разделаться с Пекинским правительством. Что вы на это скажете?»[189] Сунь Ятсен отправил три делегации в Германию[190], предлагая немецкой армии вторгнуться в Китай и напасть на Пекин. В Германии его сочли «безумцем». Через шанхайского консула Сунь Ятсен убеждал японское правительство поддержать его борьбу, обещая в случае успеха передать Японии Маньчжурию и Монголию[191]. Японская сторона не отреагировала.
Первые демократические выборы состоялись в Китае почти десять лет назад. Китайское общество обрело беспрецедентную свободу. Умные и честолюбивые люди всё чаще задумывались о том, как прогрессивно управлять страной, и предпринимали попытки воплотить свои мысли в жизнь. Одним из таких людей стал офицер кантонской армии Чэнь Цзюнмин. Прежде чем посвятить себя карьере военного, он получил юридическое образование и в 1909 году был избран членом провинциального совещательного комитета Гуандуна[192]. Офицер Чэнь Цзюнмин придерживался мнения, что Китай слишком велик, чтобы им руководило централизованное правительство, и более приемлемой была бы федеральная система (как в США). С его точки зрения, для начала каждой провинции следовало обеспечить достаточную автономию и дать возможность координировать свои внутренние дела. Чэнь Цзюнмин стремился превратить провинцию Гуандун вместе с ее столицей Кантоном в воплощение своих идеалов: построить школы, дома, дороги, парки, другие общественные объекты. Беда заключалась в том, что он был всего лишь военным и не имел полномочий управлять провинцией, а потому никто не стал его слушать. Чэнь Цзюнмин вспомнил о Сунь Ятсене, прикидывая, нельзя ли воспользоваться в своих целях его именем, а тот ухватился за шанс с помощью Чэнь Цзюнмина захватить Кантон и прибыл туда в ноябре 1920 года.
Однако вскоре Чэнь Цзюнмин пожалел, что объединился с Сунь Ятсеном. Сунь Ятсен преследовал диаметрально противоположные цели – он хотел сделать из Кантона плацдарм, чтобы вести войны и захватить всю территорию Китая. Конфликт интересов возник незамедлительно, и офицеру оказалось не под силу соперничать с Сунь Ятсеном. В кратчайшие сроки Сунь Ятсен сформировал собственное правительство в противовес Пекинскому. И в отличие от 1917 года, когда ему удалось стать только генералиссимусом, теперь он объявил себя «чрезвычайным президентом Китайской Республики» – это произошло 7 апреля 1921 года[193]. Так Сунь Ятсен, «отец китайской нации», разделил страну на два лагеря и создал мятежное государство, которое откололось от остальной части страны, находившейся под руководством избранного и признанного международным сообществом правительства. Больше ни одна из китайских провинций не решилась на такой шаг.
Американский военный атташе майор Магрудер, посетивший Кантон и встретившийся с Сунь Ятсеном, отметил, что «чрезвычайным президентом» движет «единственная цель в жизни, а именно самовозвеличивание» и ради ее достижения он не остановится ни перед чем и пожертвует кем угодно[194]. Преемник Магрудера, майор Филиэн, сделал похожее наблюдение: «Его взгляд устремлен на [Пекин] – его цель. Он убежден, что весь Китай будет у его ног… и вся страна станет повиноваться ему»[195].
В мае 1922 года Сунь Ятсен начал наступление на север, планируя свергнуть президента Сюй Шичана. Свои действия Сунь Ятсен мотивировал тем, что Сюй Шичан не был избран всеми двадцатью двумя провинциями страны. Тот не желал развязывать еще одну войну и предложил Сунь Ятсену совместно уйти в отставку, чтобы подготовить почву для новых выборов. Сюй Шичан подал в отставку сразу же после завершения крупного дипломатического маневра. Со времен Первой мировой войны японцы занимали часть китайской провинции Шаньдун. По условиям Версальского мирного договора, который был составлен на Парижской мирной конференции в 1919 году, вся Шаньдунская провинция отошла к Японии. В Китае поднялась мощная волна протеста, спровоцировавшая выступление пекинских студентов 4 мая 1919 года. В 1922 году правительство Сюй Шичана мастерски провело переговоры и заставило японцев вернуть захваченные территории. После того как 2 июня 1922 года в Пекине было подписано соглашение, президент Сюй Шичан немедленно подал в отставку и уже днем покинул столицу[196]. (Эта дипломатическая победа Сюй Шичана была полностью вымарана из книг по истории Китая.)
Поделиться книгой: