Помоги проекту - поделись книгой:
Сэр Холлидей отправил в газету «Таймс» письмо, в котором объяснял, что Сунь Ятсен явился в дипмиссию по своей воле. Однако это ничего не меняло. Как указал лорд Солсбери, для британцев важнее всего было то, что «войдя туда… он стал заключенным, помещенным под охрану». Сунь Ятсен категорически отрицал, что вошел в здание по своей воле, и утверждал, что понятия не имел о том, что это дипмиссия. Следует заметить, что он тщательно выбирал выражения, заявляя, что к нему «обратились… и ему пришлось войти»[37]. На допросе, который проводили представители британских властей, Сунь Ятсен держался еще осмотрительнее и подчеркивал, что «в сущности, насилие не было применено; все происходило весьма дружелюбно»[38]. В случае похищения с применением насилия потребовалось бы уголовное расследование, и тогда Сунь Ятсену пришлось бы давать показания под присягой, а в результате могла вскрыться правда.
Эта осторожность ему не понадобилась, когда речь зашла о написании книги. Благодаря активной поддержке доктора Кэнтли Сунь Ятсен спешно опубликовал свою книгу, снабдив ее хлестким названием «Похищенный в Лондоне». Книга мгновенно стала бестселлером и была переведена на несколько языков. Сунь Ятсен приобрел широкую известность, хотя его имя вызывало неоднозначную реакцию. Поначалу британская общественность была настроена доброжелательно по отношению к жертве похищения, но постепенно охладела, поскольку питала отвращение к революциям и связанным с ними насилием. Друзья четы Кэнтли иронически отзывались о Сунь Ятсене, называя последнего «этот ваш беспокойный приятель»[39]. Супруги Кэнтли остались практически единственными его сторонниками во всей Европе.
Однако для самого Сунь Ятсена имело значение лишь то, что о случившемся узнали радикально настроенные китайцы и он прославился в их кругах. Многие добивались его расположения, и он охотно отвечал на подобные призывы. В июле 1897 года он наконец-то покинул Лондон и через Канаду направился на Дальний Восток. Частный детектив, тенью следовавший за Сунь Ятсеном, отмечал, что у подопечного на редкость плотный график и, когда он обращается к китайской аудитории, «к нему и его словам относятся со всем вниманием». К тому же восхищенные слушатели не жалели денег. В Ванкувере Сунь Ятсену удалось обменять свой билет во второй класс на каюту в первом классе, уплатив разницу – сто канадских долларов, вдобавок он «стал носить стильный костюм свободного кроя, в котором раньше его не видели». Сунь Ятсен с нескрываемым удовольствием говорил своему другу детства Люку Чаню: «Я получал все, чего хотел, повсюду, куда бы ни приходил». Люк вспоминал: «И действительно… он мог объехать весь свет благодаря одному только своему имени. Для него всегда находился транспорт, всегда было готово жилье и еда, деньги, когда он просил о них… даже автомобили и лодки в случае необходимости»[40]. Попавший в лондонскую ловушку Сунь Ятсен стал единственным китайским революционером, который приобрел известность во всем мире.
Пользуясь своей славой, Сунь Ятсен приступил к поискам базы недалеко от Китая, где он мог бы возобновить свою революционную деятельность. Япония, прежде угрожавшая депортировать Сунь Ятсена, теперь разрешила его пребывание, обеспечила средствами на проживание и предоставила полицейскую охрану.
В 1900 году тайное общество «Ихэцюань»[41], одержимое ксенофобией и антихристианскими настроениями, подняло крестьянское восстание в Северном Китае. Меры, принятые маньчжурским правительством для его подавления, оказались неэффективными, и в Пекин вошла объединенная армия Альянса восьми держав, в числе которых были такие страны, как Япония, США и Великобритания[42]. Императорский двор был изгнан из Пекина и бежал в Сиань – древнюю столицу Китая, расположенную на северо-западе страны. Положение маньчжурской династии в тот момент казалось весьма шатким. Сунь Ятсен сообщил японскому правительству, что при финансовой поддержке Японии он мог бы мобилизовать банды на захват нескольких южных провинций и учредить «республику». Для начала он предлагал организовать мятеж триады на юго-восточном побережье страны вблизи Тайваня, который по итогам войны 1894–1895 гг. находился под японской оккупацией. Таким образом Япония получила бы возможность использовать «волнения» как повод для того, чтобы вторгнуться на материковый Китай со стороны Тайваня.
После долгих размышлений Токио отверг этот план. Тем не менее Сунь Ятсен решил поставить японцев перед фактом и отдал своему другу Чжэну приказ организовать мятеж на побережье, а сам спешно отбыл на Тайвань: местному губернатору-японцу не терпелось начать активные действия. В начале октября Чжэн и несколько сотен его соратников подняли восстание на юго-восточном побережье Китая. Им удалось дойти до крупного порта Амой. Однако Токио строжайшим образом запретил губернатору Тайваня что-либо предпринимать, и тот был вынужден отказать мятежникам в отправке войск и оружия. Мятеж захлебнулся[43]. Сунь Ятсена выдворили с Тайваня. (Несколько месяцев спустя Чжэн скоропостижно скончался. Это произошло в Гонконге. Смерть наступила после приема пищи. В качестве причины смерти судмедэксперт назвал инсульт, хотя многие подозревали, что причиной стало отравление.)
Сунь Ятсен вернулся в Японию, однако чувствовал, что ему там теперь не рады. Он пытался найти другую, более дружественную базу вблизи Китая, но раз за разом терпел неудачи[44]. Таиланд, британский Гонконг, французский Вьетнам – ему отказали все. Правительства иностранных держав предпочитали объединиться со вдовствующей императрицей Цыси, в то время находившейся у власти. Если Сунь Ятсен призывал к насильственной революции извне, то при императрице Цыси Китай претерпевал ненасильственную революцию изнутри. Бывшая наложница императора, эта удивительная женщина пришла к власти в результате дворцового переворота после смерти ее мужа в 1861 году и повела средневековую страну к современности. Стоит сказать, что ей удалось достичь значительного прогресса. В 1889 году императрица Цыси вынуждена была передать власть своему приемному сыну, императору Гуансюю, который достиг совершеннолетия; но после поражения Китая в войне с Японией в 1895 году Цыси вернула себе власть и в 1898 году возобновила реформы[45]. Несмотря на то что процесс преобразований был временно приостановлен (сначала из-за заговора с целью убийства Цыси, к которому был причастен император Гуансюй, а затем из-за беспорядков, учиненных ихэтуанями), как только положение в стране относительно стабилизировалось, императрица его продолжила. В первое десятилетие ХХ века Цыси провела в Китае ряд кардинальных реформ: была введена совершенно новая система образования, провозглашена свобода слова и сделаны шаги в сторону эмансипации женщин, начало которой положил указ 1902 года, запрещавший бинтование ног. Стране предстояло стать конституционной монархией с выборным парламентом[46]. Как отмечал сам Сунь Ятсен, просвещение распространялось со скоростью «тысячи
В первом десятилетии XX века программа действий Сунь Ятсена – изгнать маньчжуров и основать республику – обрела популярность среди китайцев. К тому времени тысячи студентов отправлялись на учебу в Японию, и многие стали приверженцами республиканства. Когда летом 1905 года Сунь Ятсен сошел на берег в Иокогаме, люди устремились к нему, как паломники. Его сопроводили в Токио, где ему предстояло выступить в огромном зале перед многочисленной аудиторией. На улицах было не протолкнуться, люди тянули шеи, пытаясь хотя бы мельком увидеть известного визионера. Сунь Ятсена, приехавшего в накрахмаленном белом костюме, встретили громом аплодисментов. Едва он заговорил, в зале воцарилась полная тишина.
Вскоре Сунь Ятсен основал в Токио организацию Тунмэнхуэй («Объединенный союз», или «Союзная лига»). «Союз возрождения Китая», созданный им на Гавайях, исчерпал себя, и его распустили. Однако и в новой организации дела шли не слишком гладко. Товарищи обвиняли Сунь Ятсена в присвоении пожертвований и «диктаторских замашках»[50]. Сунь Ятсен не был приспособлен к командной работе. Он предпочитал единолично принимать решения, отдавать распоряжения и рассчитывал, что окружающие будут ему подчиняться.
Пятнадцатого ноября 1908 года умерла вдовствующая императрица Цыси. Газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Сразу же после ее кончины Китай ощутил нехватку сильного лидера… Без руководителя Китай быстро распадается на части»[51]. В этих условиях наибольший вес приобрело республиканское движение. Маньчжуры оставались иноземцами, а иноземное владычество было обречено. И хотя организация Сунь Ятсена бездействовала, преданные сторонники республики продолжали работу самостоятельно, ослабляя позиции монархии.
Через три года после смерти Цыси, в октябре 1911 года, в Учане – городе на реке Янцзы в Центральном Китае – вспыхнул антиманьчжурский мятеж, в котором участвовали несколько тысяч солдат[52]. На этот раз восстание подняли не бандиты, а подчиненные правительству войска, попавшие под влияние сторонников республики. Сунь Ятсен тогда разъезжал по Америке и не мог его возглавить. Положение спас военачальник Ли Юаньхун, коренастый, невзрачный человек, которого любили и уважали и солдаты, и местные жители (его даже прозвали «Буддой»): он проявил себя с лучшей стороны и принял командование восставшими. Он стал первым человеком, который, пользуясь определенным авторитетом и имея высокое воинское звание, поддержал революционеров, и этот факт сыграл важную роль для республиканцев.
Вскоре к Ли Юаньхуну присоединился Хуан Син – второй из наиболее влиятельных деятелей среди республиканцев. Человек грубой наружности и массивного телосложения, Хуан Син был бесстрашным бойцом. Весной 1911 года он возглавил крупный, хотя и провалившийся мятеж в Кантоне, в котором лишился двух пальцев. Теперь под его руководством повстанцы отбивали контратаки правительственных войск. Хуан Син удерживал город достаточно долго, чтобы спровоцировать восстания и мятежи сторонников республики в других провинциях.
Однако Сунь Ятсен не спешил возвращаться на родину. Больше двух месяцев он колесил по Америке и Европе, а затем на некоторое время задержался в Юго-Восточной Азии. Ему необходимо было удостовериться в победе сторонников республики, чтобы он мог вернуться, не рискуя своей головой. Кроме того, его поездки представляли собой своего рода рекламное турне. С помощью местных студентов-китайцев Сунь Ятсен объяснял газетчикам – или распоряжался, чтобы эта информация была доведена до их сведения, – что восстания подняты по его приказу и, как только будет учреждена республика, он станет ее первым президентом[53]. Он опубликовал «манифест» за подписью «Президент Сунь Ятсен». Интервью с ним попадали в газеты, выходившие в Китае, и его популярность на родине росла.
Стремясь оправдаться перед революционерами за свое длительное отсутствие, Сунь Ятсен телеграфировал Хуан Сину, что остается на Западе, поскольку добивается дипломатической поддержки, которая, по его словам, являлась ключом к успеху революции[54]. Делая заявления для прессы, он утверждал, что собирает «колоссальные денежные суммы»[55], и недвусмысленно намекал, что несколько банков пообещали предоставить сторонникам республики финансовую помощь в размере десятков миллионов долларов, как только он, Сунь Ятсен, займет пост президента. Он встречался с людьми, которые могли обеспечить ему поддержку или финансирование. В Лондоне Сунь Ятсен поселился в отеле «Савой» – одном из самых дорогих столичных отелей – и активно использовал фирменные бланки с его штампом. И всё же старания Сунь Ятсена не увенчались успехом. Его круг общения ограничивался преимущественно обитателями Чайна-таунов, тогда как доступ к западному истеблишменту был для него закрыт.
Восемнадцатого декабря 1911 года маньчжурский двор приступил к мирным переговорам со сторонниками республики. Революционеры определенно побеждали – практически вся территория Китая оказалась охвачена восстаниями. Мятежники приступили к формированию временного правительства, возглавить которое было предложено Хуан Сину. Он согласился. Узнав об этом, Сунь Ятсен поспешил в Китай и уже 25 декабря прибыл в Шанхай. Оттягивать свое возвращение он больше не мог. Он должен был увидеть рождение республики, своего детища, пламя которого неустанно раздувал почти два десятилетия. В этот важный момент он должен был присутствовать, чтобы заявить свои права на пост, который, как он считал, принадлежит ему по праву, – пост президента Китайской Республики.
Глава 2. Чарли Сун: методистский проповедник и тайный революционер
Чарли, отец трех сестер Сун, принадлежал к числу первых сподвижников Сунь Ятсена. Чарли Сун родился в 1861 году[56], он был человеком той же эпохи, что и Сунь Ятсен, и имел столь же скромное происхождение. Чарли было около четырнадцати лет, когда он, крестьянский парнишка с острова Хайнань у южного побережья Китая, так же, как и Сунь Ятсен, покинул родину и вместе со старшим братом отправился на поиски лучшей жизни[57]. Первой остановкой на пути Чарли стал остров Ява, где его запросто могли принять за местного жителя благодаря смуглой коже, большим, глубоко посаженным глазам и толстым, вывернутым губам, из-за которых он совсем не был похож на китайца. Родной дядя взял Чарли в свою семью, а когда племяннику исполнилось семнадцать лет, вывез его в Америку. В шумном бостонском Чайна-тауне у дяди Чарли была крохотная лавка, где торговали шелком и чаем и где Чарли предстояло служить мальчиком на побегушках. Чарли не умел ни читать, ни писать; он очень хотел пойти в школу, но дядя не отпускал его. По-видимому, усыновление было лишь способом заполучить бесплатного работника. Вовсе не о такой жизни мечтал Чарли, поэтому несколько месяцев спустя он сбежал. Январским днем 1879 года он пришел на пристань и поднялся на борт американского таможенного крейсера «Альберт Галлатин», чтобы спросить, не найдется ли там для него работы. Капитан Гейбриелсон проникся к юноше симпатией и взял его на судно юнгой. Скорее всего, капитан решил, что Чарли не больше четырнадцати: его рост немногим превышал полтора метра, и он выглядел моложе своих лет. Чарли не стал исправлять это маленькое недоразумение. Пока окружающие считали его ребенком, они гораздо охотнее сочувствовали ему и проявляли доброту.
Чарли обладал даром располагать к себе людей. Он был учтивым, веселым, покладистым и трудолюбивым пареньком. Капитан Гейбриелсон относился к Чарли как к своему подопечному и часто приглашал его погостить в свой дом в Эдгартауне в штате Массачусетс. Жена капитана приходилась племянницей местному судье. Супруги Гейбриелсон жили в особняке внушительных размеров. В этом доме Чарли впервые окунулся в атмосферу комфорта и роскоши, а также увидел пример беззаботной семейной жизни. Гейбриелсоны были набожными методистами, и, когда Чарли приезжал, они вместе ходили по воскресеньям в церковь. Религиозность Чарли крепла, как и его привязанность к капитану. Через год капитана перевели на другой крейсер – «Скайлер Колфакс», приписанный к порту Уилмингтона, штат Северная Каролина. Чарли попросил расчет и последовал за своим покровителем. В Уилмингтоне, славившемся множеством церквей, капитан познакомил Чарли со священником Томасом Рико, который в ноябре 1880 года крестил Чарли. Местная газета восторженно писала, что Чарли стал «…по всей вероятности, первым уроженцем Поднебесной, который когда-либо принимал таинство крещения в Северной Каролине», и отмечала, что этот молодой человек «вызвал весьма значительный интерес в религиозном сообществе». Прихожан «чрезвычайно впечатлило» то, как после службы Чарли обошел всех, чтобы обменяться рукопожатиями и рассказать, как он обрел Спасителя и как ему не терпится вернуться в Китай, чтобы проповедовать благую весть соотечественникам[58].
Христианская вера, которую теперь исповедовал Чарли, резко повысила его привлекательность для окружающих. В те времена протестантизм быстро распространялся в Китае, методисты принадлежали к числу наиболее ревностных «воинов Христовых». Чарли приобрел известность в сплоченном сообществе приверженцев Южной методистской церкви. Теперь капитан Гейбриелсон отступил в жизни Чарли на второй план, а роль покровителя взял на себя Джулиан Карр – табачный магнат и филантроп. В апреле 1881 года Чарли в качестве студента на особом положении был зачислен в Тринити-колледж (ныне это Университет Дьюка) в Дареме, где ему предстояло изучать английский язык и Библию. Президент колледжа Бракстон Крейвен и его супруга миссис Крейвен давали Чарли уроки английского. После Тринити-колледжа Чарли перешел в Университет Вандербильта в Нашвилле в штате Теннесси, служивший штаб-квартирой Южной методистской церкви; там Чарли должен был готовиться к роли миссионера. В общей сложности он провел среди методистов семь лет. Этот опыт определил и судьбу самого Чарли, и будущее его дочерей.
В своем первом – и единственном – письме к отцу, написанном вскоре после поступления в Тринити-колледж, Чарли выражал признательность своим покровителям и выказывал немалое религиозное рвение[59]:
«Дорогой отец,
я напишу это письмо и дам тебе знать, где я. Я расстался с Братом в Ост-Индии в 1878 году и приехал в Соединенные Штаты и на конец [наконец] обрел Христа нашего Спасителя… теперь Даремская воскресная школа и Тринити помогают мне и я [в] большой спешке учусь, чтобы вернуться в Китай и рассказать тебе о доброте друзей в Дареме и благодати Божией… Помню когда я был маленьким, ты брал меня в большой храм, поклоняться деревянным богам… но теперь я обрел Спасителя он утешение мне куда я только не иду… Я уповаю на Бога и надеюсь снова увидеть тебя на этой земле, если будет на то воля Божия. Сейчас у нас каникулы, я в гостях в доме мистера Дж. С. Карра в Дареме. Скоро как получаешь мое письмо пожалуйста ответь мне и я буду очень рад весточке от тебя. Передай привет маме, Брату и Сестрам пожалуйста и также тебе самому… Мистер и миссис Карр порядочная христианская семья, они были добры ко мне»[60].
Однако отец Чарли так и не получил весточку от сына. Чарли направил письмо доктору Янгу Аллену, главе миссии Южной методистской церкви в Шанхае, чтобы тот переслал его адресату. Когда доктор Аллен попросил Чарли указать имя и адрес его отца на китайском, Чарли не смог сделать этого. Он не умел ни читать, ни писать на родном языке: во-первых, его родители жили слишком бедно и не могли позволить себе отдать Чарли в школу, а во-вторых, письменный китайский – очень трудный язык. Чарли только скопировал с карты для миссионеров несколько топонимов: Шанхай, Гонконг, остров Хайнань – и нанес их на простой набросок карты, отмечая примерное расположение родной деревни. Имя отца он записал на слух – так, как оно звучало на местном диалекте. Поскольку в том регионе насчитывались сотни, если не тысячи семей, чьи сыновья уехали за границу, доктору Аллену не удалось разыскать нужного человека. Чарли вынужден был оставить всякие попытки связаться с родными[61].
Чарли страдал от одиночества. Как-то раз он вместе с группой студентов посетил утреннюю службу в часовне, во время которой они пели, молились и рассказывали друг другу о своем опыте приобщения к религии. Один из соучеников Чарли, преподобный Джон Орр, вспоминал, что Чарли «встал и до того, как заговорил, несколько минут стоял молча. Потом у него задрожали губы, и он произнес: “Я чувствую себя таким ничтожным. Мне так одиноко. Мои родные так далеко. Я так долго пробыл среди чужестранцев. Самому себе я кажусь щепкой, плывущей по реке Миссисипи”». Орр писал: «Слезы струились по его щекам, и прежде чем он успел что-либо добавить, более десятка юношей обступили его, обнимая и уверяя, что любят его как брата»[62].
И действительно, Чарли повсюду встречал доброту и вежливость со стороны окружающих. Люди относились к нему «с огромным уважением, восхищались [им] за целеустремленность и усердную учебу в колледже»[63]. И все же, по словам Джерома Дауда, одного из товарищей Чарли по Тринити-колледжу, «ребята частенько поддразнивали его и устраивали всевозможные розыгрыши»[64]. А ректор Университета Вандербильта, епископ Мактайр, порой вел себя с Чарли весьма грубо. Заканчивая свое обучение, Чарли попросил разрешения пройти также медицинскую подготовку. Епископ отказал. Как он писал доктору Аллену, выражаясь в свойственной ему надменной манере, «Сун пожелал задержаться еще на год или на два, дабы изучать медицину, подготовиться приносить больше пользы и пр. И его щедрый покровитель, мистер Джулиан Карр, не выразил намерения прекратить помогать ему. Однако, по нашему глубокому убеждению, будет лучше, если
Чарли умел видеть перспективу и не обижался по любому поводу. Он неизменно демонстрировал «прекрасные манеры» и вел себя «чрезвычайно обходительно». По-прежнему «жизнерадостный и веселый», он «всегда был готов ответить в шутливом духе», если кто-нибудь подтрунивал над ним, и тем самым ухитрялся разрядить обстановку. Окружающие отмечали его «исключительную энергичность» и «поразительную сердечность и приветливость». Он не был обделен чувством юмора. При крещении его фамилию записали как «Soon» (вместо «Soong») – приблизительно так, как он произносил ее по-английски. Один из его товарищей по Университету Вандербильта, Джеймс Финк, вспоминал, как Чарли, когда его «представляли другим студентам, с улыбкой добавлял: «Лучше быть скоро[66], чем слишком поздно»[67].
Это внешнее добродушие отчасти являлось результатом волевых и порой мучительных стараний скрыть свои чувства. Чарли любил женщин, о чем свидетельствует письмо, которое он отправил своему товарищу по Тринити-колледжу в 1882 году:
«Обе мисс Филд здесь, однако в следующую пятницу утром уезжают домой. Можете мне поверить, они чрезвычайно приятные юные Леди которые мне очень нравятся… В Тринити теперь весьма мило, но не знаю, каково здесь будет после отъезда [девушек]… Мисс Бидгуд здесь… Она прелестна как всегда. Время от времени я навещал ее и мисс Кэсси. Она беседует так оживленно… Я прекрасно проводил целые дни [с девушками], ни разу не вспомнив о книгах… Мисс Мейми и еще двое [девушек] были у нас вчера вечером все прошло замечательно… Мы с Фортисти посетили Эллу Карр и провели время лучше, чем можно себе представить»[68].
Чувствам юноши суждено было остаться без ответа. Упомянутая в этом письме Элла Карр приходилась племянницей его благодетелю Джулиану Карру и дочерью одному из профессоров колледжа. Полвека спустя она рассказала местной газете «Гринборо дейли ньюс», что Чарли много раз приезжал к ним домой послушать, как она играет на пианино, пока однажды ее мать не «запретила ему посещать их дом так часто». С тех пор он избегал визитов, а на прощание прислал снимок, на котором выглядел как «настоящий денди»[69].
Особенно близкие отношения сложились у Чарли с мисс Энни Саутгейт, дочерью влиятельного человека из Дарема. В одном из писем к ней Чарли, намекая на свои чувства, сначала извиняется за то, что потерял чей-то адрес, а потом продолжает: «Хотел бы я знать, почему я не смог бы допустить и не допустил ошибки относительно Вашего адреса? ‹…› Нет никакой опасности, что я влюблюсь в одну из дочерей дяди Р[ичарда]; мисс Дженни очаровал молодой человек ростом всего-то 7 футов и 9 дюймов[70], а мисс Росс слишком мала, ей всего пятнадцать и на все лето она уехала к своей сестре. Как видите, никаких шансов влюбиться у меня нет, даже если я очень этого захочу»[71].
В предельно недвусмысленных, печальных и даже проникновенных словах Чарли писал мисс Энни о своих чувствах: «Полагаю, там, где Вы сейчас, где бы Вы ни были, смею надеяться, Вы прекрасно проводите время. Мисс Энни, должен признаться, я люблю Вас крепче и сильнее, чем любую другую девушку в Дареме. Верите ли Вы мне?» Это единственное, на что Чарли мог отважиться. Он влюблялся, но воздерживался от решительного шага. Ему, «китаёзе», не на что было надеяться.
Чарли считал, что обязан во что бы то ни стало сдерживать свои чувства, и в дальнейшем требовал такого же поведения от своих детей, причем с самого раннего возраста. Мэйлин, младшая из трех сестер Сун, вспоминала: когда она была маленькой, отец часто повторял детям, что они «не должны выказывать свои чувства, и сам презирал чувствительность». Когда ее старший брат впервые уезжал из дома, поступив в закрытую школу, Мэйлин «расплакалась навзрыд». Заметив, что отец «вдруг стал строгим и суровым», девочка умолкла и постаралась унять рыдания. После этого случая Мэйлин редко давала волю слезам. «С тех пор как я выросла, я плакала всего несколько раз», – писала она[72].
Чарли обожал Америку, несмотря на все огорчения, которые ему пришлось там пережить. Он стремился дать всем своим детям американское образование. Это стало его важнейшей задачей и побудило сколотить состояние. Как только у Чарли появились деньги, б
Чарли всегда производил впечатление «очень общительного, разговорчивого и веселого» человека, поэтому некоторые его товарищи, американские студенты, считали его легкомысленным и поверхностным, они с трудом верили, что «в его голову приходят серьезные мысли»[73]. Однако самое серьезное намерение Чарли уже сформировалось: он принял решение сделать все, чтобы его родина стала такой же, как Америка, которую китайцы называли «
К тому времени многонациональный Шанхай уже входил в число наиболее эффектных городов мира. Расположенный в дельте реки Янцзы, самой длинной реки Китая, этот город всего несколько десятилетий назад представлял собой болотистую низину. Однако маньчжурское правительство разрешило западным предпринимателям застраивать территорию, и теперь капитальные здания в европейском стиле соседствовали с хлипкими бамбуковыми лачугами, широкие мощеные улицы перемежались грязными переулками, изрытыми колеями от ручных тачек, а рисовые поля вытеснялись парковыми зонами. У набережной под неусыпным надзором небоскребов качались на волнах сампаны[74], создавая будоражившую воображение панораму жизненной силы большого города.
Доктор Аллен, глава миссии Южной методистской церкви, считал Шанхай своим домом и всю свою жизнь посвятил тому, чтобы привнести западную культуру на китайскую землю. Он одним из первых проложил путь современному образованию в древнюю империю. Человек внушительного роста, с длинной густой бородой, доктор Аллен пользовался репутацией выдающегося ученого как среди китайцев, так и в западном мире, его в равной степени высоко уважали и в интеллектуальных кругах, и при маньчжурском дворе. Незадолго до приезда Чарли доктор Аллен основал в Шанхае передовой Англо-китайский мужской колледж, и Чарли надеялся, что будет преподавать в нем.
Аллен расценил намерения Чарли как чрезмерно амбициозные и даже абсурдные, поскольку тот не знал письменного китайского языка. В переписке с епископом Мактайром Аллен даже не старался скрыть свое пренебрежение: «Юноши и молодые люди в нашем Англо-китайском колледже намного превосходят его, наиболее успевающие из них прекрасно владеют и английским, и
Аллен отмахнулся от Чарли и отослал его из Шанхая в городок Куньшань, где Чарли причислили к категории «пастор – выходец из местных». По этой причине ему платили существенно меньше, чем миссионерам-иностранцам. Чарли почувствовал себя глубоко оскорбленным. Однако свое возмущение он изливал лишь в письмах к мисс Энни и всячески подавлял в себе порывы оспорить решение доктора Аллена[76].
Глава местной миссии, судя по всему, тоже захотел приструнить Чарли. Он не разрешил ему взять отпуск, чтобы проведать родных. На этот раз возмущенный Чарли принялся отстаивать свои интересы. Правда, протесты он выражал таким образом, чтобы они не привели к открытому конфликту, как он и обещал в письмах к мисс Энни. Лишь осенью 1896 года Чарли приехал в родную деревню. Родители с трудом узнали его. Когда же они наконец убедились, что это их сын, которого они и не чаяли увидеть, пролилось немало счастливых слез. После непродолжительного воссоединения с семьей Чарли Сун вернулся в Куньшань, за 1700 километров от родных мест.
Чарли столкнулся и с другими проблемами. Живя в Китае, он не испытывал ощущения, что находится дома. Он писал мисс Энни: «Я вновь хожу по земле, которая меня породила, но совсем не воспринимаю ее как родной дом. В Америке я чувствовал себя как дома намного сильнее, чем в Китае». Чарли пришлось пройти интенсивный курс письменного китайского, а затем еще выучить куньшаньский диалект: «Язык этих людей совершенно не такой, как мой родной язык; следовательно, для местных я такой же чужак, каким был в Америке или Европе». Окружающие высмеивали его. Крестьянские мальчишки глумились над ним и дразнили «коротышкой»[77]. (Чарли с его ростом чуть больше полутора метров был ниже среднестатистического жителя тех мест.)
Чарли стиснув зубы выслушивал все грубости, но не сдавался. В итоге он смог проповедовать на местном диалекте, хотя и говорил довольно сбивчиво. В свои сокровенные мысли он посвящал только мисс Энни и только с ней делился своими переживаниями. Тоска по мисс Энни оставалась для Чарли еще одним источником мучений, тем не менее тон его писем всегда был сдержанным и жизнеутверждающим. Когда в 1887 году мисс Энни умерла, Чарли писал ее отцу, что «глубоко скорбит».
В том же 1887 году жизнь Чарли изменилась: он женился на восемнадцатилетней Ни Гуйчжэнь. Ни происходила из самого известного в Китае христианского клана Сюй Гуанци, в честь которого был назван один из районов Шанхая. При династии Мин чиновник Сюй занимал высокий пост, в начале XVII века иезуиты обратили его в христианство. Вместе с Маттео Риччи[78] он способствовал распространению в Китае западных наук. Католическое родословие этой семьи прервалось, когда мать барышни Ни вышла замуж за миссионера-протестанта и обратилась в протестантскую веру, что вызвало нешуточный переполох.
Подобно своим прославленным предкам, барышня Ни была необыкновенно набожной христианкой. Ее дочь Мэйлин впоследствии вспоминала: «Я знала, что жизнь моей матери очень близка к Богу… одно из самых ярких впечатлений моего детства – мать уходит молиться в комнату, которую она обустроила для этой цели на третьем этаже. Часто она начинала молиться еще до рассвета и проводила в молитвах долгие часы. Когда мы спрашивали ее совета о чем-нибудь, она говорила: “Сначала я должна спросить у Бога”. И поторопить ее мы не могли. “Спросить у Бога” не означало потратить пять минут на обращенную к нему просьбу благословить ее дитя или исполнить желание. Это значило служить Богу, пока его воля не станет ясна»[79].
И действительно, многие люди отмечали, что в госпоже Ни «сила характера сочеталась с духовной умиротворенностью, дополняя ее внешнюю красоту»[80]. Окружающие прислушивались к ее мнению, а дочери и их высокопоставленные мужья всегда старались получить ее одобрение, хотя добиться его было непросто.
С первых лет своей жизни барышня Ни была своенравным и независимым ребенком. Когда мать попыталась забинтовать ей ноги, девочка решительно воспротивилась, у нее началась сильнейшая лихорадка. Родителям пришлось отказаться от своих намерений и смириться с мыслью о том, что с такими «огромными ногами» их дочь вряд ли выйдет замуж.
А потом в ее жизни появился пастор Чарли. Их познакомил один из родственников госпожи Ни. Молодые люди оказались родственными душами и были счастливы вдвоем. Чарли отправил в Северную Каролину веселое, написанное в свойственной ему шутливой манере известие о своей свадьбе. Он сообщал, что женится «в Шанхае, в Китае, в четвертый день девятого месяца по китайскому лунному календарю». И добавлял: «Тех, кто сможет определить, когда это будет, милости прошу присутствовать»[81].
Билл Берк, товарищ Чарли по учебе в Университете Вандербильта, приехал в Куньшань, чтобы навестить новобрачных. Молодожены поселились в пасторате при миссии – их домик стоял на узкой извилистой улочке, которая вела к паромной пристани. Берк хорошо запомнил нормальные, неискалеченные ступни молодой супруги Чарли: «Ее твердая, уверенная поступь была такой же грациозной, как и у любой американки». Он видел, что Чарли «влюблен в свою жену»[82]. Наконец-то Чарли обрел спутницу жизни, они обсуждали все дела и совместно принимали решения. Супруги Сун производили впечатление «очень дружной пары»[83].
Их первый ребенок появился на свет 15 июля 1889 года. Девочку назвали Айлин. Затем последовало еще пятеро детей: две дочери, Цинлин и Мэйлин, и три сына – Цзывэнь, Цзылян и Цзыань, родившиеся в 1894, 1899 и 1906 годах соответственно. К мальчикам обращались по их инициалам – Т. В., Т. Л. и Т. А. (от английской транскрипции их имен: Tse-ven, Tse-liang, Tse-an).
Необходимость обеспечивать семью и желание дать детям американское образование вынудили Чарли в 1892 году оставить пасторский пост. Среди миссионеров прошел слух, что «он вернулся к языческому обычаю поклонения идолам». Чарли написал открытое письмо друзьям в Северной Каролине: «Я покинул миссию по той причине, что она не приносила мне достаточного для жизни дохода. Я не смогу прокормить себя, жену и детей на пятнадцать американских долларов в месяц»[84]. Он поклялся, что будет «независимым сотрудником… методистской миссии», и сдержал свое слово.
Чарли занялся бизнесом и, благодаря полученному в Америке опыту и своей коммуникабельности, не говоря уже об усердии и способностях, быстро достиг успеха. Он ввозил из-за границы оборудование для мукомолен и ткацких фабрик, а также основал издательство, чтобы печатать Библию, – как раз в то время, когда Американское библейское общество, к которому примкнул Чарли, раздавало ее всем желающим.
Довольно быстро Чарли вошел в элиту шанхайского общества. Для своей растущей семьи он выстроил просторный дом скорее в европейском, нежели в китайском стиле. В доме имелись все удобства, в том числе система отопления. Чарли понимал, что «никогда не сможет быть настолько китайцем, чтобы по собственной воле сидеть в холодной комнате, закутавшись в верхнюю одежду»[85]. (Китайскую кухню он тоже не любил[86].) Ванные комнаты и спальни оснастили по американскому образцу. Айлин, старшая дочь Чарли, рассказывала, что семья пользовалась «красивыми ванными из Сучжоу, с извивающимися желтыми драконами снаружи и зеленой глазурью внутри. Холодная вода была подведена к ним, а горячую нагревали внизу и носили наверх… отопление обеспечивали газовые радиаторы – роскошь, которую не могли позволить себе многие жившие в Шанхае иностранцы. Кровати вместо жестких, плоских деревянных конструкций, которые все еще стояли в домах большинства китайцев, представляли собой добротные, удобные американские постели с матрасами. Соседи приходили в гости специально для того, чтобы поглядеть на кровати, презрительно тыкали в них пальцами и соглашались друг с другом, что эта мебель на редкость вредна для здоровья и опасна для детей»[87].
По меркам шанхайских богачей этот большой и удобный современный дом не был роскошным. Кроме того, он располагался «в глуши», среди полей, вдали от центра города. На одном участке с домом находился и офис фирмы Чарли. Окружающие считали хозяев странной и эксцентричной парой, однако Чарли руководствовался конкретными практическими соображениями: он экономил деньги, чтобы финансировать республиканскую революцию Сунь Ятсена.
Американская миссионерка Луиза Робертс арендовала на земельном участке Чарли помещение, где разместила собственное маленькое издательство при миссии. Чарли часто заглядывал к ней поболтать, и постепенно они подружились. Со временем у миссис Робертс «сложилось впечатление, что помимо семьи больше всего его интересует возможность помочь своей стране стать великой, какой она и должна быть»[88]. О переменах в Китае Чарли мечтал еще с тех пор, как покинул Америку, и за десятилетие, минувшее после его возвращения на родину, это желание лишь усилилось. Весной 1894 года он познакомился с Сунь Ятсеном и провел несколько бессонных ночей в беседах с ним и их общим другом Лу. Чарли был поражен решимостью двадцатисемилетнего Сунь Ятсена, разговоры с ним наводили на глубокие размышления. В конце 1894 года, когда разразилась война с Японией и Китай потерпел ряд катастрофических поражений, Чарли окончательно разочаровался в маньчжурском правящем режиме и пришел к убеждению, что революция, о которой мечтал Сунь Ятсен, – это реальный способ спасти страну. С точки зрения Чарли, Сунь Ятсен был хорош всем: он получил западное образование, ему нравились западные порядки. Он был набожным христианином – по крайней мере, так казалось Чарли. (Сунь Ятсен изучил биографию нового знакомого и, естественно, сыграл на его религиозных настроениях.) И в критический момент Чарли написал своему другу, призывая его вернуться на родину и начать действовать. Чарли помогал финансировать Кантонское восстание, но мятеж провалился, Лу казнили, а Сунь Ятсен бежал. За его голову была назначена награда, однако Чарли без колебаний продолжил поддерживать изгнанника и на протяжении нескольких лет тайно отправлял ему деньги[89].
Чарли чрезвычайно рисковал. Если бы о его действиях стало известно, маньчжурское правительство начало бы его преследовать, а доктор Аллен, и без того неблагосклонно к нему относившийся, мог серьезно подпортить его репутацию в религиозном сообществе. Аллен ненавидел революции и связанное с ними насилие. В публиковавшемся на китайском языке журнале, который он редактировал, доктор Аллен не скупился на самые резкие выражения, осуждая Сунь Ятсена и называя его «гнусным преступником»[90]. Чарли тщательно скрывал свои политические убеждения. Никто даже не подозревал, что этот обходительный человек и состоятельный бизнесмен, оплот шанхайского общества, – тайный революционер. И мало кому приходило в голову, что внешне благоразумный и дружелюбный Чарли на самом деле страстная, импульсивная натура. Ему хватило нескольких коротких встреч с Сунь Ятсеном, чтобы посвятить себя реализации опасного замысла, который казался неосуществимым. Едва познакомившись с Сунь Ятсеном, Чарли проникся к своему новому другу такими чувствами, что писал ему: «Я не знаю среди китайцев человека более благородного, доброго и патриотичного, чем Вы»[91].
Когда революция увенчалась успехом, Чарли ничего не потребовал от республиканцев за свою помощь. Он не просил ни высоких постов, ни славы и даже не посетил Сунь Ятсена, когда тот в конце 1911 года приехал в Шанхай и пробыл в городе целую неделю. В ноябре сторонники республики взяли Шанхай, и тогда Чарли неожиданно открыл миссис Робертс свою тайну. Наутро после захвата города он бодрым шагом вошел в ее кабинет. Миссис Робертс радостно и возбужденно заговорила о минувшей ночи. Чарли просиял и заявил: «Вот теперь я могу рассказать вам все»[92]. Много лет спустя в интервью американскому радио миссис Робертс вспоминала: «Он поведал мне о своей давней дружбе с Сунь Ятсеном и о том, как помогал ему всем, чем только мог, особенно деньгами. “Впрочем, я ни разу не удосужился получить расписку на суммы, которые ему посылал”, – с усмешкой добавил он». Как отмечала миссис Робертс, Чарли часто смеялся и «его глаза всегда весело поблескивали». Он поинтересовался у миссис Робертс: «Наверное, вас удивляло, что мы живем так скромно и в таком месте?» Женщина ответила: «Я об этом почти не задумывалась, мне казалось, что вам с миссис Сун несвойственно стремление к показной роскоши, вдобавок мне известно о ваших щедрых пожертвованиях церкви. К тому же у вас немало расходов на образование ваших детей». «Все верно, – подтвердил Чарли, – но я экономил как только мог, чтобы помочь делу Сунь Ятсена, ибо считаю это наилучшим способом помочь моей стране». После этих слов он опять усмехнулся и завел разговор на другую тему – о том, как убедить его сестру приехать в Шанхай, чтобы оградить ее от потрясений революции.
Часть II. Сестры Сун и Сунь Ятсен (1912–1925)
Глава 3. Айлин: «на редкость смышленая» юная леди
В 1894 году, когда Айлин было пять лет, супруги Сун отдали девочку в школу Мактайра – закрытое методистское учебное заведение, основанное доктором Алленом и названное в честь епископа Мактайра. Чарли ничуть не смущал тот факт, что оба эти человека в прошлом относились к нему с неприязнью и даже пренебрежением. Во всем Шанхае это была лучшая школа для девочек, притом американская. Айлин сама попросила родителей устроить ее сюда. Она видела, что на воскресных службах в церкви ученицы этой школы занимают специально отведенные для них места. Даже в столь юном возрасте Айлин демонстрировала целеустремленность и желание обладать неким статусом, которые в дальнейшем и определили ее судьбу. Мать Айлин колебалась: девочка была еще слишком мала для закрытой школы. Однако Айлин настояла на своем, и родители записали ее на осенний семестр. Бабушка Айлин была категорически против. Китайцы считали, что с маленькими детьми расстаются только бедняки, если же обеспеченная семья отсылала ребенка из дома, это воспринималось как проявление исключительной жестокости. Но Чарли и его жена приучали детей к самостоятельности, а потому скрывали свои чувства.
Вскоре произошло еще одно событие, показавшее силу характера Айлин, которой суждено было стать одной из самых богатых женщин Китая. По случаю поступления в школу родители купили ей дорожный сундук. Айлин рассказывала своему биографу Эмили Хан, что целую неделю «пребывала в лихорадочном возбуждении из-за сборов, одежды и того самого кофра. Это был ее первый личный, собственный кофр – красивый, черный и блестящий». Когда же в кофр уложили новые вещи Айлин, «ее разочарованию не было предела… Кофр не заполнился до краев». Айлин «потребовала принести всю свою зимнюю одежду и заполнить оставшееся место»[93].
Пятилетнюю девочку волновал еще один вопрос: «дома устраивали чудесные чаепития – а будут ли такие же в школе?» Она успокоилась лишь после того, как мать собрала ей в корзинку лакомства, какие она сама пожелала: «одну упаковку ирисок Callard&Bowser’s и плитку горького шоколада».
Наконец Айлин отправилась в школу: одетая в жакетик из шотландки и зеленые брючки, с подпрыгивающим на макушке хвостиком, она шагала рядом с отцом. Но когда отец собрался уходить, девочка бросилась ему на шею, всхлипывая и умоляя остаться. Этот эпизод навсегда врезался в память Айлин, хотя она никому не говорила, как отец вырвался из ее объятий.
О школе у Айлин сохранились не самые теплые воспоминания. Девочка была младше всех, парты оказались слишком высокими, ножки Айлин не доставали до пола и за время уроков затекали. Позднее она признавалась, что «ужасно страдала по этой причине, но никто о ней не подумал и не устранил неудобство». Ей пришлось самостоятельно искать способ поддерживать кровообращение. Пожалуй, худшим ее воспоминанием были ночные страхи. Пока старшие ученицы делали уроки, она «лежала совсем одна в огромном дортуаре наверху и дрожала от ужаса». Утешением для Айлин служили звуки гимна «Пребудь со мной», который девочки пели, возвращаясь в спальню. Гимн возвещал маленькой Айлин, что ее одиночество закончилось. Под это пение девочка засыпала. С тех пор каждый раз, когда Айлин слышала эту мелодию, ее словно накрывала волна облегчения.
Школа закалила характер Айлин и приучила ее полагаться на религию. Она никогда не рассказывала родителям о своих невзгодах. Отец с матерью не поощряли нытье и жалобы. Поскольку Айлин училась в закрытой школе, ее детство прошло без родных и сверстников, которые могли бы стать ее товарищами по играм. Она выросла замкнутой и неласковой. За всю жизнь у нее появилось лишь несколько близких друзей – вот почему никто не защищал ее, когда она подвергалась критике со всех сторон.
Вторым ребенком четы Сун стала Цинлин. Она родилась 27 января 1893 года и была на три года младше Айлин. Эта нежная, «мечтательная и миловидная», «тихая и кроткая»[94] девочка была любимицей матери. Цинлин училась дома, а в школу Мактайра ее отправили, только когда ей исполнилось одиннадцать лет. Возможно, мать почувствовала, как тяжело было Айлин, и пожалела вторую дочь. Всегда погруженная в свои мысли, девочка всюду следовала за матерью. К различного рода привилегиям Цинлин относилась совсем иначе, нежели ее старшая сестра. Цинлин вспоминала: «В детстве моя мать, набожная христианка, брала меня по воскресеньям в церковь. Когда мы приходили, пастор и его помощники часто прогоняли со скамьи в первом ряду бедно одетых женщин, чтобы освободить место для нас!»[95] Такое поведение служителей церкви оттолкнуло Цинлин от миссионерства и стало одной из причин ее сближения с коммунистами. У застенчивой, но дружелюбной Цинлин было несколько настоящих подруг, связь с которыми она сохранила на долгие годы.
Младшая из сестер, Мэйлин, была типичным экстравертом. Она родилась 12 февраля 1898 года и была здоровой, пухленькой и бойкой девочкой. Зимой мать одевала ее в толстую стеганую курточку и брючки, и малышка топала, слегка переваливаясь, похожая на тыквочку, словно напрашивалась на забавные прозвища. Ее хлопковые башмачки с мыском в виде головы тигра были украшены яркими длинными усами и гривами, торчавшими ушами и жутко выпученными глазами. Волосы Мэйлин мать собирала в два хвостика, которые перевязывала красными шнурками и сворачивала петельками. Эта популярная детская прическа носила неблагозвучное название «норки краба», но Мэйлин даже не думала обижаться.
В школу Мактайра младшая из сестер Сун поступила в возрасте пяти лет, потому что хотела во всем подражать своей старшей сестре. Мэйлин пришлось штудировать трудные предметы, чтобы догнать других учениц. Своих преподавателей она уверяла, что не испытывает никаких сложностей или страхов. Однако кто-то из учителей увидел, как однажды Мэйлин проснулась посреди ночи, вся дрожа, вылезла из постели и встала рядом с кроватью, повторяя по памяти домашнее задание. Вскоре Мэйлин отправили из школы обратно домой, и она снова стала открытым и жизнерадостным ребенком[96].
Жизнь семьи Сун подчинялась строгой дисциплине и религиозному укладу. Никому не разрешалось «тешить дьявола» – играть в карты или танцевать, – ибо «Богу это не понравится». В доме ежедневно молились, семья часто бывала в церкви[97]. Маленькой Мэйлин семейные молитвенные собрания казались скучными, и она под разными предлогами норовила улизнуть из комнаты. Длинные проповеди в церкви внушали ей ужас. Цинлин подчинялась требованиям матери, хотя и сохраняла внутреннюю отчужденность, а старшая из сестер, Айлин, медленно, но верно превращалась в набожную христианку.
Судя по всему, строгость родителей нисколько не обижала детей. Скорее наоборот, такое отношение сформировало у всех шестерых детей глубокую привязанность друг к другу – глядя на родителей, дети обретали уверенность и спокойствие. Детей не баловали, как в большинстве богатых семей, но и не лишали развлечений. Госпожа Ни была неплохой пианисткой, и часто по вечерам вся семья слушала музыку, а Чарли пел песни, которые выучил в Америке. Когда дома бывала Айлин, отец с дочерью пели дуэтом. Детям позволяли бегать по полям и лазать по деревьям. Братья и сестры играли вместе. Всякое соперничество, возникавшее между детьми, сразу пресекалось. Дружеские, близкие отношения сохранились в семье Сун и после того, как дети выросли; эти родственные связи стали фундаментом знаменитой «династии Сун».
Супруги Сун твердо решили дать своим детям американское образование. Еще до того как Айлин минуло тринадцать, Чарли обратился к своему давнему товарищу по Университету Вандербильта Биллу Берку. Они договорились, что Берк отвезет девочку в США. Берк, добродушный ирландец внушительного роста, был родом из Мейкона в Джорджии. Этот город являлся центром южной методистской церкви, там же располагался женский Уэслианский колледж, который первым в мире начал присваивать ученые степени женщинам. Берк написал запрос президенту колледжа, полковнику Дюпону Герри, и тот охотно согласился принять Айлин. Когда Берк с семьей ненадолго отбыл на родину, он взял девочку с собой. В те годы Америка ужесточала иммиграционное законодательство, стремясь сократить количество граждан Китая, въезжавших в страну. Чтобы обойти это препятствие, Чарли купил для Айлин португальский паспорт – тогда это была весьма распространенная практика.
В солнечный майский день 1904 года четырнадцатилетняя Айлин стояла на шанхайской набережной. В руках она держала кофр, полный новой одежды, сшитой по западному образцу. Она ждала, когда баркас доставит ее и семью Берк на большое океанское судно «Корея» и они поплывут на другой край света. Айлин станет первой китаянкой, которая получит образование в Америке. На лице Айлин не было ни волнения, ни грусти от расставания с родными, ни страха перед путешествием в неизвестность. Провожавшему ее отцу она сухо сказала «до свидания» и не уронила ни слезинки, в отличие от их прощания много лет назад в школе Мактайра. Девочка-подросток сохраняла поразительное самообладание. И все же после отплытия она разрыдалась, спрятавшись в укромном уголке. Впоследствии Берк признавался, что это был первый и единственный раз, когда он видел, как Айлин дала волю чувствам.
Айлин привлекала внимание окружающих. Однажды после ужина на судне устроили танцевальный вечер. На палубе корабельный оркестр играл вальс. Когда Айлин вместе с супругами Берк проходила мимо музыкантов, один из офицеров команды подошел к ней и пригласил на танец. «Нет, благодарю вас, я не танцую», – покачала головой Айлин. Офицер попытался уговорить ее: «Значит, самое время научиться. Пойдемте, я научу вас». «Нет, мне не подобает танцевать», – строго сказала девушка. «Почему же?» – искренне удивился мужчина. «Потому что я христианка, а христиане не танцуют», – отрезала Айлин.
В Иокогаме семье Берк пришлось расстаться с Айлин. Миссис Берк умирала от брюшного тифа, которым заболела еще до начала путешествия, и вся семья сошла на берег, чтобы ухаживать за ней. Мистер Берк договорился с одной супружеской парой из числа пассажиров и попросил их присмотреть за Айлин. Девушка отправилась проведать своих опекунов, но никого не застала в каюте. Дверь была открыта, и она решила подождать. В это время она услышала, как в коридоре ее новая опекунша громко заявила: «Как же мне надоели эти грязные китаёзы… Надеюсь, теперь мы их долго не увидим». Айлин тут же встала и поспешила уйти. Позднее она говорила, что эти слова навсегда оставили глубокую рану в ее сердце. Душевную боль Айлин немного смягчило знакомство с миссионеркой Анной Ланиус. Эта американка средних лет постучалась к девушке в каюту, представилась и до завершения плавания везде сопровождала Айлин. (Среди пассажиров на борту парохода находился и Джек Лондон. Писатель возвращался на родину из Кореи. Автор «Зова предков» освещал в прессе русско-японскую войну и, очевидно, отправил домой сообщений больше, чем кто-либо из его коллег, американских военных корреспондентов.)
Тридцатого июня 1904 года пароход, на котором Айлин плыла в Америку, причалил к берегам Сан-Франциско. Однако здесь юную Айлин ждал удар судьбы посильнее оскорбительных слов. Офицеры иммиграционной службы отказались признать ее португальский паспорт и угрожали задержать ее. Разгневанная Айлин заявила: «Вы не имеете права отправлять меня под арест. Я пассажирка каютного класса, а не палубная!» Она хотела сказать, что с ней следует обращаться более уважительно, а не как с кули. Ей удалось избежать ареста, но она вынуждена была оставаться на борту «Кореи» в буквальном смысле как узница. Когда пароход покинул порт, Айлин перевели на другое судно, а затем на третье.
Так, кочуя с одного судна на другое, Айлин провела в неизвестности почти три недели. Мисс Ланиус не бросила юную китаянку и вместе с ней перебиралась с корабля на корабль, хотя дома ее ждал отец, лежавший при смерти. Наконец Айлин все-таки ступила на американскую землю – помогли связи в кругах методистов. Впоследствии Айлин с теплотой вспоминала мисс Ланиус, но была возмущена отношением чиновников. Остаток пути до Джорджии Айлин провела в угрюмом молчании. Она проехала на поезде через весь континент. Айлин сопровождал мистер Берк (его жена умерла в Японии). Берку не терпелось показать подопечной Америку. Он надеялся, что, слушая ее восторги, немного развеет свою скорбь. Однако его постигло горькое разочарование. Мистер Берк отмечал, что «с таким же успехом он мог бы попытаться развлечь беседой гипсовый манекен»[98].
Айлин не потрудилась вести себя вежливо с человеком, который устроил ее в американское учебное заведение и вдобавок только что потерял жену. Ее поведение демонстрировало, какой своенравной она была. Тягостные воспоминания о том, как ее встретила Америка, долго не давали Айлин покоя. Год спустя ее дядя Вэнь прибыл в Вашингтон в составе маньчжурской правительственной делегации, и Айлин упросила взять ее в Белый дом – специально чтобы объясниться с президентом Теодором Рузвельтом. Она напрямую выразила свое недовольство, а президент сказал, что сожалеет о случившемся.
Второго августа 1904 года Айлин приехала в Мейкон. Следующие пять лет она вела жизнь юной американки из достаточно обеспеченных слоев общества, представители которых имели возможность в самом начале XX века учиться в колледже. Однако на этом пути ей пришлось столкнуться с глубокими переживаниями. Несмотря на то что в Мейконе церкви разных религиозных конфессий соседствовали друг с другом, далеко не все жители города с восторгом восприняли появление первой студентки-китаянки. Газета «Мейкон телеграф» сочла своим долгом напомнить, что Айлин – христианка. «Это результат нашей миссионерской деятельности», – писала газета. Уэслианский колледж «подготовит ее к христианскому труду среди ее соотечественников в Китае». Мистер Герри, президент колледжа, объяснил, что «она не станет навязываться другим юным леди в компанию и им также не следует навязывать ей свое общество», и, словно выражая завуалированную просьбу, добавил: «У меня нет ни малейших сомнений в том, что мы будем вести себя доброжелательно и уважительно по отношению к ней».
Айлин, разумеется, заметила, что ее встретили не очень радушно. Даже когда окружающие были любезны с ней, в их поведении чувствовалась некоторая неестественность. В ответ Айлин замкнулась в себе – настолько, что в последующие годы, когда она приобрела известность и ее ровесников начали расспрашивать, какой она была, никто не мог рассказать каких-либо подробностей, связанных с ее жизнью в тот период. Вспоминали ее «самообладание», «сдержанность и чувство собственного достоинства», а также то, что она была «серьезной студенткой, скромной и необщительной». Этим воспоминания исчерпывались – если не считать ремарки, что она «так и не стала среди нас своей». Невысокая, неприметная, коренастая, она сторонилась сокурсников и предпочитала укромные уголки кампуса: там, среди огромных ясеней, буков и пышных кустов, она читала, занималась и размышляла. Айлин одевалась по американской моде и теперь вместо косички носила высокую прическу в стиле «помпадур». По воскресеньям она вместе с другими студентками приходила в методистскую церковь на Малберри-стрит. Айлин почти всегда молчала. За пять лет она не подружилась ни с одной из девушек – в отличие от своих сестер и отца, которые были очень близки со своими американскими друзьями и пронесли эту дружбу через всю жизнь.
Постепенно Айлин стала крайне самоуверенной и гордой. Одна из соучениц видела, как переменилась в лице Айлин, «когда один из профессоров колледжа сказал, что из нее получилась прекрасная гражданка Америки». Исполняя роль в собственной постановке «Мадам Баттерфляй», она держалась на сцене как королева, а не как жертва. Айлин попросила родных прислать ей парчу для сценического костюма, и Чарли отправил дочери 40 ярдов ткани[99]. Роскошная переливающаяся ткань поразила сокурсниц Айлин, и они завистливо шептались о принадлежащих ей «сундуках с шелками».
Соученицы Айлин заметили ее тягу к серьезным предметам: она «была хорошо осведомлена о новейшей истории, тогда как мы, остальные, нисколько ею не интересовались». Последняя работа, выполненная Айлин в колледже, показывает, что ее политические взгляды были на редкость зрелыми для девятнадцатилетней девушки. В эссе, озаглавленном «Моя страна и ее притягательность», она рассуждала о Конфуции – знаковой фигуре для китайской культуры: «Его грубейшей ошибкой было то, что он не проявлял должного уважения к женщинам. Наблюдения свидетельствуют, что ни одна страна не в состоянии возвыситься над прочими, если ее женщины не получают образования и не считаются равными мужчинам в нравственном, социальном и интеллектуальном отношении… Прогресс в Китай должны принести в основном его образованные женщины».
Айлин описывает модернизацию Китая с поразительной точностью, гораздо конкретнее, чем многие из ее современников и историографов, изучавших эту тему в дальнейшем: «1861 год[100] можно было бы назвать началом пробуждения страны». С тех пор «великое преображение Китая, несмотря на всю его постепенность, стало очевидным… После беспорядков, вызванных восстанием “боксеров” и неожиданно обернувшихся [для страны] благом, – утверждает юная Айлин, – прогресс в Китае пошел значительно быстрее, чем когда-либо прежде».
Айлин старалась следить за всем, что происходило в Китае, и имела свое личное мнение по поводу этих событий. Годы учебы в колледже укрепили и ее веру. «Китай определенно нуждается в большем количестве миссионеров», – писала она. Руководство колледжа ценило ее ум и радовалось ее приверженности христианству. Несомненно, эта девушка «окажет заметное христианское влияние» в Китае[101]. И действительно: много лет спустя Айлин помогла обратить в христианство Чан Кайши и сделала глубоко набожной первую леди страны, Мэйлин, что сыграло важную роль в истории Китая.
В 1908 году, когда Айлин заканчивала учебу в Уэслианском колледже, в Америку приехали ее сестры. Годом ранее Цинлин получила право на правительственную стипендию. Родители рассудили, что разумно будет отправить вместе с ней и Мэйлин, хотя младшей из сестер на тот момент было всего девять лет. Основным доводом в пользу такого решения стало то, что в составе группы учащихся девочка без проблем сможет въехать в Америку. Чарли и его жена боялись упустить шанс дать Мэйлин достойное образование. Вместе с другими стипендиатами Цинлин и Мэйлин прибыли в Америку. Их сопровождали супруги Вэнь – мистер Вэнь был китайским чиновником и приходился сестрам Сун дядей.
Все прошло как по маслу: Айлин помогла сестрам устроиться в Уэслианский колледж, опекала их, заботилась о том, чтобы у девочек было все необходимое. Она наконец могла отдать то душевное тепло, которое так долго скрывала в себе. Там, в Америке, Айлин впервые заменила младшим сестрам мать и продолжала играть эту роль даже тогда, когда они, каждая в свое время, оказались в роли первой леди страны. Особенно нежно Айлин относилась к Мэйлин, которая была почти на десять лет младше. Одна из студенток слышала, как Айлин «отчитывала» младшую сестру за «дружбу с какой-то девочкой, которая, по мнению Айлин, дурно влияла на нее. Мэйлин сгоряча выпалила: “Но она мне
В 1909 году Айлин закончила колледж и вернулась в Шанхай, а ее сестры продолжали учиться и обзаводиться друзьями. В свои двадцать лет Айлин была одержима стремлением совершить в Китае что-нибудь значимое. В 1911 году вспыхнула республиканская революция, и Айлин узнала, какие отношения связывают ее отца с Сунь Ятсеном. В представлении Чарли Сунь Ятсен был подобен Христу, жертвующему собой ради спасения своего народа. Айлин, как и ее отец, испытывала чувство глубокого уважения к Сунь Ятсену и почитала его как одного из своих доблестных родственников, хотя они еще ни разу не встречались. Чарли усиленно убеждал миссионеров, призывая их поддержать сторонников республики, а в это время Айлин устраивала благотворительные мероприятия с целью сбора средств. Прежде Чарли уже предлагал дочери заняться организацией благотворительных концертов, но она отказалась. Теперь же она пылала энтузиазмом. Выяснилось, что благодаря своей скрупулезности и неиссякающему запасу идей Айлин прекрасно справляется с ролью организатора. Для мероприятий арендовали большое здание театра, концерты шли на английском языке, что было в новинку даже для Шанхая. Айлин не терпелось познакомиться со своим кумиром и послужить на благо революции.
А Сунь Ятсен тем временем был поглощен борьбой за пост президента будущей республики, ибо считал, что он принадлежит ему по праву. Битва за власть началась в тот самый момент, когда 25 декабря 1911 года Сунь Ятсен прибыл в Шанхай. Он не участвовал в восстаниях и больше двух месяцев оттягивал свое возвращение в Китай, чем вызвал всеобщее неодобрение. Многие революционеры в открытую называли его трусом[105]. Джордж Моррисон, корреспондент газеты «Таймс», сообщал, что сторонники республики «с некоторым пренебрежением отзывались о человеке, который лишь провозгласил революцию, но фактически не принимал в ней участия и всегда держался в стороне, думая о том, как спасти собственную шкуру». «Едва повеет опасностью, – говорили эти люди, – как Сунь Ятсен тут же уходит в тень»[106]. Сам он утверждал, что за границей занимался сбором средств для нужд революции, поэтому газетчики требовали от него подтверждения, что он действительно привез на родину «огромные суммы денег». Однако Сунь Ятсен заранее заготовил ответ. Искусно избегая откровенной лжи и посмеиваясь, словно услышал глупый, но забавный вопрос, он сказал: «Революцию совершают не деньги, революцию совершает энтузиазм. Я привез с собой не деньги, а боевой дух»[107]. Его ответ можно было истолковать так: деньги он все-таки раздобыл, но не желает обсуждать эту пошлую тему.
Сунь Ятсен прилагал максимум усилий, чтобы его избрали на пост президента. Ему необходимо было получить голоса делегатов от семнадцати (из двадцати двух) провинций, в которых вспыхнули восстания. Легальным путем к должности являлась победа на выборах. Уполномоченные представители собрались в Нанкине, чтобы проголосовать за кандидатуру «временного президента».
Нанкин, древняя столица правителей Китая, раскинулся у подножия величественной горы Цзыцзиньшань – «Горы пурпурного золота»; в городе царила атмосфера богатства и роскоши. В прошлом элегантно украшенные, плавучие дома на канале в центре города служили излюбленными местами отдыха поэтов, чиновников-мандаринов и остроумных куртизанок, там сочиняли стихи и музыку и пили благоуханные напитки из изящных бокалов. Придумав несколько удачных строк, их авторы подавали беднякам милостыню, горстями сыпали монеты в бархатные мешочки, болтавшиеся на концах длинных бамбуковых шестов, которые протягивали с соседних лодок. Особенно живописно канал выглядел в сумерках, когда зажженные в лодках фонари изнутри освещали решетчатые переплеты затянутых бумагой окон.
После республиканской революции Нанкин в буквальном смысле слова стал территорией Чэнь Цимэя, «крестного отца» Зеленой банды – главного тайного общества Шанхая. Этот щуплый человек с тонкими губами и глазами, внушавшими ужас, отдавал беспощадные приказы и был ярым сторонником Сунь Ятсена. В ходе революции он взял под контроль Шанхай и обладал таким влиянием, что мог диктовать свои условия в соседнем Нанкине, где должно было состояться голосование. Он лично проверял делегатов на благонадежность. Представитель провинции Фуцзянь, человек по имени Линь Чанминь, был членом другой политической организации, и «крестный отец» подослал террориста, чтобы тот напал на Чанминя на железнодорожном вокзале в Нанкине. В Линь Чанминя стреляли, но он не был убит. Предостережение выглядело недвусмысленно: «держись подальше от голосования». Как и следовало ожидать, Линь Чанминь бежал из Нанкина[108].
С более упрямыми противниками «крестный отец» обходился жестче. Один из старых товарищей Сунь Ятсена, Тао Чэнчжан, превратился в его заклятого врага и приобрел немало союзников. Он обрушивал на Сунь Ятсена злостную критику, называя его «лжецом», «корыстолюбцем» и «предателем». «Крестный отец» Чэнь решил заставить Тао замолчать навсегда. Эту задачу он поручил своему приспешнику, которым оказался сам Чан Кайши, будущий генералиссимус. Чан Кайши выяснил, что Тао находится в Шанхайской католической больнице; одетый в деловой костюм, пришел к нему в палату и выстрелом в упор убил, когда тот лежал в постели. Чан Кайши с гордостью описал этот эпизод в своем дневнике (революционеры высоко ценили наемных убийц) и предположил, что именно убийство Тао Чэнчжана могло привлечь к нему благосклонное внимание самого Сунь Ятсена, положив начало восхождению Чан Кайши на политический олимп[109].
Несмотря на то что волнения вспыхнули отнюдь не в Шанхае, Сунь Ятсен называл Чэнь Цимэя «первым человеком восстания республиканцев». В выборах временного президента Чэнь сыграл решающую роль.
Кроме Сунь Ятсена на пост временного президента претендовали еще два кандидата – лидеры Учанского мятежа: армейский командир Ли Юаньхун и республиканец номер два Хуан Син. К счастью для Сунь Ятсена, ни того, ни другого пост президента не прельщал. Хуан Син вообще не питал интереса к политике и просил своих сторонников проголосовать за Сунь Ятсена.
Страстью Хуан Сина, обладавшего огромной физической силой, были действия на поле боя, где он будто искал смерти. Он отчаянно рвался в атаки, грозившие, казалось, верной гибелью, поэтому многие считали его «безумцем». Он был одержим боевыми победами. Повстанцы сохраняли контроль над Учаном в течение целого месяца, им удалось разжечь революцию в других провинциях, однако Хуан Син впал в уныние, поскольку в конце концов был вынужден сдать город. Отправившись из Учана в Шанхай пароходом по реке Янцзы, Хуан Син всю дорогу хмурился и твердил товарищам, что потерял Учан потому, что правительственные войска получили артиллерийские орудия из Германии. За это он решил учинить расправу над шестью немцами, которые также плыли на пароходе. Знакомый японец убедил Хуан Сина отказаться от этого намерения, объяснив, что судно принадлежит японской компании, владельцу которой придется провести тщательное расследование, и, если выяснится, что в убийстве замешан Хуан Син, пострадает их общее дело. Хуан Син нехотя согласился, но сказал: «Давайте тогда выбросим за борт посредника-китайца и утопим его. Он помогает немцам, и это омерзительно». Договорились, что Хуан Син отложит нападение на посредника до следующего дня, когда пассажиры будут покидать пароход. Едва Хуан Син отдал приказ об убийстве, его настроение значительно улучшилось, «он воспрял духом», как отмечал его приятель-японец. Хуан Син с улыбкой объявил своим товарищам, что выбранный им наемник – первоклассный убийца, «в высшей степени опытный»[110]. За обедом наемник не сводил глаз с посредника, чтобы запомнить его, а тем временем бедняга преспокойно ел и пил. От этого зрелища у японца, товарища Хуан Сина, по спине бегали мурашки, несмотря на то что ему самому тоже случалось проливать чужую кровь. Посредника застрелили, когда он спускался по трапу. Однако история не закончилась. Вскоре этого же убийцу кто-то нанял, чтобы устранить Хуан Сина, причем отца киллера взяли в заложники, так что выбора у него не было. Хуан Сину стало известно об этом плане, он вызвал убийцу на разговор, и тот во всем сознался. Хуан Син посочувствовал злодею и дал ему денег, чтобы этот человек уехал из страны. Несколько дней спустя труп наемника выбросило на берег неподалеку от Токио.
Хуан Син считал Сунь Ятсена наиболее подходящей кандидатурой на роль руководителя государства. Однако перед голосованием Сунь Ятсен вынужден был пойти на серьезные уступки. Прибывшим в Шанхай делегатам от провинций Сунь Ятсен заявил, что желает исключить из титула «временный президент» слово «временный», но услышал в ответ, что у них нет полномочий избрать постоянного президента. Этот вопрос будет решен посредством проведения всеобщих выборов. По сути, сказали делегаты, они выбирают лишь человека, который «возглавит мирные переговоры» между сторонниками республики и правительством маньчжуров. Выяснилось также, что, поскольку республиканцы не были уверены в своей победе, они пообещали пост временного президента Юань Шикаю, премьер-министру нового правительства, если он убедит нынешнее руководство страны отказаться от власти, чтобы не допустить кровопролитной гражданской войны. Сунь Ятсену сообщили, что ему придется выполнить этот уговор.
Сунь Ятсен согласился[111], и 29 декабря делегаты проголосовали за него как за временного президента. Поездом особого назначения он отправился из Шанхая в Нанкин и 1 января 1912 года принес присягу. Сунь Ятсен публично пообещал передать пост Юань Шикаю, если маньчжуры откажутся от власти[112].
Эти слова Сунь Ятсен произносил чрезвычайно неохотно, он даже пытался помешать Юань Шикаю занять президентское кресло. Поскольку Юань Шикай мог вступить в должность лишь в случае успеха мирных переговоров, Сунь Ятсен добивался того, чтобы республиканцы прекратили переговоры и продолжили борьбу. Представители провинций и большинство лидеров республиканского лагеря возражали. Один человек в открытую спросил Сунь Ятсена: «Почему вы не хотите мирных переговоров? Потому что не желаете оставлять президентский пост?»[113]
Тайно связавшись с японцами, Сунь Ятсен запросил у них 15 миллионов юаней, чтобы с помощью армии возобновить сопротивление[114]. Взамен он пообещал Японии «передать в аренду» Маньчжурию, как только маньчжурское правительство будет свергнуто. Сунь Ятсен знал, что Япония мечтает заполучить эту богатую часть Китая, по площади превосходящую Францию и Англию вместе взятые. Однако Япония отклонила его предложение.
Двенадцатого февраля 1912 года император маньчжурской династии отрекся от престола, и власть перешла к республиканцам. На следующий день, 13 февраля, Сунь Ятсен подал в отставку. Он пытался навязать свое «условие», требуя, чтобы Нанкин, который удерживал под контролем «крестный отец» Чэнь, объявили столицей и Юань Шикай занял свой пост именно там. Сунь Ятсен рассчитывал, что при неограниченной власти в городе «крестного отца» ему удастся помешать вступлению Юань Шикая в должность. Делегаты отвергли это «условие» и проголосовали за прежнюю столицу – Пекин. Сунь Ятсен вспылил и «приказал» провести еще одно голосование, пригрозив, что отправит армию, дабы «препроводить» Юань Шикая из Пекина в Нанкин. Делегаты отказались менять свое решение, к тому же никакой армии у Сунь Ятсена не было. Сунь Ятсен покинул свой пост[115]. Десятого марта в Пекине Юань Шикай принес присягу как временный президент Китайской Республики. Сунь Ятсен пробыл на этом посту чуть больше сорока дней.
В апреле 1912 года Сунь Ятсен вернулся в Шанхай, чтобы испробовать другие способы сместить Юань Шикая с занимаемой должности. Одним из центров притяжения в Шанхае были местные сеттльменты[116] – территории, подчинявшиеся не китайским, а западным законам. Готовясь к битве за власть, Сунь Ятсен предпочитал оставаться недосягаемым для противника. Кроме того, европеизированный Шанхай очень нравился Сунь Ятсену, ведь б
В Шанхае бывший временный президент встретил Чарли Суна – они не виделись почти двадцать лет. Чарли, который на протяжении длительного времени проявлял по отношению к Сунь Ятсену невероятную щедрость, с радостью пригласил его в гости. Он считал Сунь Ятсена достойнейшим человеком в Китае и был возмущен тем, что его заставили освободить пост временного президента, так как занявший эту должность Юань Шикай до последней минуты оставался в лагере маньчжуров. С точки зрения Чарли, Юань Шикай был беспринципным оппортунистом. Свой штаб Сунь Ятсен устроил в доме своего товарища. В то время две дочери Чарли – девятнадцатилетняя Цинлин и четырнадцатилетняя Мэйлин – еще находились в Америке; дома жила только двадцатитрехлетняя Айлин. Ей не терпелось хоть что-нибудь сделать для своего кумира, и она вызвалась поработать у Сунь Ятсена помощницей со знанием английского языка.
Попав в гущу политических событий, Айлин изменилась: она расцвела и превратилась в миловидную и обаятельную девушку, от прежней замкнутости не осталось и следа. Ее нельзя было назвать красавицей, но она постройнела и излучала оптимизм. Теперь она вела себя не только деятельно, но и с почтительной кротостью – вероятно, осознавая, что находится среди влиятельных людей, которые вершат великие дела. На гостей Айлин производила приятное впечатление. Джон Клайн, президент основанного методистами Сучжоуского университета, приехал, чтобы пригласить Сунь Ятсена выступить перед студентами. Айлин сразу привлекла его внимание. Рассказ мистера Клайна об их знакомстве дает определенное представление о том, как жил Сунь Ятсен в доме Чарли:
«Сначала, у входной двери, меня встретил личный рикша-кули Чарли Суна. Это был наружный охранник. Если бы он не узнал меня, дальше меня бы не пропустили. После него – еще один охранник, стоявший на посту у лестницы. На втором этаже секретарь остановил меня у двери рабочего кабинета, вошел туда сам и вышел вместе с Алин [Айлин]. Теперь меня сопровождала Алин. Сун и Сунь проводили важное совещание с лидерами партии. Но Алин очень любезно приняла меня, выяснила, зачем я приехал, пообещала, что все устроит, и сдержала обещание. На редкость смышленая и исполнительная юная леди эта Алин. Она непременно добьется многого»[117].
Поделиться книгой: