Звучат лишь письмена

Заместитель председателя Географического общества А. В. Григорьев извещал П. К. Козлова о результатах первого знакомства специалистов с материалами, добытыми в Хара-Хото. По мнению профессоров университета и научных сотрудников Азиатского музея Академии наук, Хара-Хото является давно пропавшей столицей тангутского царства Си Ся, существовавшего в XI–XIV веках. 15 октября 1908 года на заседании Географического общества с докладами о находках из Хара-Хото выступили специалист по буддизму академик С. Ф. Ольденбург, китаевед А. И. Иванов и монголовед В. Л. Котвич. Они доложили, что найденные экспедицией бумажные ассигнации относятся к 1264–1295 годам, находки буддийских икон проливают свет на историю буддийского искусства в XII–XIII веках, а извлеченные из развалин рукописи, помимо китайского языка, написаны «на языке неведомом, по крайней мере прочесть их никто не умеет, хотя образцы письма и известны». В заключение А. В. Григорьев писал: «Ввиду важности совершенного открытия, Совет Географического общества уполномочил меня предложить Вам не углубляться в Сычуань, а вместо этого возвратиться в пустыню Гоби и дополнить исследование недр мертвого города. Не жалейте ни сил, ни времени, ни средств на дальнейшие раскопки».

Пришлось отказаться от поездки в Сычуань, в верховья великой Янцзы. Козлов принимает решение вместо предполагавшегося отдыха потратить два зимних месяца на изучение области восточного Тибета — Амдо, а затем, ранней весной двинуться в обратный путь к Хара-Хото.

Субурган славы

В конце мая 1909 года, завершив исследования в Амдо и проделав огромный путь на север, караван П. К. Козлова вновь увидел вдали знакомые очертания стен и башен Хара-Хото. Экспедиция встала лагерем в северо-западном углу города. Мертвый город снова ожил.

Из письма П. К. Козлова секретарю Географического общества Л Л. Достоевскому:

«Хара-Хото, 29 мая 1909 года.

Милостивый государь Андрей Андреевич?

Двадцать второго мая (1909 г.) экспедиция прибыла в Хара-Хото и расположилась бивуаком внутри его исторических стен, на интересных развалинах. В наше годичное отсутствие из древнего города в него никто не заглядывал: его развалины выглядели в том же положении, в каком мы их оставили. Нетронутыми оказались и те предметы, извлеченные нами из-под обломков или мусора, которые мы оставили как ненужные.

Как и в первое пребывание, так и теперь, с приходом экспедиции Хара-Хото ожил: задвигались люди, застучали инструменты, по сухому воздуху полетела пыль.

За истекшую неделю нам удалось пополнить прежние, уже отправленные в Географическое общество археологические сборы. И в этот раз мы добыли и продолжаем добывать и письмена, между прочим и арабские, и денежные знаки и предметы культа и проч. На одном из выступов северной части крепостной стены мы натолкнулись на интересный храмик с глиняными, выкрашенными бурханами против входа и любопытными на стене картинами, к сожалению, картины приклеены к глине и воспользоваться ими не представляется возможным.

Не только мои спутники, но даже и туземцы прониклись интересом к раскопкам. Мы только и говорим о Хара-Хото: вечером о том, что найдено в течение истекшего дня, утром, что предстоит найти…

Время бежит быстро. После вечернего метеорологического наблюдения, которое проводится в 9 часов, мы быстро засыпаем. Просыпаемся чуть не с зарею и в сравнительной прохладе ведем свои работы. Днем отдыхаем, а то и пуще томимся от изнурительного жара, так как в тени воздух нагревается до 37° с лишком, а земная поверхность накаляется солнцем свыше 60 °C. Пыль или песок, поднимаемые горячим воздухом, положительно изнуряют. Но зато по утрам и вечерам мы дышим легко и свободно, чувствуя себя еще способными продолжать дальнейшие, дополнительные работы в Хара-Хото».

_{Субурган до раскопок}

_{Субурган после раскопок}

Раскопки шли полным ходом. Однако ничего нового и интересного не попадалось. Поэтому, пока большая партия монголов-торгоутов, нанятая П. К. Козловым для раскопок, продолжала работу в стенах Хара-Хото, Петр Кузьмич направил своих людей для обследования окрестностей мертвого города. Было решено вскрыть большой субурган высотой до 10 метров, состоявший из пьедестала, середины и конического полуразрушенного верха, попорченного то ли временем, то ли охотниками за сокровищами. Субурган стоял метрах в 400 от западной стены города, на правом берегу сухого русла.

Ранним утром 30 мая начались раскопки субургана.

Из дневника П. К. Козлова.

«30 мая. Обойдя работавших монголов, я отправился к моим спутникам, которые исследовали один из самых крупных субурганов, отстоящих на запад от города в 200 саженях. Исследование показало, что он богат бурханами и китайскими письменами, которых к 9 часам утра столько нанесли на бивуак, что я тотчас же пошел к ним, сортируя, очищая от излишней пыли и приготовляя к упаковке. Подобно тому как в субургане прошлогоднем, в этом были всевозможные книги, тетради, свитки, иконопись. Попался очень старинный мандал[23]. Надо полагать, что крыша часовни обрушилась и повалила бурханы или же они с самого начала были так брошены, куда бросали и книги, и свитки, и иконопись…»

Начиная с 30 мая раскопки субургана продолжались в течение девяти дней и были закончены 7 июня. Этот субурган, названный позднее «знаменитым», подарил экспедиции целую библиотеку книг на тангутской и китайском языках, много икон, буддийских скульптур и предметов буддийского культа. Книги большими пачками в огромном брезенте сносили к лагерю, где их очищали от пыли и сортировали. Работы напоминали разбор и приведение в порядок древней библиотеки, чьей-то недоброй рукой сваленной в одну кучу и смешанной с песком и грязью. Свежестью и великолепием поражали буддийские иконы, сохранившие всю живейшую гамму красок и свидетельствовавшие о мастерстве неизвестных художников. К сожалению, многое гибло тут же, на глазах. «Когда мы раскрыли эти образа, — вспоминал позднее Петр Кузьмич, — перед нами предстали дивные изображения сидящих фигур, утопавших в нежно-голубом и нежно-розовом сиянии. От буддийских святынь веяло чем-то живым, выразительным, целым, мы долго не могли оторваться от созерцания их, так неподражаемо хороши они были… Но стоило только поднять одну из сторон того или другого полотна, как большая часть краски тотчас отделялась, а вместе с нею, как легкий призрак, исчезало все обаяние, и от прежней красоты оставалось лишь слабое воспоминание…» Находок было так много, что их изобилие поражало.

Из дневника П. К. Козлова.

«2 июня. Сегодня я прогуливался к субургану посмотреть, много ли осталось в нем археологического добра, и пришел к выводу, что мои ребята справедливы, заметив, что взята только лишь половина. В верхней части ступы все очищено, кругом сложены, сидя, круглые деревянные, глиняные бурханы, а в середине книги, письмена, письмена, книги — большие, малые, в переплетах или папках, тетрадями или свитками и проч.

5 июня. У нас работа с раннего утра — наконец, доставляются последние книги, последние рукописи.

6 июня. Пишу и любуюсь всеми теми изящными головками бурханов. Некоторые из лиц так художественно исполнены, что стоят и смотрят, словно живые… По лицам видно, что у художников, скульпторов было чутье к классической красоте. Все бы взял, да не имею возможности…»

7 июня раскопки субургана были завершены. Оказалось, что в основании его, в центре возвышенной площадки, размером приблизительно полтора на два метра, был воткнут деревянный шест, вокруг восседали статуи буддийских божеств, «лицами внутрь, наподобие лам, отправляющих богослужение перед большими рукописными листами письма Си-Ся, сотнями наложенными один на другой…»

В субургане было захоронено какое-то важное духовное лицо, «костяк которого покоился в сидячем положении несколько выше пьедестала, у северной стены надгробия».

Возникла проблема: как доставить все эти богатства в Петербург? Козлов отправил своих людей в окрестные стойбища монголов, чтобы закупить у них все, что годилось для упаковки и перевозки книг, икон, скульптуры. К вечеру 15 июня все приготовления к отъезду были закончены.

Петр Кузьмич вышел из палатки. После дневной жары воздух казался особенно прохладным и свежим. Быстро надвигалась ночь. В мягком, неверном свете сумерек причудливо колыхались очертания крепостных стен и субурганов. Было тихо-тихо. Тихо до жути. Лагерь спал. Козлов пошел назад, к своей палатке. Песок громко скрипел под ногами. «Итак, завтра в дорогу, на Эдзин-Гол, — подумал он. — Прощай приятель, «древний старец», прощай, Хара-Хото. Мне суждено связать с тобою свое имя, мне посчастливилось вызвать тебя к новой загробной жизни. Скоро история твоя, твоя тайна будет открыта. Счастье вручило мне дорогой субурган…». И уже в палатке, засыпая, он решил: надо будет сделать все возможное, чтобы и Географическое общество и Академия наук достойным образом обработали и издали материалы Хара-Хото…

Осенью 1909 года путешественники благополучно возвратились на родину. Привезенные из Хара-Хото рукописи, памятники искусства и материальной культуры взволновали ученых России и зарубежных стран. Кроме незначительной по объему надписи на воротах Цзюйюнгуаиь, памятной надписи из Лянчжоу и нескольких книг «Лотосовой сутры» наука располагала теперь громадной библиотекой книг на тангутской языке, насчитывающей несколько тысяч томов. Живопись и скульптура Хара-Хото обещали открыть новую, неведомую до сих пор страницу в истории буддийского искусства Центральной Азии. Тайна письма, само существование которого оспаривалось еще полсотни лет назад, теперь неминуемо должна быть разгадана.

Выставка наиболее ценных находок из Хара-Хото была устроена в Географическом обществе в конце 1909 года. Привезенные из глубин Азии материалы ожили, чтобы раскрыть тайну мертвого, заброшенного Хара-Хото, и секреты необычайного тангутского письма, и самую историю забытого тангутского государства. За ветхими книгами и поблекшими иконами скрывалась неведомая жизнь, полная неизвестных миру радостей и страданий, побед и поражений. Это была такая страница истории человечества, которую следовало еще прочесть.

Имя П. К. Козлова стало известно всему миру и было отныне навеки связано с Хара-Хото. Петр Кузьмич великолепно понимал, что своим открытием он обязан самоотверженной работе всех членов экспедиции. Поэтому по возвращении он писал в рапорте: «Но если мне и выпало счастье благополучно совершить новую экспедицию в Центральную Азию, то успех ее в значительной степени приписывается смелости, энергии и беззаветной преданности своему делу моих спутников… Отчужденные на целые годы от своей родины, от всего близкого и дорогого, мои спутники свято исполнили свой долг и вели себя поистине героями».

Горячо поздравлял Петра Кузьмича Козлова и Григорий Николаевич Потанин, первым поведавший миру о таинственном городе пустыни.

21 сентября 1945 года в Иркутске состоялось торжественное заседание в честь 80-летнего юбилея Потанина. На этом юбилее, обращаясь к Григорию Николаевичу, Козлов говорил: «Сегодняшний день — праздник для всей Сибири, для всего широкомыслящего человечества, Для всех нас — географов, которым Григорий Николаевич дал свои драгоценные печатные труды, в коих исследователи Азии найдут руководящие нити, как я нашел к открытию обогатившего науку мертвого города Хара-Хото.

Маститый старец, научи нас сохранить, как сохранил ты величие твоей души, обаяние, облегчающее тяжесть жизненного пути и приводящее человечество к более современному типу человека, человека — всею душою любящего свою родину и свой народ».

Таким человеком был и сам Петр Кузьмич Козлов, неутомимый и страстный исследователь-патриот, так много сделавший для развития дорогой его сердцу русской науки.

О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЮТ КИТАЙСКИЕ ЛЕТОПИСИ

История — не только

войны.

Изобретенья и труды.

Она —

и запахи,

и звоны,

и трепет веток и травы…

Она и в том, как

обнимают,

Как пьют, смеются и

поют…

Е. Евтушенко.

Труд отца Иакинфа

Так кто же были те таинственные жители города пустыни, которые оставили неизвестные письмена, такую богатую коллекцию рукописей и старопечатных книг?

Еще после первых находок памятников тангутского письма Девериа и Бушель обращались к единственному источнику, способному ответить на этот вопрос, — к древним китайским книгам.

Когда весть об открытии экспедицией II. К. Козлова-мертвого города Хара-Хото изумила мир, а ценная библиотека, извлеченная из «знаменитого» субургана, была доставлена в новое серое здание Географического общества, история тангутов оказалась в центре внимания русских китаеведов. Ведь именно русская наука уже давно располагала важными сведениями об этом исчезнувшем народе.

…3 февраля 1830 года собралось очередное заседание Отделения наук исторических, филологических и политических Императорской Академии наук в Петербурге. Докладывал адъюнкт Академии Исаак (он же Яков Иванович) Шмит.

Сын разорившегося амстердамского купца, служащий русской торговой фирмы на Востоке, Шмит благодаря своим исключительным способностям стал членом Российской Академии наук, одним из зачинателей европейской монголистики, крупнейшим для своего времени специалистом по Тибету.

Яков Иванович докладывал об очередном блестящем успехе русской науки — переводе китайских исторических сведений по истории Тибета и Тангутов, выполненном известным китаеведом Никитой Яковлевичем Бичуриным. Никита Яковлевич Бичурин (отец которого, чуваш, был дьячком захудалого прихода одной из деревень Поволжья), ставший в монашестве отцом Иакинфом, возглавлял одну из русских духовных миссий в Пекине и был прекрасным знатоком китайского языка и литературы. Поэтому все собравшиеся с особым интересом ожидали сообщения о его новом труде.

— Милостивые государи!

На дворе свирепствовал мороз, и в зале заседаний было жарко натоплено. Шмит быстро перебрал листки доклада, посмотрел в окно. Через Неву переправлялся обоз с дровами, над лошадями курился сизый пар…

— Давно знали, что богатые летописи китайцев содержат в себе много материалов по истории Тибета. Несмотря на то, доселе никто не пытался собрать сии материалы, как и вообще новейшие синологи не столько, по-видимому, заботятся о собрании новых жатв на поле китайской исторической литературы, сколько о том, чтобы, шествуя по проложенной достойными их предшественниками стезе, поверять их погрешности, а подчас и присовокуплять к старым грехам новые. Отец Иакинф приобрел немаловажную заслугу пополнением вышеозначенного промежутка. Представленная им рукопись содержит хронологически расположенный перевод всего, что сообщают нам китайские летописи до 13-го века о Тибете и Тангуте. Мы обязаны сему достойному священнику, одному из немногих членов Пекинской миссии, употребивших свое время на приобретение полезных сведений, многими прекрасными плодами его досуга в столице Китайской империи и снисканного им там основательного познания китайской словесности…

Шмит снова посмотрел в окно. Дровяной обоз уже перебрался на другой берег Невы. Лошади с трудом тянули возы на подъеме.

— Сочинение разделяется на две части…

Яков Иванович приступил к ознакомлению собравшихся с трудом отца Иакинфа. Постепенно иссякала заготовленная стопка листов. Вот и последний. Вывод.

— Издание оной рукописи в свет конечно принесет честь Академии: ибо хотя она, за исключением некоторых пояснительных замечаний, есть только перевод, но в сем-то и заключается ее достоинство, ибо простое изложение событий из самых источников при нынешнем состоянии восточного языкознания должно вменить в большую заслугу, нежели умствования, на одних предположениях основанные. Отец Иакинф, дополнив сим трудом своим оставленный Дегинем[24] промежуток, сделался достойным его состязателем, между тем как преемник Дегиня во Франции[25], уклонясь от стези учености, предпочитает заниматься переводом китайских романов. Мы можем радоваться, что этот труд совершен русским!

Он вытер платком выступивший на лице пот и сошел с кафедры. Собрание единодушно приняло решение об издании рекомендованного Академии Я. Шмитом перевода Бичурина…

Теперь, через сто с лишним лет, мы уже гораздо больше знаем о прошлом тангутов. Но и до сих пор книга Н. Я. Бичурина наряду с многими другими его трудами прочно входит в золотой фонд русской науки.

Однако о чем же все-таки рассказывают китайские летописи?

Изгнанники

Лошен плотно притворил дверь, закрыл окно шелковой занавеской. Никто не должен знать, чем сейчас занят правитель Кочжоу[26], передового поста Тан[27] в верховьях Желтой реки.

С тех пор как в 629 году дансянский старшина Сифын Булай подчинился Китаю и был милостиво принят самим государем, двор постоянно требовал от пограничных чиновников все новых и новых сведений о дансянах. А теперь тем более. Дансяны могут стать союзниками сяньбийцев[28] Тугухунь, с которыми великая Тан вступила в борьбу за земли Кукунора.

На мягкую желтоватую бумагу из-под кисти Лошена ложились четкие, красивые иероглифы. Он хоть и не китаец по происхождению, но каллиграф отличный.

«Государю Великой Тан. Правитель Кочжоу Цзюце Лошен почтительно докладывает:

О дансянах мне известно следующее. Живут в горных ущельях и долинах к югу от Желтой реки. Отважны и дерзки. Образ жизни ведут оседлый, строят глинобитные дома, которые покрывают полостями из войлоков. Занимаются скотоводством. Одеваются зимой в шубы, а летом в платья из шерстяной ткани. У них каждый род имеет свою фамилию. Все рода самостоятельны и не зависят друг от друга.

Дансяны воинственны. Часто нападают на своих соседей. Очень мстительны. Пока враг не обезглавлен, мстящий ходит босой, с распущенными, спутанными волосами и лицом, вымазанным грязью. Питается одной травой. Отрешается от обычной жизни до тех пор, пока не отомстит.

Крайне сожалеют об умерших в молодости. Стариков не оплакивают. Трупы умерших сжигают, называя это «огненным погребением».

Письменности не имеют, а счет времени ведут по смене трав и листьев на деревьях.

Женятся на своих мачехах, тетках, старших невестках. Вообще очень распутны…»

Лошен немного подумал и приписал: «Но женщин одной с ними фамилии в жены не берут…». Он отложил кисть. Хватит на сегодня. Завтра у него свидание с Тоба Чи-цы, одним из влиятельнейших дансянских старшин. Вот если бы удалось уговорить его подчиниться Тан. Император щедро награждает усердных и преданных сановников.

Лошен бережно свернул начатое письмо в трубочку, перевязал шелковой ниткой и, убедившись, что никто за ним не подсматривает, спрятал его в шкатулку, под замок.

Лошен снова взялся за кисть только через неделю. На этот раз он был зол. Кисть подрагивала в его руке, и знаки получались уже не такими ровными и красивыми.

Свидание Лошена и Тоба Чи-цы состоялось в большом дансянском селении. Время было самое удачное. У дансянов наступил великий праздник. На просторной площади сооружен огромный земляной алтарь. Площадь, примыкающие к ней улицы, склоны соседних гор полны народа. На праздник приехали дансяны из самых дальних селений. Ведь такое празднество бывает только раз в три года.

Лошен и его свита среди почетных гостей, вблизи алтаря. Тревожно мычат жертвенные быки, блеют связанные бараны. Все готово для жертвоприношения Великому Небу и духам-небожителям, покровителям и защитникам дансянов. Вот показался и сам «сы» — верховный жрец.

К нему подводят самого крупного и жирного быка. Сверкнул нож — и свежая кровь обагрила рыхлую, влажную землю алтаря. Радостный вопль толпы гулким эхом отозвался в горах. Помощники верховного жреца начали быстро разделывать тушу быка. Понесли мясо к жертвенному костру. Запах свежей крови и жареного мяса, сдобренного вином, делает богов более благосклонными.

Лошен понимал, что о деловом разговоре сегодня не может быть и речи. Как только пролилась на алтарь кровь последнего барана, раздались звонкие удары глиняного барабана фоу, нежные звуки лютни. На площадь выносили огромные кувшины с вином. Началось всеобщее ликование…

Лошен пытливо вглядывался в непроницаемое лицо Чи-цы. Он еще вчера заметил, как тепло принимал Тоба Чи-цы послов государя Тугухунь. Теперь же, лишь начав деловой разговор, он понял, что уговорить Чи-цы подчиниться Китаю не удастся.

— Государь великой Тан обещает тебе должность правителя всех дансянских земель, богатые подарки и защиту от врагов!

— Прости, Лошен, но я союзник тугухуньской державы. Ты же знаешь, дансяны не предают своих друзей!

— Чи-цы, ты рискуешь потерять то, что имеешь. Войска Тан начали большое наступление на Тугухунь. Одумайся, пока не поздно. Лучше поехать в императорскую столицу почетным гостем в богатой колеснице, чем пленником в клетке.

— Ты мне угрожаешь, Лошен? Я знаю, что государь великой Тан очень силен. Но государь Тугухунь считает меня своим преданнейшим другом. И я не признаю никого другого.

— Не дерзи, поберегись, Чи-цы!

— Не гневи меня, Лошен! Лучше быстрей уходи отсюда. Иначе ты вынудишь меня обагрить кровью мой меч!

Лошен до сих пор не может пережить позора. Его, правителя Кочжоу, какой-то старшина выгнал, как мальчишку. Потому-то и дрожит сегодня кисть в его руке.

Ответ двора был краток и ясен: «Действуй силой и, подкупом». Началась война. Войска Лошена нанесли дансянам ряд поражений. А его — лазутчики золотом и лестью склонили к подчинению Тан Тоба Сы-тоу — родственника Тоба Чи-цы, а затем и других старшин. Чины тоже не осталось ничего другого, как перейти в китайское подданство. Владения дансянов были разделены на 32 области, а правителем этих областей назначен Тоба Чи-цы (640 год.)

А через двадцать лет на дансянов обрушилась новая беда. На далеком западе, в районе современной Лхасы, возникло могучее тибетское государство Туфань. Тибетские государи стали совершать далекие походы. Покорились тибетцам и некоторые дансянские племена. Тогда-то наиболее могущественные дансянские старшины во главе с самым сильным родом Тоба решили покинуть родные места и переселиться на границы китайских владений.

Китайский двор династии Тан не отказался приобрести лишнего союзника в борьбе с могучей тибетской державой. Переговоры между дансянскими старшинами и. представителями китайского двора завершились успешно. Началось великое переселение дансянских племен на северо-восток. Уже во второй половине VIII века большая их группа осела в излучине Хуанхэ. Горные массивы, степи и полупустыни южной окраины Ордоса стали их второй родиной. Именно тогда обитавшие к северу тюркские племена называли своих новых соседей «тангутами». Под этим именем они и известны до сих пор. Тибетцы называли тангутов «миняг», а тангуты, как это позднее было установлено А. И. Ивановым, именовали себя, «ми» или «минья».

Вторая родина

Вторая родина пришлась переселенцам по вкусу. Часть их вела кочевое скотоводческое хозяйство, часть стала заниматься земледелием. Тангутские старшины ловко использовали вражду танского Китая с Тибетом и тем; еще больше упрочили свою власть. Они выгодно торговали скотом и солью, которой изобиловали ордосские озера, и быстро богатели. Одновременно их военные отряды, не стесняясь, грабили пограничные районы Китая. Танские императоры ублажали старшин чинами и щедрыми подарками, только бы они не беспокоили границы.

Когда в конце IX века в Китае вспыхнуло мощное народное восстание под руководством Хуан Чао, тангутские старшины помогли правительственным войскам подавить его. За это глава их правящего дома Тоба получил княжеский титул и полную власть над всем Ордосом. В то же время в среде самих тангутов все более и более происходило расслоение на богатых и бедных. Пользуясь богатством и властью, старшины подчиняли своих соплеменников и заставляли работать на себя. Наряду с попавшими в зависимость тангутами в хозяйствах старшин работали рабы — оказавшиеся в плену китайцы, тибетцы, тюрки, уйгуры. Старые родовые коллективы стали в руках старшин удобным средством закабаления своих сородичей. В тангутском обществе появились эксплуататоры и эксплуатируемые, появились враждебные классы. Пользуясь гибелью династии Тан и междоусобицами в; Китае, правящий дом Тоба все больше округлял свои владения и правил фактически самостоятельно, лишь внешне признавая зависимость от китайского двора. Тангутские старшины ждали только удобного случая, чтобы порвать с ним. На занимаемой ими территории тангуты составляли абсолютное большинство населения. Если верить переписи середины X века, — а у нас нет оснований не верить ей, — в центре их владений, округе Сячжоу, проживало тангутских семей 19 290, а китайских только 2096. Итак, налицо были все предпосылки для возникновения самостоятельного тангутского государства.

«Носящие одежды из кож и шерсти

призваны властвовать»

Далеко в песках Ордоса затерялось озеро Дацзинцэ. Озеро окружают топкие солончаки и густые заросли камыша.

Сегодня здесь тихо. Так тихо, что слышно, как в зарослях пробирается камышовый кот. По твердой, растрескавшейся на солнце и пропитанной солью корке ила скачут трясогузки. Тишина.