Мир под напряжением. История электричества: опасности для здоровья, о которых мы ничего не знали

Он говорил о «ферментах окисления» – цитохромах в наших клетках – и, опять-таки, задавался вопросом, как превалирующая модель вообще может быть верной. Как геометрически расставляется целая серия крупных белковых молекул, чтобы электроны переходили от одной молекулы к другой в точной последовательности? «Если бы мы даже смогли разработать такую структуру, – говорил он, – все равно остается совершенно непонятным, как энергия, высвобожденная передачей электрона от одного вещества к другому, то есть от одного атома к другому, может делать что-то полезное».

Сент-Дьёрдьи предположил, что организмы живы потому, что из тысяч молекул формируются целые системы с общим уровнем энергии – примерно такие же, как физики описывают в кристаллах. Электронам необязательно передаваться непосредственно от одной молекулы к другой, говорил он; вместо того чтобы быть привязанными только к одному или двум атомам, электроны мобильны, принадлежат всей системе целиком и передают энергию и информацию на большие расстояния. Иными словами, жизнь – это не бильярдные шарики, а жидкие кристаллы и полупроводники.

Главный грех Сент-Дьёрдьи – не в том, что он был неправ. Он не был неправ. Но он не осознавал всей застарелой враждебности вокруг. Электричество и жизнь уже довольно давно были оторваны друг от друга; промышленная революция вот уже полтораста лет неслась вперед на всех парах. Миллионы миль электрических проводов обвили Землю, выдыхая электрические поля, пронизывающие всех живых существ. Тысячи радиостанций пропитали сам воздух электромагнитными осцилляциями, от которых невозможно скрыться. Нельзя было позволить, чтобы они влияли на кожу и кости, нервы и мышцы. Называть белки полупроводниками было запрещено. Угроза промышленности, экономике и современной культуре будет слишком высока.

Так что биохимики продолжали думать о белках, липидах и ДНК как о маленьких шариках, плавающих в водном растворе и случайно сталкивающихся друг с другом. Они даже нервную систему представляли себе подобным образом. Им все же приходилось признавать квантовую теорию, когда их заставляли, но лишь в ограниченных рамках. Биологическим молекулам по-прежнему было позволено взаимодействовать только с непосредственными соседями, а не на расстоянии. Признавать современную физику разрешалось только по чуть-чуть, словно проделывая маленькую дырочку в плотине, через которую по капельке сочатся знания, и укрепляя тем временем основную структуру, чтобы ее не снесло наводнением.

Старым знаниям о химических связях и ферментах в водном растворе теперь приходится сосуществовать с новыми моделями дыхательной цепи переноса электронов. Их пришлось выдумать, чтобы объяснить явления, которые имеют важнейшее значение для жизни: фотосинтез и дыхание. Крупным порфиринсодержащим белковым молекулам больше не нужно было двигаться и физически взаимодействовать друг с другом, чтобы происходило что-то полезное. Теперь они могли оставаться на месте, а между ними передвигались туда-сюда только электроны. Биохимия становилась куда более живой. Но ее путь был еще далек. Ибо даже в новых моделях электроны, словно мальчики-посыльные, были ограничены передвижением лишь между одной белковой молекулой и ее соседкой. Они могли, так сказать, перейти через улицу, но не уйти по большаку в далекий город. Организмы по-прежнему изображали, по сути, как мешки с водой, содержащей очень сложные химические растворы.

Законы химии объяснили много в процессах обмена веществ, электрон-транспортные цепи объяснили еще больше, но организующего принципа найти так и не удалось. Слоны вырастают из крохотных зародышей, которые появляются из единственной безмозглой клетки. Саламандры идеально восстанавливают потерянные конечности. Когда мы получаем порез или перелом, клетки и органы нашего организма мобилизуются и координируют свои действия, чтобы восстановить поврежденные ткани. Как передается эта информация? Как, цитируя Сент-Дьёрдьи, белковые молекулы «живут»?

Несмотря на ужасный грех Сент-Дьёрдьи, его предсказания сбылись. Молекулы в клетках не дрейфуют случайным образом, чтобы столкнуться друг с дружкой. Большинство из них прикреплены к мембранам. Вода внутри клеток тщательно структурирована и не похожа на свободно текущую жидкость, которая плескается в стакане, прежде чем вы ее выпьете. Пьезоэлектричество, свойство кристаллов, которое делает их полезными для производства электронной техники, которое преобразует механический стресс в электрическое напряжение, и наоборот, обнаружили в целлюлозе, коллагене, кератине, костях, шерсти, дереве, сухожилиях, стенках кровеносных сосудов, мышцах, нервах, фибрине, ДНК и у всех типов белков, которые были проверены[238]. Иными словами, электричество жизненно необходимо для биологии – хотя большинство биологов отрицают это вот уже два столетия.

Сент-Дьёрдьи был не первым, кто бросил вызов общепринятому мышлению. Уже в 1908 г. Отто Леманн, заметив близкое сходство между формами известных жидких кристаллов и многих биологических структур, предположил, что жидкокристаллическое состояние является самой основой жизни. Жидкие кристаллы, как и организмы, умеют вырастать из семян, восстанавливать раны, поглощать другие вещества или другие кристаллы, страдают от отравления, формируют мембраны, сферы, палочки, ленты и спиральные структуры, делятся, «спариваются» с другими формами и дают «потомство», имеющее характеристики обоих родителей, преобразуют химическую энергию в механическое движение.

После дерзкой будапештской лекции Сент-Дьёрдьи его идеи стали разрабатывать и другие. В 1949 г. голландский ученый Э. Кац объяснил, как электроны могут проходить через полупроводящий кристалл хлорофилла во время фотосинтеза. В 1955 г. Джеймс Бассэм и Мелвин Кальвин, работавшие на Комиссию США по атомной энергии, развили его теорию. В 1956 г. Уильям Арнольд в Национальной лаборатории «Оук-Ридж» экспериментально подтвердил, что высушенные хлоропласты – частицы зеленых растений, содержащие хлорофилл, – имеют многие свойства полупроводников. В 1959 г. Дэниэл Или из Ноттингемского университета доказал, что высушенные белки, аминокислоты и порфирины в самом деле являются полупроводниками. В 1962 г. Родерик Клейтон, еще один сотрудник «Оук-Риджа», обнаружил, что фотосинтетические ткани живых растений ведут себя как полупроводники. В 1970 г. Алан Адлер из Института Новой Англии показал, что тонкие пленки из порфиринов ведут себя точно так же. В 1970-х гг. биохимик Фримен Коуп из Центра разработки военно-морской авиации США в Уорминстере, штат Пенсильвания, подчеркнул важность физики твердого тела для истинного понимания биологии, как и биолог Аллан Фрей, в то время самый активный американский исследователь воздействия микроволновой радиации на нервную систему. Лин Вэй, профессор электротехники в Университете Ватерлоо (Онтарио), заявил, что нервный аксон – это линия электропередачи, а его мембрана – ионный транзистор. Он сказал, что эквивалентные схемы «можно найти в любой современной книге по электронной технике», а «поведение нерва легко предсказать посредством полупроводниковой физики». Когда он сам так поступил, его уравнения предсказали некоторые свойства нервов, которые были – и остаются – загадкой для физиологов.

В 1979 г. молодой профессор биоэлектроники из Эдинбургского университета опубликовал книгу Dielectric and Electronic Properties of Biological Materials («Диэлектрические и электронные свойства биологических материалов»). Ранние работы Или и Арнольда раскритиковали, потому что замеренная ими энергия активации – количество энергии, необходимое для того, чтобы заставить белки проводить электричество, – оказалась с виду слишком большой. В живых организмах якобы недостаточно энергии, чтобы перевести электроны в зону проводимости. Белки, может быть, и проводят электричество в лаборатории, утверждали критики, но вот в реальном мире такого не бывает. Или и Арнольд, впрочем, проводили всю свою работу на высушенных белках, а не на живых. Молодой профессор Рональд Петиг указал на очевидную вещь: вода необходима для жизни, и проводимость белков возрастает, если добавить к ним воды. Собственно, исследования показали, что достаточно добавить всего 7,5 % воды, чтобы повысить проводимость многих белков в 10 000 раз, а то и больше! Вода, предположил он, – это донор электронов, она служит своеобразным «допингом» для белков, превращая их в хорошие полупроводники.

Роль воды в электрических структурах живых организмов отмечали и другие. Физиолог Гилберт Линг, поняв, что вода в клетках является гелем, а не жидкостью, разработал свою теорию электронной природы клеток в 1962 г. Позже исследованиями в этой области занялся Джеральд Поллак, профессор биоинженерии в Вашингтонском университете. Его вдохновила встреча с Лингом на конференции в середине 1980-х гг. Последняя книга Поллака The Fourth Phase of Water: Beyond Solid, Liquid and Vapor («Четвертое состояние воды: не только лед, жидкость и пар») вышла в 2011 г.

Лондонский генетик Хо Мэ Ван, ныне покойная, одела идеи Сент-Дьёрдьи в наряды, хорошо видимые для всех. Она разработала методику с использованием поляризационного микроскопа, который яркими цветами показывал интерференционные узоры, создаваемые жидкокристаллическими структурами, из которых состоят живые существа. Первым животным, которое она поместила под свой микроскоп, был маленький червь – личинка мухи-дрозофилы. «Когда он ползет, он покачивает головой из стороны в сторону, демонстрируя мышцы челюсти – синие и оранжевые полосы на сиреневом фоне», – писала она в 1993 г. в книге The Rainbow and the Worm: The Physics of Organisms («Радуга и червь: физика организмов»). Она и многие другие настойчиво утверждали, что жидкокристаллические свойства наших клеток и тканей не только рассказывают нам об их химии: они рассказывают нам кое-что особенное о самой жизни.

Влодзимеж Седлак, изучавший идеи Сент-Дьёрдьи в Польше, разработал дисциплину биоэлектроники в 1960-х гг. в Католическом университете Люблина. Жизнь, утверждал он, – это не просто набор органических веществ, которые вступают в химические реакции: эти химические реакции координируются с электронными процессами, которые происходят в среде белковых полупроводников. Другие ученые из того же университета продолжают разрабатывать эту дисциплину и поныне, как теоретически, так и экспериментально. Мариан Внук сосредоточился на порфиринах как ключе к эволюции жизни. Он утверждает, что главная функция порфириновых систем – электронная. Йожеф Зон, глава отдела теоретической биологии в этом университете, изучает электронные свойства биологических мембран.

Как ни странно, использование порфиринов в электронных продуктах многое рассказывает о биологии. Добавление тонких пленок порфиринов к коммерческим фотоэлектрическим элементам повышает и напряжение, и ток, и максимальную мощность[239]. Существуют прототипы солнечных батарей, основанных на порфиринах[240], а также порфириновых органических транзисторов[241].

Свойства, благодаря которым порфирины находят применение в электронной технике, – это те же свойства, которые делают нас живыми. Как все знают, играть с огнем опасно: процесс окисления быстро и бурно выделяет огромную энергию. Как же тогда живые организмы используют кислород? Как нам удается дышать и усваивать пищу, не погибая от возгорания? Наш секрет – это сильно пигментированная, флуоресцентная молекула, которая называется порфирин. Сильные пигменты всегда очень эффективно усваивают энергию, а если они флуоресцентные, то они еще являются и хорошими энергетическими передатчиками. Как учил нас Сент-Дьёрдьи в своей книге «Биоэнергетика» (1957), «флуоресценция, таким образом, говорит нам, что молекула способна принимать энергию и не рассеивать ее. Любая молекула должна обладать двумя этими качествами, чтобы работать как передатчик энергии»[242].

Порфирины – более эффективные передатчики энергии, чем любые другие компоненты жизни. Если выражаться технически, то у них малый ионизационный потенциал и высокое сродство к электрону. Соответственно, они способны передавать большое количество энергии быстро и небольшими шагами, по одному низкоэнергетическому электрону за раз. Они даже могут передавать энергию электронным способом от кислорода другим молекулам, а не рассеивать эту энергию в качестве тепла и сжигать ее. Именно поэтому вообще возможно дыхание. На другом конце великого цикла жизни порфирины в растениях впитывают энергию солнечного света и транспортируют электроны, которые перерабатывают двуокись углерода и воду в углеводы и кислород.

Порфирины, нервная система и окружающая среда

Есть еще одно неожиданное место, где можно найти эти молекулы: в нервной системе, органе, по которому текут электроны. Собственно говоря, у млекопитающих центральная нервная система – это единственный орган, который светится красным флуоресцентным цветом порфиринов под ультрафиолетовыми лучами. Эти порфирины тоже выполняют важную базовую функцию жизни. Они, однако, находятся в том месте, где их меньше всего можно ожидать увидеть: не в самих нейронах, клетках, которые переносят сообщения от пяти наших органов чувств к мозгу, а в миелиновых оболочках, которые окружают их, – оболочках, роль которых практически не исследуется учеными и разрушение которых вызывает одну из самых распространенных и наименее изученных неврологических болезней нашего времени – рассеянный склероз. Только в 1970-х гг. хирург-ортопед Роберт Беккер обнаружил, что миелиновые оболочки на самом деле являются линиями электропередачи.

В здоровом состоянии миелиновые оболочки содержат в основном два типа порфиринов – копропорфирин III и протопорфирин, – в пропорции примерно 2:1 в комплексе с цинком. Именно такой состав очень важен. Когда химикаты из окружающей среды отравляют порфириновый путь, избыток порфиринов, связанных с тяжелыми металлами, накапливается и в нервной системе, и в остальном организме. Это нарушает структуру миелиновых оболочек и меняет их проводимость, что, в свою очередь, влияет на возбудимость нервов, которые они окружают. Вся нервная система становится сверхчувствительной к стимулам любого рода, в том числе к электромагнитным полям.

Клетки, окружающие наши нервы, до последнего времени даже особенно не изучались. В XIX в. анатомы, не найдя у них никаких заметных функций, предположили, что они играют лишь «питательную» и «поддерживающую» роль, защищая «настоящие» нервы, которые окружают. Они назвали их глиальными клетками, по греческому слову, означающему «клей». Открытие потенциала действия, который передает сигналы по всем нейронам, и нейротрансмиттеров, химических веществ, которые переносят сигналы от одного нейрона к другому, покончило с дискуссиями. С тех пор глиальные клетки окончательно стали считаться чем-то вроде упаковочного материала. Большинство биологов игнорировали открытие немецкого врача Рудольфа Вирхова, который в 1854 г. обнаружил, что миелин имеет свойства веществ, которые впоследствии будут описаны как жидкие кристаллы. Они не считали это важным.

Беккер, однако, в своих работах 1960-х – 1980-х гг., воплотившихся в книге 1985 г. The Body Electric («Электрическое тело»), обнаружил совсем другую функцию миелинсодержащих клеток, сделав еще один шаг к восстановлению понимания роли электричества в функционировании живых существ.

Начиная свои исследования в 1958 г., Беккер всего лишь искал решения величайшей неразрешенной проблемы ортопедов: несращение переломов. Иногда, несмотря на должный медицинский уход, кости просто отказываются срастаться. Хирурги, считая, что все дело только в химических процессах, просто выскабливали поверхность сломанных костей, разрабатывали сложные пластины и винты, чтобы держать концы костей вместе, и надеялись на лучшее. Когда это не срабатывало, конечности приходилось ампутировать. «Подобный подход казался мне поверхностным, – вспоминал Беккер. – Я сомневался, что мы сможем хоть когда-нибудь понять причины несращения костей, если не будем понимать самого процесса исцеления»[243].

Беккер начал изучать идеи Альберта Сент-Дьёрдьи, предположив, что раз уж белки являются полупроводниками, то кости тоже могут ими быть, и, возможно, именно в потоке электронов лежит секрет сращения переломов. В конце концов, ему удалось доказать, что так оно и есть. Кости состоят не только из коллагена и апатита, как учили его в медицинской школе, в них также содержатся маленькие присадки меди – примерно так же, как в кремниевых компьютерных чипах содержатся небольшие присадки бора или алюминия. Присутствие большего или меньшего количества атомов металла регулирует электропроводность цепи – как в костях, так и в компьютерах. Поняв это, Беккер сконструировал машины, которые подавали очень слабые токи – вплоть до 100 триллионных частей ампера – на сломанные кости, чтобы стимулировать процесс заживления, и добился большого успеха: его устройства стали предшественниками машин, которыми сегодня пользуются хирурги-ортопеды в госпиталях всего мира.

Работы Беккера о нервной системе известны не так хорошо. Как уже говорилось, в работе нейронов ученым удалось до определенной степени разобраться еще в XIX в. Они передают на большой скорости огромное количество информации в мозг и из мозга – в том числе данные об окружающей среде и инструкции для мышц. Они делают это с помощью уже знакомых нам потенциалов действия и нейротрансмиттеров. И, поскольку потенциал действия работает по принципу «всё или ничего», нейронные сигналы действуют в той же двоичной системе, что и современные компьютеры. Но Беккер считал, что этим невозможно объяснить самые важные свойства жизни; должна существовать более медленная, примитивная и чувствительная аналоговая система, которая регулирует рост и исцеление, которую мы унаследовали от более низших форм жизни, – система, которая может быть связана с акупунктурными меридианами китайской медицины, которые западная медицина даже не пыталась понять.

И до Беккера ряд ученых, в том числе Гарольд Секстон Барр из Йеля, Лестер Барт из Колумбийского университета, Элмер Ланд из Техасского университета, Ральф Жерар и Бенджамин Либе из Чикагского университета, Теодор Буллок из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и Уильям Бардж из Университета Иллинойса, измеряли напряжение постоянного тока на поверхности тела живых существ, как растений, так и животных, а также зародышей. Большинство биологов не обращали на это никакого внимания. В конце концов, некоторые постоянные токи, известные как «токи повреждения», были уже хорошо известны, и считалось, что их хорошо понимают. Токи повреждения были открыты Карло Маттеуччи еще в 1830-х гг. Около столетия биологи предполагали, что эти токи – просто бессмысленные помехи, которые создаются ионами, вытекающими из ран. Но когда в 1930-х и 1940-х гг. все больше ученых, пользуясь более совершенной аппаратурой, начали находить напряжение постоянного тока на поверхностях тел всех живых существ, а не только на ранах, некоторые из них задумались, не могут ли эти «токи повреждения» быть немного важнее, чем их учили в школе.

Работы этих ученых показали, что деревья[244] и, возможно, все другие растения обладают электрической поляризацией от листьев (плюс) к корням (минус), а животные похожим образом поляризованы от головы к ступням. У людей между разными частями тела иногда обнаруживался измеримый потенциал до 150 милливольт[245].

Беккер стал первым, кто составил достаточно подробную карту распределения зарядов у животных – ему удалось сделать это с саламандрами в 1960 г. Наибольшее положительное напряжение, обнаружил он, отмечается, если смотреть со спины животного, в центре головы, верхней части позвоночника возле сердца и в пояснично-крестцовом сплетении в нижней части позвоночника, а наибольшее отрицательное напряжение – на четырех ступнях и кончике хвоста. Кроме того, голова бодрствующего животного поляризована от задней части к передней, словно через мозг в одном направлении постоянно течет ток. Однако, когда животному дали анестезию, напряжение сначала стало уменьшаться, а затем, когда животное потеряло сознание, полярность головы изменилась. Это подсказало Беккеру новый способ анестезии, и он действительно замечательно сработал. По крайней мере, для саламандр оказалось достаточно подать электрический ток всего в 30 миллионных частей ампера от передней части головы к задней, чтобы животное тут же потеряло сознание и чувствительность к боли. Когда ток отключали, животные тут же просыпались. Беккер отметил похожую поляризацию от задней к передней части и у бодрствующих людей – и похожую смену полярности во время сна и анестезии[246].

Сам Беккер такого не пробовал, но еще с 1950-х гг. еще более слабые токи использовались психиатрами России, Восточной Европы и азиатских стран бывшего Советского Союза, чтобы погружать людей в сон. При этом способе лечения ток посылают от передней части головы к задней по средней линии, меняя нормальную полярность мозга – точно так же, как Беккер поступал с саламандрами. В первых публикациях, описывающих эту процедуру, применялись короткие импульсы в 10–15 микроампер с частотой 5–25 раз в секунду, так что средний ток составлял лишь около 30 миллиардных частей ампера. Хотя более сильный ток тут же вызовет у человека, как и у саламандры, потерю сознания, этих крохотных токов вполне достаточно, чтобы погрузить его в сон. Эта техника, известная как «электросон», используется в этом регионе вот уже больше полувека для лечения умственных расстройств, в том числе маниакально-депрессивного психоза и шизофрении[247].

Нормальные электрические потенциалы в теле также необходимы для восприятия боли. Отключение чувства боли, например в руке, вызванное любой причиной – химической анестезией, гипнозом, акупунктурой, – сопровождается переменой электрической полярности в этой руке[248].

В 1970-х гг. ученым, которые исследовали подобные вещи, стало ясно, что потенциалы постоянного тока, которые они измеряли, играют ключевую роль в организации живых структур. Они необходимы для роста и развития[249]. А еще они нужны для регенерации и лечения.

Твиди Джон Тодд еще в 1823 г. показал, что саламандра не может отрастить себе новую ногу, если уничтожить нервы, ведущие к этой ноге. Так что почти полтора века ученые искали химический сигнал, который передается организмом, чтобы вызвать рост. Никто так и не сумел его найти. В конце концов, эмбриолог Силвен Мерил Роуз из Тулейнского университета в середине 1970-х гг. предположил, что такого химического сигнала вообще не существует, и на самом деле этот сигнал, который все так давно ищут, чисто электрический. Может быть, спросил он, «токи повреждения», которые ранее считались просто помехами, и сами играют важнейшую роль в заживлении ран?

Роуз обнаружил, что так оно и есть. Он записал паттерны токов в культях саламандр, регенерировавших отрезанные конечности. Конец культи, обнаружил он, всегда имеет сильный положительный заряд в первые несколько дней после травмы, затем заряд меняет полярность и становится сильно отрицательным в следующую пару недель, а затем восстанавливается слабое отрицательное напряжение, как на лапах здоровых саламандр. Затем Роуз обнаружил, что ноги у саламандр нормально регенерируют даже при удалении нервов, если он имитирует с помощью искусственного источника тока электрические паттерны заживления, которые наблюдал. Регенерация не запускалась, если полярность, сила или последовательность токов были неверными.

Когда ученые убедились, что сигналы, вызывающие регенерацию, являются электрическими, а не химическими по своей природе, их ждал еще один сюрприз. Оказалось, что потенциалы постоянного тока, которые, как мы только что убедились, необходимы не только для регенерации, но и для роста, заживления ран, восприятия боли и даже сознания, вырабатываются не в «настоящих» нервах, а в миелинсодержащих клетках, которые их окружают, – в клетках, которые содержат порфирины. Доказательство этому было получено случайно: опять-таки, когда Беккер пытался разрешить загадку, почему некоторые переломы не срастаются. Поскольку он уже знал, что нервы необходимы для заживления, он попытался в начале 1970-х гг. создать животную модель для несрастающихся переломов: он пересекал у крыс нервы, ведущие к ногам, а потом ломал их.

К его удивлению, кости все равно срастались нормально, но с задержкой в шесть дней. Но шести дней же явно недостаточно, чтобы у крысы полностью регенерировали нервы. Могут ли кости быть исключением из правила, что для заживления ран необходимы нервы? «А затем мы внимательнее рассмотрели подопытных животных, – писал Беккер. – Оказалось, что в течение этих шести дней над разрезом росли оболочки из шванновских клеток. Как только перинейрональная оболочка восстановилась, кости начали нормально заживать; это показывает, что по меньшей мере сигнал заживления – выходной сигнал – передается оболочкой, а не самим нервом. Клетки, которые биологи считали простой изоляцией, на самом деле оказались проводами»[250]. Беккер пришел к выводу, что именно шванновские клетки – миелинсодержащие глиальные клетки, – а не нейроны, которые окружены ими, передают токи, которые влияют на рост и лечение. А в намного более раннем исследовании Беккер уже показал, что постоянные токи, которые передаются по ногам саламандр – и, предположительно, по конечностям и телам всех высших животных, – имеют полупроводниковую природу[251].

Вот круг и замкнулся. Миелиновые оболочки – жидкокристаллические «рукава», окружающие наши нервы, – содержат полупроводники-порфирины[252], легированные атомами тяжелых металлов, скорее всего – цинка[253]. Первыми, кто предположил, что эти порфирины играют важную роль в проводимости нервов, стали Харви Соломон и Фрэнк Фигг в 1958 г. Выводы из этих предположений особенно важны для людей с химической и электромагнитной чувствительностью. У тех из нас, кто по генетическим причинам обладает сравнительно меньшим запасом одного или нескольких порфириновых ферментов, может быть более «нервный темперамент», потому что в нашем миелине чуть больше цинкового «допинга», чем обычно, и его легче побеспокоить электромагнитными полями (ЭМП), окружающими нас. Токсичные химикаты и ЭМП, соответственно, работают в синергии: контакты с токсинами еще сильнее нарушают работу порфириновых сигнальных путей, вызывая накопление еще больших объемов порфирина и его молекул-предшественников и делая миелин и нервы, окруженные им, еще чувствительнее к ЭМП. По данным более современных исследований, большой избыток предшественников порфирина может помешать синтезу миелина и разрушить миелиновые оболочки, оставив нейроны совершенно голыми и незащищенными[254].

Реальная ситуация, без сомнений, куда сложнее, но для того, чтобы сложить весь этот «пазл», понадобятся ученые, которые готовы снять культурные шоры и признать существование линий электропередачи в нервных системах животных. Научный истеблишмент уже сделал первый шаг, наконец-то признав, что глиальные клетки – это не просто упаковочный материал[255]. Собственно говоря, открытие, сделанное командой ученых из Университета Генуи, произвело настоящую революцию в неврологии. Их открытие связано с дыханием[256].

Все знают, что мозг потребляет больше кислорода, чем любой другой орган, и если человек перестает дышать, то первым умирает именно мозг. Команда итальянских ученых в 2009 г. доказала, что практически 90 % этого кислорода потребляется не нервными клетками мозга, а миелиновыми оболочками, которые их окружают. Согласно общепринятому мнению, переработка кислорода в энергию осуществляется только крохотными тельцами внутри клеток, которые называются митохондриями. Сейчас это мнение перевернули с ног на голову. По крайней мере в нервной системе бо́льшая часть кислорода потребляется многочисленными слоями жировой субстанции, называемой миелином; митохондрий в миелине нет, но зато, как показали исследования сорокалетней давности, он содержит негемовые порфирины и является полупроводником. Некоторые ученые даже осторожно говорят, что миелиновая оболочка, по сути, представляет собой гигантскую митохондрию, без которой мозгу и нервной системе ни за что бы не удалось удовлетворить огромные потребности в кислороде. Но чтобы по-настоящему осмыслить этот набор фактов, потребуется также осознать, что и нейроны, как предполагал Лин Вэй, и миелиновые оболочки, как предполагал Роберт Беккер, работают сообща, образуя сложную и элегантную систему линий электропередачи, которая уязвима для электрических помех ровно в той же степени, как и провода, проложенные людьми-электриками.

Невероятная чувствительность даже нормальной нервной системы к электромагнитным полям была доказана в 1956 г. зоологами Карло Терцуоло и Теодором Буллоком – после чего об этом просто все забыли. Собственно, даже самих Терцуоло и Буллока результаты изумили. Экспериментируя с десятиногими раками, они обнаружили, что для того, чтобы заставить работать молчащий нерв, требуется ток значительной силы, но вот даже очень малый ток, приложенный к уже работающему нерву, может невероятно сильно влиять на частоту его срабатываний. Тока силой всего в 36 миллиардных частей ампера оказалось достаточно, чтобы увеличить или уменьшить частоту срабатывания нерва на 5–10 %. А ток силой 150 миллиардных частей ампера – в тысячи раз слабее, чем ток, который, по мнению даже современных разработчиков правил безопасности, вообще не имеет никакого биологического эффекта, – даже удваивает чистоту срабатывания или, наоборот, полностью отключает нерв. Повышение или уменьшение активности нерва зависело только от направления, в котором к нему прикладывали ток.

Связь с цинком

Роль цинка была открыта в 1950-х гг. Генри Питерсом, порфиринологом из Медицинской школы Висконсинского университета. Как и Мортон после него, Питерс был впечатлен количеством людей, у которых, как ему казалось, наблюдалась мягкая или латентная порфирия, и считал, что эта генетическая черта намного более распространена, чем обычно считается[257].

Питерс обнаружил, что у его пациентов с порфирией, демонстрирующих неврологические симптомы, с мочой выделяется очень много цинка – вплоть до 36 раз больше, чем в норме. Собственно, их симптомы даже лучше коррелировали с уровнем цинка в моче, чем с уровнем порфиринов. Воспользовавшись этой информацией, Питерс сделал логичный ход: он предложил десяткам пациентов хелатирование, чтобы избавить их от избытка цинка, и это сработало! У одного пациента за другим, когда после курса лечения димеркапролом или этилендиаминтетрауксусной кислотой уровень цинка в моче приходил в норму, болезнь отступала, и они избавлялись от симптомов на несколько лет[258]. Вопреки общепринятому мнению, что дефицит цинка – распространенное явление и нужно принимать его препараты, пациенты Питерса – из-за своей генетики и загрязнения окружающей среды – страдали от отравления цинком, и вполне возможно, им же страдают и от 5 до 10 % населения со скрытой порфирией.

В следующие сорок лет Питерс столкнулся с сильнейшим сопротивлением гипотезе, что отравление цинком вообще существует, но сейчас накапливается все больше доказательств, что это действительно так. Огромное количество цинка на самом деле попадают в окружающую среду, наши дома и тела в результате промышленных процессов, гальванизации металлов и даже через пломбы в зубах. Цинк содержится в кремах для зубных протезов и в машинном масле. В автомобильных шинах цинка столько, что из-за их постоянного стирания цинк является одним из главных компонентов дорожной пыли, которую уносит в наши ручьи, реки и водохранилища, и в результате она попадает в питьевую воду[259]. Задавшись вопросом, уж не отравляет ли нас все это, группа ученых из Брукхевенской национальной лаборатории, Геологической службы США и нескольких университетов вырастила крыс на воде, в которую добавляли немного цинка. В три месяца у крыс уже начались проблемы с памятью. В девять месяцев уровень цинка в мозге был повышен[260]. Был проведен эксперимент и на людях: беременным в трущобах Бангладеш давали 30 миллиграммов цинка в день, ожидая, что это улучшит развитие мозга и моторные навыки детей. Ученые обнаружили прямо противоположный эффект[261]. В сопровождающем эксперименте группе бангладешских младенцев ежедневно давали 5 миллиграммов цинка в течение пяти месяцев, и получился тот же неожиданный результат: дети, получавшие цинк, хуже прошли стандартный тест на умственное развитие[262]. Кроме того, все больше литературных данных показывает, что препараты цинка усугубляют болезнь Альцгеймера[263], а уменьшение содержания цинка в организме с помощью хелатирования улучшает когнитивные функции пациентов с болезнью Альцгеймера[264]. Австралийская команда ученых, изучавших образцы, полученные после вскрытия, обнаружила, что у пациентов с болезнью Альцгеймера вдвое больше цинка в мозге, чем у пациентов, не страдавших этой болезнью, и чем тяжелее деменция, тем выше был уровень цинка[265].

Нутриционистов долго вели не в том направлении, предлагая использовать анализы крови для оценки запасов цинка в организме; ученые обнаружили, что уровень цинка в крови – ненадежный параметр, и, если только вы не страдаете от тяжелого недоедания, связи между количеством цинка, употребляемого в пищу, и его уровнем в крови вообще нет[266]. При некоторых неврологических заболеваниях, в том числе болезни Альцгеймера, часто бывает, что уровень цинка в мозге высокий, а вот в крови – нормальный или даже низкий[267]. При ряде болезней, в том числе сахарном диабете и раке, уровень цинка в моче высокий, а вот в крови – низкий[268]. Почки, судя по всему, реагируют на общую цинковую нагрузку организма, а не на уровень в крови, так что уровень цинка в крови может оказаться низким не из-за недостатка цинка, а из-за того, что цинка в организме слишком много, и почки выводят его из крови так быстро, как только могут. Кроме того, оказалось, что на самом деле «добиться» дефицита цинка, если употреблять мало цинка с едой, намного сложнее, чем все думали; организм обладает невероятной способностью компенсировать даже невероятно низкие уровни цинка в пище, усиливая абсорбцию в кишечнике и снижая его выделение с мочой, стулом и по́том[269]. Рекомендуемая дневная доза для взрослых мужчин составляет 11 миллиграммов в день, но вполне можно есть всего 1,4 миллиграмма цинка в день и все равно поддерживать гомеостаз и нормальный уровень цинка в крови и тканях[270]. Но вот если есть больше 20 миллиграммов цинка в день, вы рискуете добиться долгосрочных токсических эффектов.

Канарейки в шахте

Производство гема из порфиринов в наших клетках может быть нарушено самыми разными токсичными химикатами, но, насколько нам известно, не электричеством. Но в следующих главах мы увидим, что электромагнитные поля мешают гему выполнять самую важную для нас функцию: способствовать сжиганию нашей пищи кислородом, чтобы мы могли жить и дышать. Словно дождь, пролившийся на костер, электромагнитные поля заливают пламя обмена веществ. Они уменьшают активность цитохромов, и есть доказательства, что они добиваются этого самым простейшим путем: прикладывают силу, которая меняет скорость движения электронов, транспортируемых по цепи цитохромов к кислороду.

Каждый человек на нашей планете страдает от этого невидимого дождя, который проникает в ткань наших клеток. У всех медленнее обмен веществ, все мы менее живы, чем были бы без этих полей. Мы увидим, как это медленное удушение вызывает самые распространенные болезни современности: рак, сахарный диабет и заболевания сердца. Спастись невозможно. Какими бы ни были ваши рацион питания, режим тренировок, образ жизни и генетика, риск развития этих болезней у любого человека и животного выше, чем полтора столетия назад. У людей с генетической предрасположенностью риск просто выше, чем у всех остальных, потому что у них в митохондриях изначально не хватает гема.

Во Франции обнаружилось, что рак печени в 36 раз чаще встречается у людей с геном, предрасполагающим к порфирии, чем в среднем по стране[271]. В Швеции и Дании этот показатель был в 39 раз больше, а заболеваемость раком легких – в три раза выше, чем в среднем[272]. Боль в груди, сердечная недостаточность, гипертония и показания ЭКГ, свидетельствующие о кислородном голодании, – нередкие симптомы порфирии[273]. Больные порфирией, у которых здоровые коронарные артерии, часто умирают от сердечной аритмии[274] или сердечных приступов[275]. Результаты глюкозотолерантного теста и уровни инсулина обычно ненормальны[276]. В одном исследовании у 15 из 36 пациентов с порфирией обнаружили сахарный диабет[277]. Причиной изменчивых проявлений этой болезни, способной поражать практически любой орган, часто считают нарушения клеточного дыхания, вызванные дефицитом гема[278]. Собственно, ни один эксперт по порфиринам не предложил лучшего объяснения.

5–10 % человеческой популяции, у которых понижен уровень порфириновых ферментов, – это настоящие канарейки в угольной шахте, чьи предупреждающие песни, к трагическому сожалению, игнорировали. Это люди, которые страдали от неврастении во второй половине XIX в., когда телеграфные провода опутали мир; жертвы снотворных таблеток конца 1880-х гг., барбитуратов в 1920-х и сульфаниламидов в 1930-х; мужчины, женщины и дети со множественной чувствительностью к химическим веществам, отравленные супом из химикатов, которым нас поливают с самой Второй мировой войны; брошенные души с электрочувствительностью, которые не нашли себе места в компьютерную эпоху и которым пришлось бежать от повсеместно распространившегося излучения беспроводной революции.

Во второй части книги мы увидим, насколько же сильно пострадало население мира из-за того, что отказалось прислушиваться к предупреждениям.

Часть вторая

11. Раздражительное сердце

В первый осенний день 1998 г. Флоренс Гриффит-Джойнер, бывшая олимпийская чемпионка по бегу, умерла во сне в возрасте 38 лет, когда ее сердце перестало биться[279]. Той же осенью 29-летний канадский хоккеист Стефан Морен умер от неожиданной остановки сердца во время хоккейного матча в Германии, оставив жену и маленького сына. Чад Сильвер, игравший за сборную Швейцарии по хоккею, умер от сердечного приступа – ему тоже было двадцать девять. Бывший защитный тэкл[280] «Тампа-Бей Буканьерс» Дейв Логан неожиданно упал и умер по той же причине, ему было 42 года[281]. Ни у одного из этих спортсменов не было истории сердечных заболеваний.

Через десять лет, в ответ на все растущее количество тревожных сигналов в спортивном мире, Фонд Миннеаполисского кардиологического института создал Национальный реестр внезапной смерти спортсменов. Изучив государственные архивы, репортажи в СМИ, архивы больниц и результаты вскрытий, Фонд обнаружил 1049 американских спортсменов в 38 видах спорта, которые умерли от внезапной остановки сердца в 1980–2006 гг. Данные подтвердили то, что и так уже давно знали в спортивном сообществе. В 1980 г. сердечные приступы у молодых спортсменов были редкостью: в США было отмечено лишь девять подобных случаев. Цифры росли медленно, но верно, увеличиваясь примерно на 10 % в год, до 1996 г., когда количество смертей от остановки сердца среди спортсменов внезапно удвоилось. В том году их было 64, в следующем – 66. В последний год, охваченный исследованием, от остановки сердца умерли 76 спортсменов, большинство из них – в возрасте до восемнадцати лет[282].

Американское медицинское сообщество так и не смогло этого объяснить. Но вот в Европе некоторым врачам показалось, что они знают ответ – не только на вопрос, почему сердца стольких молодых спортсменов вдруг перестали выдерживать напряженные тренировки, но и на более общий вопрос: почему столько молодых людей вдруг стали умирать от болезней, от которых раньше умирали только старики. 9 октября 2002 г. ассоциация немецких врачей, специализирующихся на экологической медицине, опубликовала документ, призывающий к мораторию на установку антенн и башен, используемых для мобильной связи. Электромагнитные излучения, писали они, вызывают резкий рост и острых, и хронических заболеваний, среди которых больше всего выделялись «сильнейшие колебания артериального давления», «расстройства сердечного ритма» и «сердечные приступы и инсульты у все более молодых групп населения».

Три тысячи врачей подписали этот документ, получивший название «Фрайбургское воззвание» в честь немецкого города, где он был написан. Если их анализ верен, то он вполне может объяснить внезапное удвоение количества сердечных приступов у американских спортсменов в 1996 г.: именно в том году в США впервые поступили в продажу цифровые мобильные телефоны, именно в том году мобильные провайдеры начали строить десятки тысяч вышек связи, чтобы эти телефоны работали.

Хотя я и знал о Фрайбургском воззвании и сильнейшем воздействии, которое электричество может оказывать на сердце, тем не менее, когда я только задумал эту книгу, то не собирался включать в нее главу о болезнях сердца, ибо я все еще отрицал эту связь, несмотря на обилие доказательств.

Как мы помним из восьмой главы, Маркони, изобретатель радио, пережил десять сердечных приступов[283] после того, как начал свою работу, изменившую мир; последний из этих приступов убил его в еще совсем не старом возрасте 63-лет.

«Тревожное расстройство», широко распространенное сегодня, чаще всего диагностируется по сердечным симптомам. У многих из тех, кто страдает от острого «приступа тревожности», наблюдается нерегулярное сердцебиение, затрудненное дыхание и боль или давление в груди; эти симптомы настолько похожи на настоящий сердечный приступ, что в отделениях неотложной помощи в госпиталях чаще оказываются люди, у которых обнаруживается всего лишь «тревожность», чем пациенты, у которых на самом деле плохо с сердцем. Тем не менее из шестой главы мы помним, что «тревожный невроз» был выдуман Зигмундом Фрейдом – он просто взял и переименовал болезнь, известную ранее как неврастения и появившуюся только в конце XIX в., после того как была построена первая система электрической коммуникации.

Расстройство сердечной деятельности – это и один из главных симптомов радиоволновой болезни, описанной советскими врачами в 1950-х гг.

Я не только знал обо всем этом, но и сам тридцать пять лет страдал от учащенного сердцебиения, ненормального сердечного ритма, одышки и болей в груди, связанных с воздействием электричества.

Тем не менее, когда моя подруга и коллега Джоли Андрицакис сказала мне, что даже сами по себе болезни сердца впервые появились в медицинской литературе только в начале XX в., и я должен написать о них отдельную главу, ее слова застали меня врасплох. В медицинской школе мне так тщательно вбили в голову, что главная причина болезней сердца – это холестерин, что я никогда даже и не сомневался в общеизвестной мудрости, что главные факторы, влияющие на современную эпидемию сердечно-сосудистых заболеваний, – это плохой рацион питания и недостаток физических нагрузок. Я не сомневался, что электромагнитное излучение может вызвать сердечный приступ. Но я тогда еще и не подозревал, что оно вызывает и сердечные болезни.

Затем другой мой коллега, доктор Сэмюэл Милэм, еще сильнее замутил воду. Милэм – доктор медицины и эпидемиолог, когда-то работавший в департаменте здравоохранения штата Вашингтон. В 2010 г. он написал статью, а затем и небольшую книгу, в которой утверждал, что современная эпидемия заболеваний сердца, сахарного диабета и рака по большей части, а может быть, и полностью вызвана электричеством. Он привел солидную статистику, подтверждающую его слова.

И я решил погрузиться в тему с головой.

Впервые я узнал о работах Милэма в 1996 г., когда меня попросили помочь с национальным судебным иском против Федеральной комиссии по связи (FCC). Я тогда еще жил в Бруклине и знал лишь о том, что телекоммуникационная индустрия обещает «беспроводную революцию». Деятели индустрии хотели вложить мобильные телефоны в руки каждого американца, и, чтобы эти устройства могли работать в городских каньонах моего родного города, они подали заявку на размещение тысяч микроволновых антенн на уровне высоты среднего дома в Нью-Йорке. Реклама новых телефонов уже появилась на радио и телевидении: людей уверяли, что эти телефоны им необходимы и что они станут отличным подарком на Рождество. Я даже не представлял, насколько же радикально изменится мир.

А затем мне позвонил Дэвид Фихтенберг, статистик из штата Вашингтон. Он сообщил, что FCC только что опубликовала рекомендации по дозам микроволнового излучения для людей, и спросил, не хочу ли я присоединиться к общенациональному иску против этих рекомендаций. Новые рекомендации, как я узнал, были написаны самой индустрией мобильной связи, и они защищали людей ровно от одного побочного эффекта микроволновой радиации: вы не могли зажариться, словно курица в микроволновой печи. Кроме нагревания, во внимание не принимались никакие другие известные эффекты этого излучения – воздействие на сердце, нервную систему, щитовидную железу и другие органы.

Хуже того, Конгресс в январе того года издал указ, который прямо запрещал городам и штатам регулировать распространение этой технологии, ссылаясь на соображения здоровья. Президент Клинтон подписал его 8 февраля. Мобильная индустрия, Комиссия по связи и президент сговорились и заявили, что мы не должны бояться держать в руках устройства, которые излучают микроволновую радиацию прямо в мозг, а еще заодно смириться с жизнью поблизости от микроволновых вышек, потому что их поставят на улице неподалеку от вашего дома, хотите вы этого или нет. Начался гигантский биологический эксперимент, и все мы превратились в ничего не подозревающих подопытных кроликов.

Только вот результат был известен заранее. Исследования уже были проведены, и ученые, которые проводили их, пытались рассказать нам, что же новая технология сделает с мозгами пользователей мобильных телефонов, а также с сердцем и нервной системой людей, живущих поблизости от вышек сотовой связи, а поблизости от вышки в конечном итоге будем жить мы все.

Сэмюэл Милэм, доктор медицины, магистр здравоохранения

Сэмюэл Милэм-младший был одним из этих ученых. Он не проводил клинических или экспериментальных исследований на отдельных людях или животных; эта работа была уже сделана другими в прошлые десятилетия. Милэм – это эпидемиолог, ученый, который доказывает, что результаты, полученные учеными в лаборатории, реально наблюдаются у масс людей, живущих в реальном мире. В ранних своих исследованиях он показал, что специалисты-электрики, техники, обслуживающие линии электропередачи, телефонисты, металлисты, работающие с алюминием, ремонтники радиоприемников и телевизоров, сварщики и операторы любительских радиостанций – то есть люди, чья работа подвергает их воздействию электричества или электромагнитных излучений, – намного чаще, чем в среднем, умирают от лейкемии, лимфомы и опухолей мозга. Он знал, что новые стандарты FCC недостаточны, и предложил свои услуги в качестве консультанта любому, кто готов был бросить им вызов в суде.

В последние годы Милэм занимался исследованием статистики 1930-х и 1940-х гг., когда администрация Рузвельта сделала национальным приоритетом электрификацию всех ферм и сельских поселений Америки. Данные, обнаруженные Милэмом, удивили даже его самого. Оказалось, что не только рак, но и сахарный диабет, а также болезни сердца прямо коррелируют с электрификацией домов. В деревнях, где не было электричества, практически не было и болезней сердца – до того, как до них дотянули провода. Собственно говоря, в 1940 г. деревенские жители в электрифицированных регионах вдруг начали умирать от болезней сердца в 4–5 раз чаще, чем те, до кого электрификация еще не добралась. «Кажется невероятным, что такая огромная разница в смертности не получила никакого объяснения даже через 70 лет после того, как о ней впервые сообщили», – писал Милэм[284]. Он предполагал, что в начале XX в. ответов просто никто не искал.

Но когда я начал изучать литературу того времени, то увидел, что ответы искали буквально все. Например, Пол Дадли Уайт, известный кардиолог, связанный с Гарвардской школой медицины, недоумевал над этой проблемой в 1938 г. Во втором издании своего учебника Heart Disease («Болезни сердца») он с изумлением писал, что Остин Флинт, выдающийся врач-терапевт, практиковавший в Нью-Йорке во второй половине XIX в., не отмечал ни одного случая грудной жабы (стенокардии) в течение целых пяти лет. Уайт был ошеломлен утроением распространения заболеваний сердца в его родном Массачусетсе с тех пор, как он начал практиковать в 1911 г. «Как причина смерти, – писал он, – болезни сердца занимают все бо́льшую и бо́льшую долю в этой части мира; сейчас они намного обошли и туберкулез, и пневмонию, и злокачественные заболевания». В 1970 г., под конец своей карьеры, Уайт так и не смог ответить, в чем же причина. Он мог лишь удивляться, почему же коронарная недостаточность – болезнь, вызванная закупоркой коронарных артерий, ныне самое распространенное заболевание сердца, – когда-то была такой редкостью, что в первые годы практики он вообще практически с ней не сталкивался. «Из первых 100 статей, которые я опубликовал, – писал он, – лишь две, в самом конце сотни, были связаны с коронарной недостаточностью»[285].

Болезни сердца, однако, не появились из ниоткуда в начале XX в. Они были довольно редкими, но все же существовали. Статистика США показывает, что распространение заболеваний сердца начало расти задолго до того, как Уайт окончил медицинскую школу. Современная эпидемия на самом деле внезапно началась в 1870-х гг. – в то же время, как страну впервые опутали телеграфные провода. Но я забегаю вперед. Ибо доказательств того, что заболевания сердца вызываются в основном электричеством, оказалось даже еще больше, чем предполагал Милэм, и механизм, с помощью которого электричество повреждает сердце, уже известен.

Начнем с того, что нам не обязательно полагаться только на исторические данные, чтобы получить доказательства предположения Милэма, потому что электрификация в нескольких регионах мира продолжается до сих пор.

В 1984–1987 гг. ученые из научно-исследовательского института «Ситарам Бхартиа» решили сравнить заболеваемость коронарной недостаточностью в Дели, которая оказалась пугающе высокой, и в сельской местности округа Гургаон в штате Харьяна, в 50–70 километрах от города. Они опросили 27 000 человек, и, как и ожидалось, болезней сердца в городе оказалось больше, чем в деревне. Но ученые немало удивились, узнав, что практически все якобы факторы риска больше распространены в сельской местности.

Городские жители намного меньше курили, употребляли в пищу меньше калорий, меньше холестерина и намного меньше насыщенных жиров, чем сельские. Тем не менее болезни сердца у них были распространены в пять раз чаще. «Из данного исследования, – писали ученые, – совершенно ясно, что разница в распространении коронарной недостаточности в городе и сельской местности не связана с каким-либо конкретным фактором риска. Следовательно, необходимо искать другие факторы, которые не связаны с общепринятыми объяснениями»[286]. Самым очевидным фактором, на который эти ученые не обратили внимания, было электричество. Ибо в середине 1980-х гг. округ Гургаон еще не был электрифицирован[287].

Чтобы осмыслить подобные данные, необходимо рассмотреть все, что известно, – и то, что еще не известно – о болезнях сердца, электричестве и взаимоотношениях одного с другим.

Моя бабушка-венгерка, которая была главной поварихой в семье, когда я рос, страдала от артериосклероза (болезни, поражающий артерии и вызывающей их уплотнение). Она кормила нас той же едой, что готовила для себя; по совету ее врача эти блюда были маложирными. Она была прекрасным кулинаром, так что, покинув родительский дом, я продолжил питаться схожим образом, потому что подсел на вкус такой еды. В последние 38 лет я соблюдаю вегетарианскую диету. Я чувствую себя более здоровым, питаясь подобным образом, и считаю, что это полезно для моего сердца.

Однако вскоре после того, как я начал собирать данные для этой главы, один друг дал мне почитать книгу под названием The Cholesterol Myths («Мифы о холестерине»). Ее выпустил в 2000 г. датский врач Уффе Равнсков, специалист по внутренней медицине и заболеваниям почек; к тому времени он уже ушел на пенсию с должности семейного врача и жил в шведском Лунде. Мне очень не хотелось ее читать, потому что Равнскова трудно назвать полностью объективным: он считает, что вегетарианцы – избегающие удовольствия стоики, которые героически отказывают себе в нормальной вкусной еде, ошибочно веря, что это поможет им прожить дольше.

Игнорируя предрассудки, я все-таки прочитал книгу Равнскова и обнаружил, что она очень хорошо проработана и содержит множество источников. Она в пух и прах разносит идею, что люди сейчас больше страдают от сердечных приступов потому, что едят больше животных жиров, чем их предки. На первый взгляд, его утверждения противоречили и тому, чему меня учили, и моему собственному опыту. Так что я достал копии многих научных статей, на которые он ссылался, и перечитывал их снова и снова до тех пор, пока они наконец не стали казаться осмысленными в свете того, что я знал об электричестве. Самое важное, что нужно помнить, это то, что результаты более ранних исследований отличаются от тех, которые ученые получают сегодня, и у этой разницы есть своя причина. Даже недавние исследования из разных частей мира не всегда согласуются друг с другом – по той же самой причине.

Равнсков, однако, превратился практически в икону для определенной части сообщества альтернативной медицины, в том числе многих экологических врачей, которые теперь прописывают высокожирные диеты – с особым акцентом на животные жиры – своим тяжелобольным пациентам. Они неверно понимают медицинскую литературу. Исследования, на которые ссылался Равнсков, недвусмысленно показывают, что бич современного общества, сердечные заболевания, вызываются в основном не рационом питания, а другим фактором, но вместе с тем они еще и показывают, что отказ от жирной пищи в современном мире помогает предотвратить урон, наносимый этим «другим фактором». Практически все крупные исследования, проводившиеся с 1950-х гг. в индустриализированных странах, в полном соответствии с тем, чему меня учили в медицинской школе, показывают непосредственную корреляцию между холестерином и заболеваниями сердца[288]. А все исследования, в которых сравнивают вегетарианцев и мясоедов, показали, что у вегетарианцев сейчас ниже и уровень холестерина, и риск смерти от сердечного приступа[289].

Равнсков предполагал, что причина состоит в том, что люди, которые не едят мяса, в целом тщательнее следят за своим здоровьем. Но те же самые результаты обнаружились и у людей, которые не ели мяса исключительно по религиозным причинам. Все адвентисты седьмого дня избегают табака и алкоголя, но лишь примерно половина из них не ест мяса. Ряд крупных долгосрочных исследований показали, что адвентисты-вегетарианцы в два-три раза реже умирают от болезней сердца[290].

Что особенно загадочно, самые ранние исследования – проведенные в первой половине XX в. – не давали подобных результатов и не показывали, что холестерин связан с болезнями сердца. Большинство ученых считали это неразрешимым парадоксом, который противоречит современным идеям о диете, и поэтому медицинский истеблишмент просто отмахивался от ранних исследований.

Например, у людей с генетическим заболеванием, известным как семейная гиперхолестеринемия, уровень холестерина в крови крайне высок – настолько, что у них иногда появляются жировые наросты на суставах, и они склонны к похожим на подагру приступам болей в ступнях, лодыжках и коленях, вызываемым кристаллами холестерина. В современном мире такие люди склонны к ранней смерти из-за коронарной недостаточности. Однако это не всегда было так. Ученые из Лейденского университета в Нидерландах отследили родословную трех ныне живущих с этим расстройством людей и обнаружили у них общих предков, живших в конце XVIII в. Затем, отследив всех потомков этой пары и проверив всех ныне живущих потомков на генетический дефект, ученые обнаружили 412 человек – носителей гена, которые передали его дальше, или их братьев и сестер, имевших 50-процентную вероятность носительства. К своему вящему изумлению они увидели, что до 1860-х гг. смертность у людей с этим заболеванием была на 50 % ниже, чем в среднем у населения. Иными словами, холестерин имел защитные свойства, и люди с очень высоким уровнем холестерина жили дольше других. Но в конце XIX в. их смертность начала неуклонно расти и в конце концов сравнялась со средней примерно в 1915 г. Смертность у этой подгруппы продолжала расти и в XX в.: в 1950-х гг. она стала вдвое выше среднего, а затем остановилась более-менее на одном уровне[291]. Основываясь на этом исследовании, можно предположить, что до 1860-х гг. холестерин не вызывал коронарную недостаточность, и этому есть и другие доказательства.

В 1965 г. Леон Майклз из Университета Манитобы решил проверить, что говорят исторические документы об употреблении жира в прежние века, когда коронарная недостаточность была огромной редкостью. Его открытия тоже противоречили современной точке зрения и убедили его, что с холестериновой теорией что-то не так. Один ученый в 1696 г. подсчитал, что богатейшая половина населения Англии (около 2,7 миллиона человек) ежегодно употребляла в пищу в среднем 147,5 фунта (67 кг) мяса – это больше, чем среднее потребление мяса в Англии в 1962 г. Причем до XX в. потребление мяса и животных жиров вообще не снижалось. Другое вычисление, проделанное в 1901 г., показало, что англичане, державшие слуг, в среднем употребляли намного больше жиров в 1900 г., чем в 1950-м. Майклз считал, что современную эпидемию болезней сердца нельзя объяснить и недостатком физических нагрузок, потому что именно среди представителей праздных высших классов, которые никогда не занимались ручным трудом и ели куда меньше жиров, чем раньше, заболевания сердца распространились сильнее всего.

За этим последовала проницательная работа Джеремайи Морриса, профессора социальной медицины из Лондонского университета, который заметил, что в первой половине XX в. заболеваемость коронарной недостаточностью увеличилась, а вот распространение коронарной атеромы – холестериновых бляшек в коронарных артериях – уменьшилось. Моррис изучил протоколы вскрытий в Лондонском госпитале в 1908–1949 гг. В 1908 г. у 30,4 % мужчин 30–70 лет при вскрытии обнаруживалась запущенная атерома, а в 1949 г. – только у 16 %. У женщин распространенность снизилась с 25,9 до 7,5 %. Иными словами, холестериновые бляшки в коронарных артериях стали намного менее распространены, чем раньше, но вот болезней, случаев грудной жабы и сердечных приступов стало больше. К 1961 г., когда Моррис представил статью на эту тему в Медицинской школе Йельского университета, исследования, проведенные во Фремингеме (Массачусетс)[292] и Олбани (Нью-Йорк)[293], уже установили связь между холестерином и болезнями сердца. Моррис был уверен, что важную роль играет и другой, неизвестный фактор окружающей среды. «Можно с достаточной уверенностью заявить, – сказал он слушателям, – что на уровень липидов в крови влияют не только жиры в пище, на формирование атером влияет не только уровень липидов в крови, а для ишемической болезни сердца необходимо не только наличие атеромы».

Этот фактор, как мы увидим ниже, – электричество. Электромагнитные поля в нашей окружающей среде стали настолько интенсивны, что мы не можем усваивать жиры так же, как это делали наши предки.

Какой бы фактор окружающей среды ни действовал на людей в Америке в 1930-х и 1940-х гг., он заодно поражал и всех животных Филадельфийского зоопарка.

Лаборатория сравнительной патологии была уникальным учреждением, которое открыли в зоопарке в 1901 г., С 1916 по 1964 г. директор лаборатории Герберт Фокс и его преемник Герберт Рэтклифф сравнивали протоколы вскрытия более 13 000 животных, умерших в зоопарке.