Мир под напряжением. История электричества: опасности для здоровья, о которых мы ничего не знали

Когда я смотрю на цветок, то вижу его совсем не таким, как пчела, которая прилетает, чтобы напиться нектара. Она видит красивые ультрафиолетовые узоры, невидимые для меня, но зато слепа к красному цвету. Красный мак для нее – ультрафиолетовый. Цветок лапчатки, который кажется мне чисто желтым, для нее – фиолетовый, с желтым центром, который привлекает ее к нектару. Большинство белых цветов видны ей сине-зелеными.

Когда я смотрю в ночное небо, звезды выглядят цветными точками, мерцающими в атмосфере Земли. А там, где нет звезд, Луны и планет, есть только чернота. Но это лишь иллюзия черноты.

Если бы вы могли видеть все цвета мира, в том числе в ультрафиолетовом спектре, которые видят пчелы, в инфракрасном спектре, которые видят змеи, низкочастотное электричество, которое видят сомы и саламандры, радиоволны, рентгеновские лучи, гамма-лучи, медленную пульсацию галактики, если бы вы могли видеть все, что на самом деле вас окружает, во всех мириадах форм и оттенков, во всей ослепительной красоте, то вместо черноты вы бы везде видели движение – везде, днем и ночью.

Почти вся материя во вселенной имеет электрический заряд – это бесконечное море ионизованных частиц, которое называется плазмой; его назвали в честь содержимого живых клеток из-за непредсказуемого, напоминающего жизнь поведения наэлектризованной материи. Звезды, которые мы видим, состоят из электронов, протонов, голых атомных ядер и других заряженных частиц, находящихся в постоянном движении. Пространство между звездами и галактиками далеко не пусто: оно кишит электрозаряженными субатомными частицами, плавающими в огромных кружащихся электромагнитных полях, и эти поля разгоняют их до скорости, близкой к световой. Плазма – настолько хороший проводник электричества, намного лучший, чем любой металл, что нити плазмы – невидимые «провода» длиной в миллиарды световых лет – передают электромагнитную энергию, словно огромные электроцепи, из одной части вселенной в другую, формируя небеса. Под влиянием электромагнитных сил в течение миллиардов лет вдоль этих нитей формируются космические вихри материи, словно бусы на нитке, и превращаются в галактики, украшающие наше ночное небо. Кроме того, тонкие оболочки из электрического тока, называемые двойными слоями, подобно мембранам биологических клеток, разделяют межгалактическое пространство на огромные регионы, каждый из которых может иметь свои физические, химические, электрические и магнитные свойства. Некоторые даже предполагают, что с одной стороны двойного слоя может быть материя, а с другого – антиматерия. Невероятных размеров электрические поля не дают разным регионам космоса смешиваться друг с другом – точно так же и целостность наших клеток поддерживается электрическими полями мембран, которые их окружают.

Наш Млечный Путь, средних размеров спиральная галактика диаметром 100 000 световых лет, в которой мы живем, делает полный оборот вокруг своего центра раз в 250 миллионов земных лет, генерируя вокруг себя магнитное поле размером с галактику. Плазменные нити длиной 500 световых лет, выходящие из центра нашей галактики и вырабатывающие дополнительные магнитные поля, были сфотографированы астрономами.

Наше Солнце, тоже состоящее из плазмы, испускает целый океан электронов, протонов и ионов гелия – это явление известно как солнечный ветер. Он «дует» со скоростью до 1200 км/с и окутывает Землю и все остальные планеты, прежде чем превратиться в межзвездную плазму.

Земля, обладающая железным ядром, вращается вокруг своей оси в электрических полях Солнечной системы и галактики и вырабатывает собственное магнитное поле, которое ловит и отражает заряженные частицы солнечного ветра. Они окружают Землю плазменной оболочкой, известной как магнитосфера, которая тянется за ночной стороной планеты на сотни миллионов километров, подобно хвосту кометы. Некоторые частицы из солнечного ветра накапливаются в слоях, которые мы называем поясами Ван Аллена; они циркулируют на высотах от 1000 до 50 000 километров над нашими головами. Продвигаясь по магнитным силовым линиям в сторону полюсов, электроны сталкиваются с атомами кислорода и азота в верхних слоях атмосферы. Они флуоресцируют, создавая северное и южное сияние, которые пляшут в небе долгими зимними ночами на высоких широтах.

Еще солнце бомбардирует нашу планету ультрафиолетовыми и рентгеновскими лучами. Они ударяются в воздух на высоте от 80 до 400 километров, ионизируя его и высвобождая электроны, которые переносят электрический ток по верхним слоям атмосферы. Этот собственный слой плазмы Земли называется ионосферой.

Кроме всего прочего, Землю со всех сторон осыпают заряженные частицы – космические лучи. Это атомные ядра и субатомные частицы, которые двигаются на скорости, близкой к скорости света. Изнутри Земли выходит радиация, испускаемая ураном и другими радиоактивными элементами. Космические лучи и радиация из горных пород и почвы создают маленькие ионы, переносящие электрические токи, которые окружают нас в нижних слоях атмосферы.

В этой электромагнитной среде появились и эволюционировали мы.

Мы все живем в почти постоянном вертикальном электрическом поле напряженностью около 130 вольт на метр. В хорошую погоду у земли под нашими ногами отрицательный заряд, у ионосферы над нами – положительный, и между землей и небом возникает потенциал около 300 000 вольт. Самое потрясающее напоминание о том, что электричество постоянно окружает нас, – это, конечно, молния. Электричество курсирует по небу высоко над нами, взрывным образом опускается вниз во время грозы, растекается по земле под ногами, а затем медленно поднимается в воздух в хорошую погоду – его переносят маленькие ионы. Все это происходит постоянно – электричество оживляет всю Землю: примерно сто молний, каждая из которых содержит триллион ватт энергии, бьют в землю каждую секунду. Во время грозы электрическая напряженность воздуха может достигать 4000 вольт на метр или даже больше.

Когда я 25 лет назад впервые узнал о мировой электрической цепи, то нарисовал следующий рисунок, который помог мне лучше ее представить.

Живые организмы, как показывает рисунок, являются частью мировой цепи. Каждый из нас вырабатывает свои электрические поля, которые поляризуют нас вертикально, так же, как и атмосферу: наши ступни и ладони несут отрицательный заряд по сравнению с позвоночником и головой. Наши отрицательно заряженные ноги ходят по отрицательно заряженной земле, а положительно заряженные головы устремлены к положительно заряженному небу. Сложные электрические цепи, по которым ходят слабые токи внутри нашего организма, замыкаются землей и небом, и вот таким, совершенно реальным образом Земля и Солнце, Великий Инь и Великий Ян из «Трактата Желтого императора о внутреннем», представляют собой источники жизненной энергии.

Не все понимают, что верно и обратное: жизнь нуждается в Земле, но и Земля нуждается в жизни. Атмосфера, например, существует только потому, что на Земле миллиарды лет растут зеленые растения. Растения создали весь кислород – и, скорее всего, заодно еще и азот. Но мы не относимся к нашему хрупкому воздушному одеялу как должно – как к незаменимому сокровищу, которое дороже любого редчайшего алмаза. Поскольку с каждым атомом угля или нефти, которые мы сжигаем, с каждой молекулой двуокиси углерода, которые из них получаем, мы навсегда уничтожаем одну молекулу кислорода. Сжигание ископаемого топлива, древних растений, которые когда-то вдохнули жизнь в будущее, – это поистине уничтожение сотворенного.

Для электричества жизнь тоже необходима. Деревья поднимаются на сотни футов в воздух из отрицательно заряженной земли. И, поскольку большинство капель дождя, не считая тех, что падают в грозу, несут с собой положительный заряд, деревья привлекают дождь, и вырубание лесов приводит к тому, что в этих местах реже идут дожди.

«Что же касается людей, – говорил Лорен Айзли, – этих мириад маленьких разрозненных прудиков, кишащих собственной корпускулярной жизнью, то как их еще назвать, как не способом для воды выйти за пределы рек?»[199] Мы, живые существа, – и особенно деревья, – это главный способ водоснабжения пустыни. Деревья повышают испарение и снижают температуру, а токи жизни, курсирующие по их сокам, неразрывно связаны с небом и дождем.

Мы все – часть живой Земли, а сама Земля – часть живой Солнечной системы и живой Вселенной. Перемещения электричества по галактике, магнитные ритмы планет, 11-летний цикл солнечных пятен, флуктуации солнечного ветра, громы и молнии над землей, биологические токи внутри нашего тела – все это взаимосвязано. Мы словно крохотные клетки в теле вселенной. События на другой стороне галактики воздействуют на всю жизнь здесь, на Земле. И, пожалуй, даже не слишком невероятным прозвучит предположение, что любое резкое изменение жизни на Земле окажет небольшое, но заметное воздействие на Солнце и звезды.

Б

Когда в 1890 г. заработала Электрическая железная дорога Сити – Южный Лондон, она стала наводить помехи на точнейшие инструменты Королевской обсерватории в Гринвиче, в четырех с половиной милях от дороги[200]. Физики, работавшие там, даже не представляли себе, что электромагнитные волны от этой электрифицированной железной дороги – и от всех остальных – уходят в космос и изменяют магнитосферу Земли; этот факт будет обнаружен лишь десятилетия спустя. Чтобы понять, какое значение это имеет для жизни на планете, давайте сначала вернемся к истории молний.

Наш дом – биосфера, окружающая землю воздушным пространством высотой примерно 88 километров, – представляет собой резонирующую полость, которая звенит, словно гонг, каждый раз, когда в землю бьет молния. Молнии не только поддерживают статическое электрическое поле напряженностью 130 вольт на метр, в котором мы все живем и в котором летают птицы, но и заставляют биосферу звенеть на особо низких частотах – 8 ударов в секунду (8 Гц), 14, 20, 26, 32 и так далее. Эти «ноты» названы в честь Винфрида Шумана, немецкого физика, который предсказал их существование и вместе со своим учеником Гербертом Кёнигом доказал в 1953 г. их постоянное присутствие в атмосфере.

Так уж вышло, что в состоянии спокойного бодрствования наш мозг настраивается именно на эти частоты. Доминирующий паттерн человеческой электроэнцефалограммы, который начинается еще до рождения и сохраняется до взрослого возраста – хорошо известный альфа-ритм, находящийся в полосе частот от 8 до 13 Гц[201] (или от 7 до 13 Гц у младенцев), – ограничен первыми двумя резонансами Шумана. Древняя часть мозга, называемая лимбической системой, которая отвечает за эмоции и долгосрочную память, вырабатывает тета-волны частотой от 4 до 7 Гц – они ограничены сверху первым резонансом Шумана. Тета-ритм особенно заметен у маленьких детей и у взрослых во время медитации. Те же самые частоты, альфа и тета, наблюдаются – с невероятно малыми различиями – у всех животных. В расслабленном состоянии собаки демонстрируют альфа-ритм, точно такой же, как у нас, от 8 до 12 Гц. У кошек диапазон слегка шире: 8–15 Гц. У кроликов, морских свинок, коз и коров, лягушек, птиц и рептилий – у всех них частоты почти одинаковы[202].

Ученик Шумана Кёниг оказался настолько впечатлен сходством этих атмосферных волн с электрическими осцилляциями мозга, что провел серию экспериментов с далеко идущими последствиями. Первый резонанс Шумана, писал он, настолько неотличим от альфа-ритма, что даже эксперту трудно найти разницу между показаниями мозга и атмосферы. Кёниг не считал, что это совпадение. Первый резонанс Шумана проявляет себя в хорошую погоду, в спокойной, уравновешенной обстановке – точно так же, как и альфа-ритм, который появляется в мозге в спокойном, расслабленном состоянии. С другой стороны, дельта-ритм, который состоит из нерегулярных волн высокой амплитуды с частотой около 3 Гц, появляется в атмосфере во время ненастной погоды, а в мозге – во время стрессовых или болезненных состояний: головной боли, спастических состояний, опухолей и так далее.

В эксперименте с участием почти 50 000 человек, посетивших Транспортную выставку в Мюнхене в 1953 г., Кёниг сумел доказать, что «беспокойные» волны, присутствующие в атмосфере, значительно замедляют реакцию человека, а вот 8-герцевые волны Шумана оказывают противоположный эффект. Чем сильнее был сигнал Шумана в атмосфере, тем быстрее реагировали люди в тот день. Затем Кёниг повторил тот же эффект и в лаборатории: искусственное поле в 3 Гц (дельта-диапазон) замедляло реакцию людей, а искусственное поле в 10 Гц (альфа-диапазон) – ускоряло. Кроме того, Кёниг отмечал, что при воздействии поля в 3 Гц некоторые участники эксперимента жаловались на головную боль, усталость, сдавливание груди и потливость ладоней[203].

В 1965 г. Джеймс Хамер опубликовал результаты похожих экспериментов, проведенных в космических лабораториях Northrop; статью он назвал Biological Entrainment of the Human Brain by Low Frequency Radiation («Биологическое воздействие низкочастотных излучений на мозг человека»). Как и Кёниг, он показал, что частоты выше 8 Гц ускоряют реакцию, а низкие частоты оказывают противоположный эффект. Но Хамер пошел дальше. Он доказал, что человеческий мозг умеет различать частоты, лишь немного отличающиеся одна от другой, но только если сигнал достаточно слаб. Когда сигнал ослабили до 0,0038 вольта на метр, что похоже на напряженность собственных магнитных полей Земли, частота 7,5 Гц оказывала воздействие, заметно отличающееся от 8,5 Гц, а 9,5 Гц – от 10,5 Гц.

Но и на этом «репертуар» молний не заканчивается. Вдобавок к статическому полю, в котором мы живем, и низким частотам, которые «общаются» с нашим мозгом, молния дарит нам еще и целую симфонию высоких частот, которые называются атмосфериками, или просто «сфериками», и достигают тысяч колебаний в секунду. Они звучат словно хруст веток, если слушать их на очень низкочастотном (ОНЧ) радиоприемнике, и обычно появляются в грозу – даже если эта гроза началась в тысячах километров от вас. Другие звуки, «свисты», напоминающие нисходящие звуки свистка, часто появляются во время гроз, происходящих на противоположном конце Земли. Эти снижающиеся звуки появляются во время длинных путешествий, в которые пускаются волны по линиям магнитного поля: они уходят в космос, а затем возвращаются на Землю, но в противоположном полушарии. Эти волны могут даже по много раз отражаться от одного конца Земли к другому, и свистящие звуки казались настолько не от мира сего, когда были открыты в 1920-х гг., что о них писали статьи под не такими уж и неуместными заголовками вроде «Голоса из далекого космоса»[204].

Среди других звуков электрической среды нашей планеты, которые вы можете услышать, особенно в высоких широтах, – стабильное шипение, а также «хор восхода», который так назвали из-за сходства со щебетанием птиц. Оба этих звука медленно нарастают, а потом снижаются примерно каждые 10 секунд, вместе с медленной пульсацией магнитного поля Земли.

Наша нервная система купается в этой ОНЧ-симфонии. Ее частоты входят в диапазон примерно от 20 до 30 000 Гц, включающий бо́льшую часть диапазона слышимых звуков, а также, как отмечал Кёниг, импульсы, которые мозг отправляет к мышцам. Воздействие нашей ОНЧ-среды на здоровье и благополучие весьма убедительно продемонстрировал Рейнхольд Рейтер в 1954 г., когда свел в таблицу результаты популяционных исследований с участием примерно миллиона человек, проведенных совместно с коллегами в Германии. Рождения, смерти, самоубийства, изнасилования, производственные травмы, дорожные аварии, время реакции человека, фантомные боли в ампутированных конечностях и жалобы людей с травмами мозга – все это значительно возрастало в дни с особенно мощными ОНЧ-сфериками[205].

Наша ОНЧ-среда регулирует биологические ритмы и людей, и животных. Золотистые хомячки, в 1930-х гг. превратившиеся в популярных домашних питомцев, в дикой природе живут близ сирийского города Алеппо; там каждую зиму они впадают в спячку примерно на три месяца. Но ученые, которые пытались использовать хомячков для изучения спячки в лаборатории, так и не сумели вызвать спячку у этих животных – не помогло ни длительное воздействие холода, ни уменьшение периода дневного света, ни контролирование каких-либо других известных факторов окружающей среды[206].

В середине 1960-х гг. климатологи Вольфганг Людвиг и Рейнхард Мекке попробовали другой подход. Когда настала зима, они посадили хомячка в клетку Фарадея, защищенную от всех естественных электромагнитных волн, но не меняли ни температурных условий, ни период дневного света. В начале четвертой недели эксперимента они с помощью антенны передали в клетку естественные атмосферные частоты с улицы, и хомячок быстро уснул. В следующие два месяца ученые вводили и выводили животное из спячки, подавая в клетку либо естественные частоты с улицы, либо искусственные ОНЧ-поля, имитирующие естественную зимнюю обстановку, и отключая их. Затем, в начале тринадцатой недели эксперимента, в клетку подали частоты, имитирующие естественную летнюю обстановку, и через полчаса, словно запаниковав от внезапной смены времен года, хомячок проснулся и устроил настоящую «двигательную бурю»: он бегал днями и ночами целую неделю, пока эксперимент не прекратили. Повторяя эксперимент на других хомячках, ученые обнаружили, что подобный высокий уровень активности вызвать не удается, если сначала животное не ввести в спячку. Искусственные поля, которые они использовали, были очень слабыми – 10 милливольт на метр (электрические поля) и 26,5 микроампера на метр (магнитные).

Один из способов узнать, имеют ли естественные электрические поля Земли такое же значение для людей, как для хомячков, – поместить людей в полностью изолированную комнату на несколько недель и посмотреть, что произойдет. Именно так и поступил психолог-бихевиоралист Рютгер Вефер в немецком Институте Макса Планка. В 1967 г. он построил подземное здание с двумя изолированными камерами. Обе они были тщательным образом экранированы от внешнего света и звука, а одна из них – еще и от электромагнитных полей. В следующие двадцать лет ученый наблюдал за циклами сна, температурой тела и другими внутренними ритмами сотен людей, которые жили в одной или обеих этих комнатах, обычно – в течение месяца. Вефер обнаружил, что даже без каких-либо перемен света и тьмы и в отсутствие часов и иных средств измерения времени цикл сна и внутренние ритмы организма все равно подчинялись 24-часовому графику, если в комнате действовали естественные электромагнитные поля Земли. Однако если эти поля не действовали, ритмы организма обычно становились длиннее и беспорядочнее и рассинхронизировались друг с другом. Средний «отвязанный от электромагнитных полей» цикл сна составлял 25 часов, но в отдельных случаях бывал как коротким (12 часов), так и очень длинным (65 часов). Различия в температуре тела, выделении калия, скорости умственных процессов и других ритмах не были синхронны друг с другом и оказались отвязанными и от циклов сна и бодрствования. Но как только в экранированную комнату подавали искусственный 10-герцевый сигнал (близкий к первому резонансу Шумана), ритмы организма тут же снова синхронизировались с 24-часовым периодом.

В

Жизнь, обитающая между небесами и землей, пользуется обеими полярностями. Как мы увидим в следующей главе, распределение электрического заряда в живых существах было тщательно измерено и задокументировано. Для растений эту работу проделал профессор анатомии Гарольд Секстон Барр из Йельского университета, а для животных – хирург-ортопед Роберт Беккер из Университета штата Нью-Йорк в Медицинском центре Севера штата Нью-Йорк в Сиракьюзе. Наибольшее положительное напряжение у животных наблюдается в центре головы, в сердце и внизу живота, а у деревьев – в кроне. Самое большое отрицательное напряжение у деревьев – в корнях, а у животных – лапы и кончики хвоста. Это места, через которые мировая электрическая цепь входит и выходит из наших тел на пути между небом и землей. А каналы, по которым электричество проходит внутри живых существ, распространяя небесное и земное электричество по каждому органу, были нанесены на точную карту еще несколько тысяч лет назад; эта карта – часть набора знаний, известного нам сегодня как китайская акупунктура. Ее нарисовали в «Хуан-ди нэй цзин», «Трактате Желтого императора о внутреннем», между 500 и 300 г. до н. э. Сами названия ключевых акупунктурных точек говорят о том, что китайцы понимали, что электрическая цепь тела неразрывно связана с цепью земли и неба. Например, точка № 1 почечного меридиана, расположенная в середине ступни, на китайском языке называется «юн цюань» – «бурлящий источник», потому что через эти точки в ступни бурным потоком поступает энергия земли и поднимается к небесам через ноги и все остальное тело. Точка № 20 меридиана управляющего сосуда, расположенная на макушке, в самом центре головы, называется «бай хуэй» – «сто схождений». Эта же точка в индийской традиции называется «лотосом с тысячью лепестков» – это место, где энергия небес нисходит на наше тело, чтобы уйти в землю, а потоки нашего тела сходятся и тянутся к небу.

Но лишь в 1950-х гг. ученые, начиная с Ёсио Накатани в Японии и Рейнхольда Фолля в Германии, стали измерять электропроводность акупунктурных точек и меридианов и наконец-то перевели слово «ци» на современный язык: оно означает «электричество».

Сяо-Цзун Линь – профессор химии и материаловедения в Национальном центральном университете Тайваня. Энергия ци, которая проходит по меридианам, по его словам, – это электрический ток, который несет нашим клеткам энергию и информацию, ток, имеющий и внешние, и внутренние источники. У каждой акупунктурной точки – двойная функция: усилителя внутренних электрических сигналов, которые проходят по меридианам, и антенны, которая получает электромагнитные сигналы из окружающей среды. Даньтянь, энергетические центры китайской медицины, расположенные в голове, сердце и брюшной полости – эквиваленты чакр из индийской традиции, – это электромагнитные осцилляторы, которые резонируют на определенных частотах, взаимодействуют с меридианами и регулируют их потоки. У них есть электроемкость и индуктивность, как и у любых осцилляторов в электронных приборах. Тело, по словам Линя, – это сверхсложная система электромагнитных осцилляторов, невероятно изощренная и хрупкая.

В 1975 г. Беккер и его коллеги из Медицинского центра Севера штата Нью-Йорк обнаружили, что, говоря в общем, акупунктурные точки – это места не только низкого сопротивления, но и высокого потенциала – в среднем на пять милливольт выше, чем у окружающих участков кожи. Кроме того, они обнаружили, что меридианы, по крайней мере на поверхности тела, имеют заметно более высокую проводимость и низкое сопротивление, чем окружающая кожа.

Благодаря работам Накатани, Фолля, Беккера и других электроакупунктура, где используются микроамперные токи, встала в один ряд с традиционной акупунктурой, а нетрадиционные специалисты по акупунктуре здесь, на Западе, используют коммерческие локаторы, которые находят акупунктурные точки, измеряя электропроводность кожи[207]. В Китае электроакупунктурные устройства используют еще с 1934 г. Подобные устройства – это безмолвное признание того, что тело – это электрический инструмент, а его здоровье или болезнь зависит от правильного распределения и баланса электрических энергий, которые постоянно курсируют вокруг и внутри нас. Но, по иронии судьбы, эти же машины мешают научному знанию превратиться в истинное знание, ибо заменить атмосферное электричество искусственным в деле восстановления здоровья – значит забыть, что электричество в воздухе никуда не девается, оно всегда рядом и дарит нам жизнь.

В Шанхайском университете традиционной китайской медицины, Фуцзяньском университете традиционной китайской медицины и в других регионах Китая ученые раз за разом подтверждают, что субстанция, которая течет по нашим меридианам, – электричество, и электричество – это не просто сила, которая движет локомотивы, но и невероятно сложная и тонкая часть нашей жизни. Обычно сопротивление акупунктурной точки в 2–6 раз ниже, чем сопротивление окружающей кожи, а электроемкость – способность запасать электроэнергию – в пять раз выше[208]. Коммерческие локаторы не всегда работают, потому что иногда – в зависимости от внутреннего состояния человека – сопротивление акупунктурной точки может быть выше, чем у окружающих участков. Но меридианы всегда реагируют активным, нелинейным образом на электрическую стимуляцию, и, как утверждают современные ученые, их реакция точно такая же, как у электрической цепи[209].

Физические структуры точек проводимости и меридианов были более или менее определены. В 1960-х гг. северокорейский врач Ким Бон Хан опубликовал подробные фотографии целой сети крохотных корпускул и нитевидных структур, соединяющих их, которые расположены по всему нашему телу – на коже, во внутренних органах, в нервной системе, внутри и снаружи кровеносных сосудов. Эти протоки, обнаружил он, являются электропроводными, а жидкость внутри них, к удивлению, содержала большое количество ДНК. Их электрическая пульсация была значительно медленнее, чем биение сердца: в коже кролика ее скорость составляла 10–20 ударов в минуту. Пути поверхностных протоков в коже были очень похожи на классическое расположение акупунктурных меридианов. Киму удалось добиться успеха в обнаружении этой системы потому, что он работал с живыми животными: протоки и корпускулы и так были почти прозрачными, а вскоре после смерти вообще исчезали. Он окрашивал живые ткани неизвестным синим красителем, который впитывался только этой сетью протоков и корпускул. Книга Кима «О системе Кёнрак» была издана в Пхеньяне в 1963 г. Причина, по которой ее полностью проигнорировали, отчасти лежит в связях Кима с правительством КНДР – в 1966 г. Кима вычеркнули из официальных записей, и, по слухам, он покончил с собой, – а отчасти в том, что внешний мир просто не хочет искать физических доказательств нашей электрической природы. Но в середине 1980-х гг. Жан-Клод Дарра, французский врач, работавший в отделении ядерной медицины в Неккеровском госпитале в Париже, повторил некоторые из экспериментов Кима. Он ввел радиоактивный краситель с содержанием технеция-99 в различные акупунктурные точки на ступнях добровольцев и обнаружил, что краситель перемещается в точности по меридианным путям классической акупунктуры – это точно согласовалось с данными Кима[210].

В 2002 г. Со Кван Суп, уже и ранее изучавший электромагнитные свойства акупунктурных меридианов, возглавил команду в Сеульском национальном университете (Южная Корея), и они начали искать (и нашли) почти всю систему нитевидных протоков, описанных Кимом. Прорыв случился в ноябре 2008 г., когда обнаружилось, что трипановый синий, краситель, который, как считалось ранее, окрашивал только мертвые клетки, при введении в живые ткани окрашивает только почти невидимые нити и корпускулы, к идентификации которых тут же приступили ученые. «Первичная сосудистая система», как ее назвали, внезапно стала объектом исследований и в других научных центрах Южной и Северной Кореи, а также в Китае, Европе, Японии и США. Протоки и корпускулы этой системы были найдены в точном соответствии с описанием Кима на поверхности и под поверхностью внутренних органов, внутри крупных кровеносных и лимфатических сосудов; они тянулись вдоль крупных кровеносных сосудов и нервов, проходили через головной и спинной мозг, а под кожей шли вдоль известных меридианов[211]. Когда красителем покрывали поверхность кожи, его впитывали только точки, находящиеся вдоль меридианов[212]. В сентябре 2010 г. на Первом международном симпозиуме по первичной сосудистой системе, проходившем в корейском Чечхоне, Сатору Фудзивара, отставной профессор анатомии из Осакского городского университета (Япония) сообщил о возможном успешном хирургическом обнаружении поверхностного первичного узла – акупунктурной точки – на коже живота кролика[213]. А в 2015 г. ученые из Сеульского национального университета с помощью коммерчески доступного красителя обнаружили нитевидный сосуд, который шел прямо под кожей живота, у живых крыс под анестезией[214]. Сосуд, который окрасился в темно-синий цвет, шел в точности по пути акупунктурного меридиана, известного как «сосуд зачатия», и соединял отдельные корпускулы, расположенные в точности там же, где находятся акупунктурные точки этого меридиана. Тонкая структура этой системы узлов и протоков была показана под электронным микроскопом. Процесс окрашивания, отметили ученые, длился меньше десяти минут.

Г

В начале 1970-х гг. атмосферные физики наконец-то открыли глаза на тот факт, что магнитное поле Земли подверглось большим возмущениям. Не все свисты, шипения, хоры, львиные рыки и другие колоритные звуки, которые они слушали целых полвека, имеют природное происхождение! Это открытие состоялось в результате попытки целенаправленно изменить электромагнитную среду Земли – попытки, кульминацией которой стала работа проекта HAARP в Гаконе, штат Аляска (см. главу 16).

Ученые из Радиологической лаборатории Стэнфордского университета, получившие финансирование от Управления военно-морских исследований, построили 100-киловаттный ОНЧ-передатчик на станции Сайпл в Антарктике, который передавал сигналы в диапазоне от 1,5 до 16 кГц. Назначением этой 20-километровой антенны, которая тянулась надо льдом, по словам Роберта Хелливелла, одного из членов стэнфордской команды, были в том числе «управление ионосферой, управление радиационными поясами и новые методы коммуникации в очень низких и инфранизких частотах»[215]. В 1958 г. было случайно обнаружено, что ОНЧ-передачи с Земли взаимодействуют с частицами магнитосферы и заставляют их в свою очередь выделять ОНЧ-волны, которые после этого можно принять на противоположном конце Земли. Целью стэнфордского проекта было сделать это целенаправленно: ввести достаточно очень низкочастотной энергии в магнитосферу, чтобы не только создать новые волны, но и вызвать с помощью этих волн «дождь» из электронов, который выпадет из радиационных поясов в атмосферу, изменив тем самым свойства ионосферы в военных целях. Главной целью Министерства обороны США была разработка метода стимулирования ионосферы на излучение ОНЧ (очень низких частот), ИНЧ (инфранизких частот) или даже КНЧ (крайне низких частот), чтобы поддерживать связь с подводными лодками во время походов[216]. ОНЧ-передатчик в Сайпле и ОНЧ-приемник на севере провинции Квебек, в Робервале, стали частью этих ранних исследований.

Полученные данные оказались неожиданными. Во-первых, сигнал, полученный в Квебеке сразу после передачи из Антарктиды, оказался мощнее ожидаемого. Волны, вышедшие из Антарктиды, не только вызвали новое излучение частиц магнитосферы, но и усилились более чем в тысячу раз в магнитосфере, прежде чем вернуться на Землю и попасть на приемник в Квебеке. Мощности сигнала в половину ватта оказалось достаточно, чтобы засечь его на противоположной стороне Земли после передачи через магнитосферу[217]. Вторым сюрпризом стало то, что Роберваль получил частоты, вообще не связанные с теми, что были отправлены в Сайпле, но зато они были кратны 60 Гц. Сигнал в Сайпле за время путешествия по космосу изменился – он нес на себе печать линий электропередачи.

Со времен первых открытий ученые многое узнали об этой форме загрязнения, которая называется «гармоническим излучением линий электропередачи». Оказывается, гармоники из всех линий электропередачи в мире постоянно уходят в магнитосферу, где значительно усиливаются и начинают отскакивать туда-сюда между Северным и Южным полушариями, создавая собственные свисты, похожие на те, что образуются после удара молнии.

Но между ними есть фундаментальное различие. До 1889 г. свисты и другие звуки, вызываемые молниями, звучали постоянно и по всему диапазону земного инструмента. Сейчас же эта музыка неестественна и притуплена, часто ограничена частотами, кратными 50 или 60 Гц. Все компоненты естественной симфонии радикально изменились. «Хор восхода» стал тише по воскресеньям, чем в другие дни недели, а начальные частоты большинства «хоровых» излучений – гармоники линий электропередачи[218]. «Похоже, что весь шипящий диапазон вызывается излучением линий электропередачи», – писал Хелливелл в 1975 г. А естественные медленные пульсации магнитного поля Земли с частотой ниже 1 Гц, которые тоже важны для всех живых существ, сильнее всего по выходным – судя по всему, потому, что в будни их подавляет излучение линий электропередачи, которое сильнее в эти дни[219]. Энтони Фрэзер-Смит, еще один ученый из Стэнфорда, проанализировал данные геомагнитной активности, которые собирали с 1868 г., и показал, что это не новое явление: оно проявляется с тех самых пор, как впервые начали использовать переменный ток, причем со временем это явление становится все выраженнее[220]. Данные, собранные в 1958–1992 гг., показывают, что активность Pc 1, представляющая собой геомагнитные пульсации между 0,2 и 5 Гц, в выходные повышается на 5–20 % по сравнению с серединой недели[221].

Структура радиационных поясов Ван Аллена, похоже, тоже изменилась. То, что министерство обороны собиралось сделать целенаправленно, уже, похоже, было сделано, причем в весьма серьезных масштабах, высоковольтными линиями электропередачи. Физики долго задавали себе вопрос: почему Землю окружают два радиационных пояса, заполненных электронами, а вот между ними лежит слой, в котором электронов почти нет? Этот «электронный слой», как считают некоторые ученые, постоянно лишается электронов из-за того, что они взаимодействуют с излучением линий электропередачи[222]. Эти электроны, в свою очередь, дождем проливаются на Землю, меняя электрические свойства атмосферы[223]. Из-за этого не только повышается частота гроз[224], но и могут измениться значения резонансов Шумана, на которые настроены все живые существа[225].

Короче говоря, электромагнитная среда Земли сейчас значительно отличается от той, какой она была до 1889 г. Спутниковые наблюдения показывают, что излучение линий электропередачи зачастую перебивает естественное излучение молний[226]. Излучение линий электропередачи настолько сильно, что ученые, изучающие атмосферу, жалуются, что не могут заниматься фундаментальными исследованиями: ни на Земле, ни даже в космосе не осталось мест, где естественные явления можно изучать с помощью ОНЧ-приемника[227].

В естественных условиях, какими они были до 1889 г., мощная ОНЧ-активность, которая ведет к электронному дождю и сдвигу резонансов Шумана, случалась только во время геомагнитных бурь. Сейчас же магнитная буря просто не заканчивается.

Д

Грипп

Если атмосфера иногда электризуется сильнее обычной степени, необходимой, чтобы поддерживать тело в должном состоянии возбуждения, то нервы, должно быть, возбуждаются слишком сильно, и под постоянным действием чрезмерного стимула становятся крайне раздражительными и подверженными болезням.

Ноа Уэбстер, A Brief History of Epidemic and Pestilential Diseases, 1799, p. 38.

Крупные, быстрые качественные изменения в электромагнитной среде Земли случались шесть раз в истории.

В 1889 г. появилось гармоническое излучение линий электропередачи. С этого самого года магнитное поле Земли несет на себе отпечаток частот ЛЭП и их гармоник. Именно в этом году начала подавляться естественная магнитная активность Земли. Это подействовало на всю жизнь на Земле. Эпоха линий электропередачи началась с пандемии гриппа 1889 г.

В 1918 г. началась эпоха радио. В том году построили сотни мощных радиостанций, работающих на низких и сверхнизких частотах – тех самых, которые сильнее всего влияют на магнитосферу. Эпоха радио началась с пандемии «испанки» 1918 г.

В 1957 г. началась эпоха радаров. В том году построили сотни мощных радарных станций раннего предупреждения, усыпав ими все Северное полушарие; они направляли миллионы ватт микроволновой энергии к небу. Низкочастотные компоненты этих волн попадали по магнитным линиям в Южное полушарие, загрязняя и его. Эпоха радаров началась с пандемии «азиатского» гриппа 1957 г.

В 1968 г. началась эпоха спутников. Было запущено сразу несколько десятков спутников, мощность передатчиков у которых была сравнительно низкой. Но, поскольку они уже находились в магнитосфере, они оказали на нее не меньшее воздействие, чем то небольшое излучение, что попадало туда с наземных источников. Спутниковая эра началась с пандемии «гонконгского» гриппа 1968 г.

Две другие технологические вехи – начало эпохи беспроводной связи и активация Программы исследования ионосферного рассеяния высокочастотных радиоволн (HAARP) – принадлежат к совсем недавнему времени, и мы обсудим их позже.

10. Порфирины и основа жизни

Я даже почти не надеюсь объяснить тонкие различия между нормальной и больной клеткой, если уж мы не понимаем даже основных различий между кошкой и камнем.

Альберт Сент-Дьёрдьи

Как ни странно, «порфирин» – не широко известное слово. Это не сахар, не жир и не белок, не витамин, не минерал и не гормон. Но он лежит куда ближе к основе жизни, чем любые другие ее компоненты, потому что без него мы не смогли бы дышать. Растения бы не росли. В атмосфере не было бы кислорода. Везде, где энергия преображается, везде, где текут электроны, ищите порфирины. Когда электричество меняет проводимость нервов или мешает клеточному метаболизму, в этом принимают прямое участие порфирины.

Когда я пишу эти строки, я вспоминаю о дорогой подруге, которая недавно умерла. Последние семь лет жизни ей пришлось провести без электричества и почти не видя солнца. Она редко выходила на улицу днем, а когда все же выходила, закутывалась с ног до головы в одежду из толстой кожи, надевала широкополую кожаную шляпу, которая полностью закрывала лицо, и очки с двумя толстыми темными линзами. Бывшая танцовщица, обожавшая музыку, природу и прогулки, Бетани оказалась практически брошена миром, в котором ей больше не было места.

Ее заболевание, скорее всего, вызванное многолетней работой в компьютерной компании, – это классический пример болезни, которая известна медицине только с 1891 г.; ее появление стало одним из побочных эффектов внезапного всемирного распространения электрической техники. Связь этой болезни с электричеством была открыта лишь век спустя. Хотя сейчас она считается невероятно редким генетическим заболеванием, поражающим от силы одного человека из пятидесяти тысяч, изначально предполагалось, что она поражает не менее 10 % населения. Ее якобы «редкость» – это в первую очередь результат поведения медицинского истеблишмента, который после Второй мировой войны решил просто спрятать голову в песок.

В конце 1940-х гг. практикующие медики столкнулись с невозможным противоречием. Большинство синтетических химикатов были ядовиты. Тем не менее после войны человечество научилось легко и дешево производить продукцию из нефти, и эта продукция могла заменить практически все потребительские товары, какие можно представить. Теперь благодаря зарождавшейся нефтехимической промышленности, которая дарила нам «Лучшую жизнь с помощью химии»[228], синтетические химикаты готовы были получить повсеместное распространение. Мы носили их, спали на них, стирали ими одежду, мыли волосы, посуду и полы, купались в них, изолировали ими дом, стелили на пол ковры из них, опрыскивали ими культурные растения, лужайки и домашних питомцев, хранили с их помощью еду, покрывали ими посуду, упаковывали в них покупки, увлажняли кожу и ароматизировали свои тела.

У медиков было два варианта. Они могли изучить воздействие на здоровье сотен тысяч новых химикатов, как отдельно, так и в сочетании, которые калейдоскопом накрыли наш мир, но это практически невыполнимая задача. Даже сама такая попытка вызвала бы конфликт с быстрорастущей нефтехимической промышленностью, что привело бы к угрозе запрета большинства новых химикатов и удушению экономического бума следующих двух десятилетий.

Второй вариант – коллективно спрятать голову в песок и притворяться, что население мира не будет отравлено.

Экологическая медицина как специальность появилась в 1951 г., ее основателем был доктор Терон Рэндольф[229]. Ее создание было необходимо: масштабы отравления стали слишком огромными, чтобы их можно было полностью игнорировать. Одного количества болеющих пациентов, брошенных медицинским истеблишментом, оказалось достаточно, чтобы создать спрос на специалистов, которые умеют распознать по крайней мере некоторые из последствий контакта с новыми химикатами и лечить развивающиеся после этого болезни. Но медицинский мейнстрим закрывал глаза на эту специальность, словно ее вообще не существовало, а специалисты подвергались остракизму со стороны Американской медицинской ассоциации. Когда я в 1978–1982 гг. учился в медицинской школе, экологической медицины вообще не было в программе обучения. Химическую чувствительность, прискорбный ярлык, который повесили на миллионы отравленных пациентов, вообще не упоминали в школе. Равно как и порфирию – возможно, куда более подходящее название. О ней до сих пор не говорят ни в одной медицинской школе США.

Повышенную чувствительность к химикатам, как мы помним, впервые описал нью-йоркский врач Джордж Миллер Бирд, который считал ее симптомом нового заболевания. Первоначальная электрификация общества посредством телеграфных проводов принесла с собой целое созвездие жалоб на здоровье, известное как неврастения; эти жалобы включали в том числе склонность к аллергии и значительно пониженную стойкость к алкоголю и наркотикам.

К концу 1880-х бессонница, еще один заметный симптом неврастении, получила настолько широкое распространение в западной цивилизации, что торговля снотворными пилюлями и микстурами превратилась в большой бизнес; новые формулы появлялись на рынке чуть ли не ежегодно. Бромиды, паральдегид, хлораль, амилгидрат, уретан, гипнол, сомнал, каннабинон и другие успокоительные слетали с аптечных полок, удовлетворяя отчаянную потребность во сне, а потом и неудержимую тягу к самим средствам, при длительном применении нередко вызывающим привыкание.

В 1888 г. к этому списку добавилось еще одно лекарство. Сульфонал был снотворным средством, имевшим хорошую репутацию благодаря быстрому действию, отсутствию привыкания и сравнительно малому числу побочных эффектов. У него была лишь одна проблема, которая стала широко известна лишь после трех лет применения: сульфонал убивал людей.

Но его воздействие было странным и неожиданным. Девять из десяти человек могли принимать сульфонал большими дозами и долгое время вообще без вреда для здоровья, а вот десятый всего после нескольких малых доз (или даже одной) впадал в критическое состояние. Он чувствовал спутанность сознания, был настолько слаб, что не мог даже ходить; развивался запор, появлялись боли в животе, иногда – сыпь на коже, а моча приобретала красноватый оттенок, который часто сравнивали с цветом портвейна. Реакция на препарат была уникальна в каждом случае – она могла поражать практически любой орган, пациенты часто умирали от неожиданной остановки сердца. По сообщениям, от подобных побочных эффектов страдали от 4 до 20 % людей, принимавших сульфонал[230].

В следующие десятилетия удалось узнать химическую подоплеку этой неожиданной болезни.

Порфирины – это светочувствительные пигменты, которые играют важнейшую роль в жизни и растений, и животных, а также в экологии планеты Земля. В растениях порфирин, связанный с магнием, – это пигмент под названием хлорофилл, тот самый, который придает им зеленый цвет и отвечает за фотосинтез. У животных есть почти такая же молекула, но привязанная к железу, – пигмент под названием гем, необходимая часть гемоглобина, который делает кровь красной и позволяет ей переносить кислород. А еще это важнейшая часть миоглобина, белка, который делает мышцы красными и доставляет кислород из крови в мышечные клетки. Кроме всего прочего, гем – главный компонент цитохрома C и цитохромсоксидазы, ферментов, которые содержатся в каждой клетке любого растения, животного и бактерии; они переносят электроны из питательных веществ в кислород, чтобы наши клетки могли получать энергию. Наконец, гем – это главный компонент фермента цитохрома P450 в печени, который окисляет химикаты из окружающей среды, делая их менее токсичными.

Иными словам, порфирины – это особенные молекулы, посредники между кислородом и жизнью. Они отвечают за создание, поддержание и переработку всего кислорода в нашей атмосфере: они делают возможным выработку растениями кислорода из углекислого газа, захват растениями и животными кислорода из воздуха и использование этого кислорода живыми существами для выработки энергии путем сжигания углеводов, жиров и белков. Высокая реактивность этих молекул, которая делает их преобразователями энергии, а также склонность к связыванию с тяжелыми металлами делает их ядовитыми, когда они накапливаются в организме в избыточном количестве; так происходит при болезни, которая называется порфирией, – на самом деле, это даже не болезнь, а генетическое свойство, врожденная чувствительность к загрязнению окружающей среды.

Наши клетки производят гем из ряда других порфиринов и их молекул-предшественников за восемь этапов, каждый из которых управляется разными ферментами. Словно рабочие на конвейере, все ферменты должны действовать с одинаковой скоростью, чтобы успевать производить достаточно конечного продукта, гема. Замедление работы любого из ферментов создает «бутылочное горлышко», и порфирины и их предшественники, скопившиеся возле этого «горлышка», расходятся по всему организму, вызывая заболевания. Или, наоборот, если самый первый фермент работает быстрее остальных, то вырабатывает молекулы-предшественники быстрее, чем с ними успевают справиться следующие ферменты – с тем же самым результатом. Накопление их в коже может вызывать язвы (от небольших до сильно уродующих) и светочувствительность (от слабой до тяжелой). Накопление порфиринов в нервной системе вызывает неврологические болезни, а в других органах – другие соответствующие заболевания. А когда избыток порфиринов выводится с мочой, она приобретает цвет портвейна.

Поскольку порфирия считается очень редким заболеванием, почти во всех случаях ее путают с какой-нибудь другой болезнью. Ее вполне заслуженно называют маленьким подражателем, потому что она может поражать множество органов и выдавать себя за множество других заболеваний. Поскольку пациенты часто чувствуют себя намного хуже, чем выглядят, врачи временами предполагали у них психиатрические расстройства и отправляли в сумасшедшие дома. И, поскольку большинство людей не обращают большого внимания на свою мочу, они обычно не замечают красноватого оттенка – к тому же обычно он появляется только во время тяжелых приступов.

Ферменты гемового пути – это едва ли не самые чувствительные к токсинам из окружающей среды элементы организма. Следовательно, порфирия – это реакция на загрязнение окружающей среды, и она в самом деле была редкостью в незагрязненном мире. За исключением одной тяжелейшей, уродующей врожденной формы, случаев которой известно всего несколько сотен на весь мир, недостаток порфириновых ферментов обычно вообще не вызывает болезни. Люди – генетически разнообразный вид, и в прошлом большинство людей со сравнительно низким уровнем одного или нескольких порфириновых ферментов были просто чувствительнее к окружающей среде. В незагрязненном мире это было преимуществом для выживания: обладатели этой черты могли легко избегать мест или вещей, которые могли принести им вред. Но вот в мире, где токсичных химикатов избежать невозможно, порфириновый путь практически всегда в той или иной степени подвергается стрессу, и лишь те, у кого уровень ферментов достаточно высок, нормально переносят загрязнение окружающей среды. А чувствительность превратилась в проклятие.

Из-за того, как именно болезнь была открыта, а также по причине отсутствия синтетических химикатов в окружающей среде в то время порфирия стала известна как редкая болезнь, которая вызывается у генетически предрасположенных людей некоторыми лекарствами, в частности сульфоналом и барбитуратами, и этих лекарств необходимо было избегать. Лишь целое столетие спустя, в начале 1990-х гг., доктор Уильям Мортон, профессор гигиены труда и экологической медицины в Орегонском университете здравоохранения, понял, что в современной окружающей среде синтетические химикаты распространены намного шире, чем лекарства, так что именно они, скорее всего, являются главной причиной приступов порфирии. Мортон предположил, что спорное заболевание, известное как множественная чувствительность к химическим веществам (МЧХВ), в большинстве случаев неотличимо от одной или нескольких форм порфирии. А когда он начал проводить анализы своих пациентов с МЧХВ, то обнаружил, что у 90 % из них в самом деле наблюдается дефицит одного или нескольких порфириновых ферментов. Тогда он исследовал родословные ряда пациентов в поисках той же самой особенности и сумел продемонстрировать генетическую основу МЧХВ – ранее этого никто сделать даже не пытался, потому что у МЧХВ не было проверяемых биологических маркеров[231]. Кроме того, Мортон обнаружил дефицит порфириновых ферментов у большинства пациентов с электрочувствительностью и пришел к выводу, что электрическая и химическая чувствительность – это проявления одной и той же болезни. Порфирия, показал Мортон, – это не крайне редкая болезнь, как считается сейчас: она поражает не менее пяти или даже 10 % населения мира[232].

Мортон – смелый человек. В мире «редкой болезни» порфирии доминирует горстка клиницистов, которая контролирует практически все исследования и выдачу грантов в своей маленькой, выродившейся области. Они диагностируют порфирию только во время острых приступов с тяжелыми неврологическими симптомами, игнорируя более мягкие, вялотекущие случаи. Они обычно не ставят диагноз, пока уровень порфирина в моче или стуле не превысит нормальный в пять или десять раз. «Это просто глупо, – писал Мортон в 1995 г. – Все равно что диагностировать диабет только у тех, у кого начался кетоацидоз, а коронарную недостаточность – только у тех, кто перенес инфаркт миокарда»[233].

Более высокий процент, полученный Мортоном, сходится с теми цифрами, что получены более века назад, – с процентом пациентов, заболевших после приема снотворного средства сульфонала. Кроме того, сходится он и с найденным в 1960-х гг. «фиолетовым фактором», веществом, которое окрашивается в лавандовый цвет и содержится в моче не только больных порфирией, но и 5–10 % населения[234]. Фиолетовый фактор в конце концов был идентифицирован как продукт распада порфобилиногена, одного из предшественников порфирина[235]. Наконец, Мортон обнаружил – что согласуется с недавними данными из Англии, Нидерландов, Германии и России, – что устойчивые неврологические проблемы наблюдаются во время хронической, вялотекущей фазы всех типов порфирии – даже тех типов, которые, как ранее считалось, вызывают только поражение кожи[236].

Ганс Гюнтер, немецкий врач, который в 1911 г. дал порфирии ее название, писал, что «подобные больные страдают от нейропатии, бессонницы и нервной раздражительности»[237]. Мортон вернул нас к исходному взгляду на порфирию: это не просто довольно распространенная болезнь, но болезнь, чаще всего существующая в хронической форме со сравнительно мягкими симптомами. А главная ее причина – синтетические химикаты и электромагнитные поля, загрязняющие нашу современную среду.

Порфирины играют центральную роль в нашем рассказе не только из-за болезни, которая называется «порфирия» и которой болеют лишь несколько процентов населения, но и потому, что они напрямую связаны с современной эпидемией заболеваний сердца, рака и сахарного диабета, которые поразили половину мира, и потому, что само их существование – это напоминание о роли, которую электричество играет для самой жизни, роли, которую медленно прояснили несколько храбрых ученых.

В детстве Альберт Сент-Дьёрдьи ненавидел книги, и, чтобы сдать экзамены, ему пришлось нанять репетитора. Но позже, окончив в 1917 г. Будапештскую медицинскую школу, он превратился в одного из величайших мировых гениев в области биохимии. В 1929 г. он открыл витамин C, а в следующие несколько лет описал большинство этапов клеточного дыхания – эта система ныне известна как цикл Кребса. За эти два открытия он в 1937 г. получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Следующие два десятилетия он потратил на изучение работы мышц. Эмигрировав в США и поселившись в Вудс-Холе, штат Массачусетс, в 1954 г. он был награжден премией Альберта Ласкера за свои открытия в этой области.

Но, возможно, его самым важным открытием стало то, которое менее всего известно, хотя этой теме он посвятил почти полжизни. Ибо 12 марта 1941 г. во время лекции в Будапеште он храбро заявил своим коллегам, что дисциплина биохимия устарела и нуждается в обновлении для XX в. Живые организмы, сказал он им, – это не просто мешки с водой, в которой, словно крохотные бильярдные шарики, плавают молекулы, устанавливая химические связи с другими бильярдными шариками, когда сталкиваются с ними. Квантовая теория, сказал он, опровергла эти старые идеи; биологам нужно изучать физику твердого тела.

Порфирин. Химическая структура молекулы

Работая по специальности, он изучал структуру молекул, участвующих в сокращении мышц, но так и не смог понять, почему же их структура именно такая и как молекулы общаются друг с другом, координируя свою активность. Он видел подобные нерешенные проблемы в биологии практически везде. «Одно из моих главных затруднений с белковой химией, – не смущаясь, говорил он коллегам, – состояло в том, что я не мог себе представить, как такая молекула может „жить“. Даже самая сложная структурная формула белка выглядит „глупо“, если можно так выразиться».

Феномен, который заставил Сент-Дьёрдьи задуматься над этими вопросами, – порфириновые системы жизни. Он указал, что у растений 2500 молекул хлорофилла составляют одну функциональную единицу, а при тусклом свете не менее 1000 молекулам хлорофилла приходится работать одновременно, чтобы расщепить одну молекулу двуокиси углерода и создать одну молекулу кислорода.