Помоги проекту - поделись книгой:
Шуазель был несколько недоволен собой, так как сказал больше, чем хотел. Имея столько врагов, он должен быть всегда начеку. Ему не хотелось, чтобы Бугенвиль знал, что он, военный министр, имеет какие-то слабости. И, идя навстречу духу времени, согласился с тем, чтобы экспедиция отправлялась под флагом научных изысканий. Но кому это желательно? Прежде всего энциклопедистам, с которыми якшается и Бугенвиль. Прогресс нужен, но «Энциклопедия»? Шуазель уже пытался однажды открыто вступить с ней в борьбу. Он и сейчас оставался ее непримиримым врагом. И в этом он был совершенно согласен с иезуитами, которых ненавидел.
Когда Бугенвиль покидал кабинет, министр пожалел, что так быстро отпустил капитана. Надо было опять заниматься наскучившими ему делами министерства.
Когда фрегат вышел в открытое море, Бугенвиль собрал на шканцах экипаж.
Медленно проплывали берега Бретани. Свежий ветер усиливался. Волны становились круче. Море покрылось барашками. Бугенвиль приказал держаться мористее. Взяли вторые рифы на гроте, но судно еще несло брамсели.
— Вы должны знать, — говорил Бугенвиль, — зачем мы отправляемся в столь рискованное предприятие.
Слова капитана уносило ветром в сторону, и Бугенвиль напряг голос:
— Многим из вас известно, что англичане скрывают от своих матросов опасности дальних путешествий. Правительство считает, что, выплачивая морякам двойное жалованье, можно не заботиться об их жизни. Никто не говорит матросам даже о цели путешествия. Так было и в экспедиции коммодора Байрона, которая только в этом году вернулась из плавания. Я думаю, что для нашего экипажа нет нужды создавать такие условия. Я верю, что мужество, терпение, усердие и добрая воля всего экипажа будут сопутствовать нашему предприятию. Все открытия, которые нам, может быть, суждено сделать, мы посвятим славе нашего короля и науке.
До сих пор никто не разговаривал так с экипажами кораблей. Многие офицеры насторожились. Они-то знали, что каждый третий умирал от голода, истощения и болезней, подстерегавших отважных моряков в южных морях. Но зачем говорить об этом простым матросам?
Ветер между тем крепчал. Белая пена срывалась с гребней волн. Судно легло в дрейф. Шторм ночью усилился. Все паруса убрали, спустили верхние реи. Боцман Пишо умело распоряжался матросами, выполняя команды вахтенного офицера. С убранными парусами корабль еще продвигался на север, но вскоре сломалась фор-стеньга, а потом и грот-стеньга. Судно набрало много воды. Подмокли запасы провизии, находящиеся в трюме.
— Судно не только не готово к плаваниям в водах, омывающих мыс Горн, но и здесь, в виду французских берегов, оно может потерпеть бедствие, — сказал Бугенвиль капитану Дюкло-Гийо. — Я не знаю, как и объяснить это.
— Нельзя же допустить, мосье капитан, чтобы опытные кораблестроители Нанта не знали простых вещей, известных каждому моряку. Ведь надводный борт имеет слишком большой завал внутрь, и поэтому палуба недостаточно широка.
— Можете не продолжать, капитан, я не моряк, но математик, и остальное мне совершенно очевидно, — сказал Бугенвиль. — Угол между вантами и мачтами слишком мал, и мы рискуем потерять их в штормовую погоду.
— На корабле слишком много балласта, — добавил Дюкло-Гийо. Вероятно, тонн сорок лишнего в трюме. Кроме того, к четырнадцати пушкам, установленным в закрытой палубе, по распоряжению герцога Дегийона, добавили ещё двенадцать.
«И здесь не обошлось без Дегийона», — отметил про себя Бугенвиль.
Нужно было идти в какой-нибудь порт, ибо с полученными повреждениями судно не могло идти к берегам Америки.
«Будёз» был на траверзе мыса Пенмарк, в сорока двух милях от Бреста, и Бугенвиль решил направиться туда.
На следующий день шторм немного утих, и на палубе появился отец Лавесс. Священник с трудом удерживал шляпу с загнутыми в две трубки полями. Полы сутаны отчаянно рвал ветер. Лавесс любезно раскланялся с Дюкло-Гийо и осведомился, скоро ли утихнет проклятый шторм, который может свести с ума.
— Со штормом шутки плохи, отец Лавесс, — отозвался Дюкло-Гийо, — но я надеюсь, что все кончится благополучно. После того как мы починим корабль в Бресте, куда мы идем, он сможет выдержать какие угодно бури.
— Как, капитан, разве нам нужно заходить в Брест для починки? — удивился Лавесс, — я был уверен, что у нас прекрасный корабль и ему нипочем все испытания. Мне сообщили, что длина его киля сто двадцать футов, что это лучший фрегат в нашем флоте. А велики ли повреждения, капитан?
Дюкло-Гийо не понравился тон Лавесса, и он сухо ответил, что фрегат действительно прекрасный корабль и ремонт вряд ли займет много времени.
Лавесс увидел шевалье дю Гарра и не спеша пошел к нему навстречу, но вдруг стремительно бросился к фальшборту и, держась обеими руками за планшир, наклонился над ним.
— На упадите в море, — насмешливо крикнул священнику Дюкло-Гийо. — Не очень-то хорошо отец Лавесс переносит качку, — сказал он дю Гарру.
По прибытии в Брест Бугенвиль стал действовать энергично. Мачты были укорочены, артиллерию полностью сменили. Вместо двадцатифунтовых пушек установили восьмифунтовые. Это уменьшило груз почти на двадцать тонн.
Шуазель, кроме того, дал разрешение в случае, если штормовая погода помешает пройти Магеллановым проливом, отослать фрегат «Будёз» с Малуинских островов обратно во Францию под командованием де Бурнана и продолжать плавание на другом судне.
Исправив рангоут и заново проконопатив надводную часть фрегата, моряки снова погрузили на судно снятые с него запасы продовольствия.
5 декабря 1766 года сильный восточный ветер наполнил паруса фрегата. Во второй раз моряки отошли от французского берега.
Транспорт «Этуаль» все еще стоял в Рошфоре. Этот старинный французский порт на реке Шаранте был окружен отмелями. Устричные банки служили местом промысла. Многочисленные семьи Добывали здесь себе пропитание. Коммерсон, который жил уже более месяца в этом городе, часто выходил на побережье полюбоваться морем. Устье реки было нешироким. Она несла свои воды в пролив Пертюи-д’Антиош. Здесь можно было встретить гораздо больше рыбачьих, чем торговых и военных судов. Интересуясь уловом, Коммерсон нередко копался в рыбачьих корзинах. Узнав его поближе, многие рыбаки стали приносить ему диковинных рыб.
Ученый с радостью заметил, что его здоровье день ото дня улучшается. То ли повлиял благодатный климат этой части Франции, то ли сказалось увлечение любимым делом, но он стал крепко спать по ночам, смягчился кашель.
Теперь ученый с улыбкой вспоминал о завещании, составленном перед отъездом. В нем Коммерсон оставлял все свое состояние и коллекции друзьям. Небольшую сумму он предназначал для основания института естественной истории.
Из Парижа приехал молодой франтоватый доктор Вивэ. Как-то, встретив на берегу реки Коммерсона, он с неудовольствием заметил:
— Мосье, вы ученый, а от вас пахнет рыбой. Разве это занятие для благородных господ? Оставьте, пожалуйста, его простолюдинам. У вас даже на камзоле чешуя.
— Ученому надлежит испробовать все, — сухо ответил Коммерсон. — Вы тоже принимаете участие в экспедиции мосье Бугенвиля. Значит, мы с вами коллеги. Думаю, со временем вы перемените свое мнение. А что касается рыбы, то прошу вас заметить, что даже шведская королева не считала зазорным возиться с ней. Вполне возможно, мосье, и у нее на платье была рыбья чешуя.
Вивэ неприязненно посмотрел на ученого:!
— Ну, уж я-то буду держаться подальше от этого. «И от вас, мосье», — добавил он про себя.
Коммерсон не знал, что хирурга назначили в экспедицию по настоянию Дегийона. Вивэ был больше известен в военном ведомстве, чем в медицинских заведениях. Не знал ученый и того, что кое-кому из экипажа транспорта поручено следить за ним, астрономом Верроном и инженером Роменвилем, которые тоже должны были стать его спутниками.
Экипаж «Этуали» состоял главным образом из опытных моряков Индийской компании. Они, как и рыбаки Рошфора, с удовольствием во всем помогали Коммерсону.
Многие в городе уже знали сухощавую фигуру Коммерсона и при встрече с ним почтительно раскланивались. Однажды, направляясь к причалу с многочисленными свертками в руках, ученый был остановлен юношей в поношенном камзоле.
Думая, что юноша хочет задать несколько обычных вопросов, Коммерсон в нетерпении остановился. Времени у него было мало. Шенар де ля Жиродэ — капитан транспорта — торопил всех. Сроки выхода «Этуали» из порта прошли, и теперь флагман экспедиции может напрасно их ждать у Малуинских островов — условленном месте встречи. Привыкший подчиняться дисциплине беспрекословно, Жиродэ испытывал большое беспокойство. А Коммерсону еще надо было многое успеть сделать.
Ученый смотрел на юношу, ожидая вопросов. Но, к его изумлению, тот вдруг повалился ему в ноги:
— Мосье, не прогоняйте меня!
Коммерсон был озадачен. Вероятно, его принимают за кого-то другого.
— Да я вас и не прогоняю. Объясните, пожалуйста, в чем дело. И если можно, поскорее: я очень спешу.
Юноша, не вставая с колен, сбивчиво объяснил, что его зовут Жаном Барре, что родители его разорены длительной тяжбой и что он совершенно лишен средств к существованию. Жан просил взять его в услужение, обещая во всем повиноваться и выполнять самую черную работу.
Коммерсон заставил юношу встать, усадил его на пустую бочку из-под рыбы. Ученый нуждался в хорошем слуге. Но этот хрупкий юноша, такой нервный и возбудимый? И кто он?
— А известно ли вам, мосье Барре, — сказал Коммерсон, внимательно наблюдая за выражением лица юноши, — какие испытания ожидают нас? Известно ли вам, что мы можем подвергнуться смертельной опасности? Только большая и благородная цель может послужить причиной для такого рода предприятия.
Юноша опустил голову. Но потом опять поднял ее и простодушно проговорил:
— Я давно, мосье, слежу за вами. И вы… вы кажетесь мне добрым.
Искренность всегда подкупает. Коммерсон как-то сразу почувствовал, что этот юноша не из обычной толпы портовых бродяг, заботящихся только о том, чтобы при случае поживиться за чужой счет или найти себе работу полегче.
Увидев, что натуралист колеблется, Жан Барре возобновил свои настойчивые просьбы, И Коммерсон сдался. Он вынул свинцовый карандаш, набросал несколько слов на клочке бумаги и передал его юноше:
— Отнесите капитану Жиродэ. Его вы найдете на палубе вон того судна. Пусть это будет вашим первым поручением.
Малуины
Вообразим себе Монтескье, Бюффона, Дидро, д'Аламбера, Кондильяка или людей, им подобных, путешествующих для просвещения своих соотечественников, наблюдающих и описывающих так, как только они умеют, Турцию, Египет, Внутреннюю Африку, Малабарский берег и в другом полушарии— Мексику, Чили, земли Магеллана, Тукуман, Парагвай, если возможно, Бразилию, Флориду и другие страны. Такие путешествия будут самыми нужнейшими из всех и потребуют особой тщательности.
Л регат шел курсом крутой бейдевинд — ветер дул с» юга, под острым углом к кораблю. На горизонте возникло какое-то темное облако. Но в подзорную трубу можно было легко различить, что’ это не облако, а низкий берег большого острова. Бугенвиль стоял с наветренного борта, вглядываясь в приближающуюся землю. Не впервые подходил он к ней, но каждый раз удивлялся странному оптическому обману. Казалось, что остров покрыт густым, синеющим издали лесом. И это впечатление не было случайным. Даже открывший эти земли и приблизившийся к ним Джон Дэвис думал, что они лесисты.
Но Бугенвиль знал, что это не так. На острове не росло ни одного дерева. То, что издали мореплаватели принимали за лес, на самом деле было лишь густыми зарослями тростника.
Бугенвилю полюбились эти места. Острова были расположены в умеренных океанских широтах, всего в нескольких стах милях от южноамериканского побережья. Пустынные и дикие, они не привлекали алчных взоров могущественных морских держав. Но для человека деятельного и любящего труд здесь было к чему приложить руки. На островах протекали многочисленные ручьи с прозрачной водой. Почва, хотя и не очень плодородная, была вполне пригодна для земледелия. Небо здесь почти всегда оставалось безоблачным.
На островах было много птиц, особенно часто попадались утки чирки, в зарослях тростника водились лисицы и мелкие животные, в ручьях плескалась рыба…
Земля приближалась. Уже можно было различить над невысокими холмами струйки дыма, уловить едва слышный, но такой необычный в море запах сухой травы.
На юте собралась группа офицеров. Бугенвиль посмотрел на высокую фигуру шевалье дю Гарра. Что это за человек? Немногословный, всегда хмурый, он почти никогда не улыбался, а смеялся отрывисто, точно лаял.
Вот шевалье де Бурнана и де Бушажа понять нетрудно. Это простые люди, совсем не похожие на представителей «дворянства шпаги». Оба невысокого роста, по-галльски черноволосые и светлоглазые, они чем-то походили друг на друга, несмотря на различие характеров: де Бушаж — главный штурман экспедиции и математик — был романтически увлечен морем; у де Бурнана — молодого, но уже опытного моряка — некоторую сухость полностью искупали усердие и преданность делу.
Постепенно палуба заполнялась людьми: всем хотелось посмотреть на острова, которые еще столь недавно служили предметом споров с Испанией. Старая католическая держава предъявила на них свои права на том основании, что они географически очень близки к ее владениям в Южной Америке. Такое толкование своих прав было более чем сомнительным. Но не ссориться же со своим союзником из-за жалкого клочка земли! И французский двор взмахом пера Шуазеля отказался от этих островов.
На палубу осторожно вылез человек в коричневом камзоле и желтых башмаках с пряжками — корабельный письмоводитель Сен-Жермен. Он расхаживал на шканцах, как бы принюхиваясь к ветру.
В последние дни, во время перехода из Монтевидео, корабль жестоко трепало штормом. Сен-Жермен, страдая от морской болезни, не показывался на палубе. Да и во время плавания к берегам Южной Америки письмоводитель проводил целые дни за картами, раскладывая пасьянсы. Подойдя к отцу Лавессу, который давно уже появился на палубе, Сен-Жермен стал с ним о чем-то разговаривать, неуверенно держась одной рукой за планшир.
Раздалась громкая команда Дюкло-Гийо, и матросы в синих куртках и белых штанах быстро поднялись по вантам и разбежались по реям. Фрегат замедлил ход.
Поскрипывали снасти, шелестела вода за бортом, раздавались резкие отрывистые крики морских птиц. Бугенвиль с удовольствием смотрел на коренастого Дюкло-Гийо. Когда он отдавал приказания, повторяемые боцманами, то каждый раз делал нетерпеливый жест рукой.
Бугенвиль вспоминал… Малочисленная канадская армия французов, теснимая англичанами. Стоны раненых и умирающих после атаки на Тикондероге, хлюпающая под сапогами болотистая почва, провисшие от дождя грязные палатки французского лагеря. Сам он, едва оправившийся после сабельного удара. Каким контрастом всем им, измученным переходами, битвами и ранами, был человек, появившийся в лагере в мундире лейтенанта флота, пышущий здоровьем и жизнерадостностью. Бугенвиль тогда и предположить не мог, что этот человек сделается его спутником на долгие годы жизни. Пьеру Никола Дюкло-Гийо было тогда 35 лет, а плавал он уже почти четверть века.
Представляясь Бугенвилю, он сказал, что командовал дивизионом легких судов в Сабль Делонне, а затем был направлен «с исполнением тех же обязанностей» в Канаду. В конце ноября 1758 года Бугенвиль вступил на борт каперского судна «Виктуар», которым командовал Дюкло-Гийо, чтобы доставить французскому двору отчет, испросить милости короля и привлечь внимание министров к положению в Канаде и состоянию армии.
Казалось бы, Бугенвиль, перенесший все невзгоды и ужасы войны, мог немного отдохнуть на «Виктуаре», собраться с мыслями, оправиться после ранения. Но он не привык праздно отдыхать и использовал каждую свободную минуту, чтобы изучать морское дело.
Бугенвиля поразило, что с того дня, когда человек впервые отважился выйти в открытое море, методы кораблевождения по существу мало изменились и оставались очень несовершенными. Даже у родных берегов корабль мог всегда потерпеть аварию из-за неточностей в счислении курса. А сколько открытий оказались утраченными только потому, что мореплаватели не могли точно определить широту и долготу вновь «обретенных» земель! И он подробно расспрашивал капитана о том, как тот ориентируется в море. Бугенвиль по поручению капитана вел шканечный журнал и многие часы проводил вместе с Дюкло-Гийо, склонившись над картой.
Рейс «Виктуар», наверное, никогда не забудут все те, кто был тогда на корабле. Бугенвиль хорошо помнил строки, которые занес в свой дневник:
«…На север от Азорских островов море стало бурным, а ветры достигали ураганной силы… Управлять кораблем почти невозможно… Нам приходится терпеть на этой посудине страшные бедствия. Не знаешь зачастую, как поступить. Кажется, опасность грозит отовсюду. Волны все время увеличиваются, гуляют по палубе. Нам нечем обогреться, скот и птица, взятые на борт в Канаде, погибли. Сырость и холод мы терпим несколько дней. Матросы молят бога, чтобы добраться до берега живыми».
Именно во время этого плавания Бугенвиль и услышал впервые о Малуинских островах. Дюкло-Гийо нередко бывал в этих водах, ходил вдоль побережья Патагонии, дважды огибал мыс Горн, открыл новую землю, которую назвал островом Святого Петра.
…Корабль осторожно втягивался в узкую длинную бухту. Матросы непрестанно проверяли глубину лотом. За кормой фрегата тянулся длинный шлейф пузырчатых водорослей.
К Бугенвилю подошел шевалье дю Гарр. Как бы угадывая мысли капитана, он сказал, указывая на скалистый берег:
— Эти острова, мосье капитан, теперь по праву, а скорее без всякого права принадлежат испанцам. Но, послушайте, мосье, что нам мешает обосноваться в северной части островов, которые, по слухам, теперь заняли англичане? Ведь мы здесь, до прибытия отставших испанских фрегатов, полные хозяева, и нанести маленькую неприятность английскому флоту, право, будет не лишним.
Бугенвиль с недоумением посмотрел в бледно-голубые глаза шевалье. Вот наконец-то заговорил и он. Но что предлагает этот человек?
— Вспомните отношения между Испанией и Португалией в колониях, — продолжал дю. Гарр. — Хотя эти державы и не воюют, они постоянно перекраивают границы своих заокеанских владений.
— То, что вы предлагаете, мосье, — сухо сказал Бугенвиль, — означает напасть на англичан без объявления войны. Я удивляюсь, как вам могли прийти в голову подобные мысли…
Он отвернулся, подчеркивая этим, что не желает слушать более подобных разговоров на палубе своего корабля.
— Черт возьми! — громко сказал дю Гарр.
Фрегат отдал якорь. Борт корабля окутался пороховым дымом. Гулкий звук пушечного выстрела взорвал тишину. У холмов показалось несколько всадников, во весь опор скачущих к бухте. Спи разряжали в воздух свои ружья. Залаяли собаки. В небо поднялись тысячи птиц. Лишь бродившие у самой воды пингвины, похожие издали на католических певчих в мантиях и белых манишках, не двинулись с места, только одинаково вытянули шеи, вертя маленькими головками.
Бугенвиль и Дюкло-Гийо вошли в ворота выстроенного из красноватого камня форта. Подойдя к двадцатифутовому обелиску, высившемуся в центре ровной площадки, Бугенвиль носком сапога расшвырял землю и вытащил большую медную медаль, на которой была выбита следующая надпись:
В конце текста стояло:
Бугенвиль и Дюкло-Гийо еще раз перечитали столь знакомые слова, значившие для обоих так много. Потом Бугенвиль положил медаль в карман: отныне она стала лишь напоминающей о прошлом реликвией.
Моряки еще постояли перед обелиском и потом тяжелой походкой вышли из форта.
С прибытием корабля жизнь на острове переменилась; для многих весть о передаче его Испании оказалась совершенно неожиданной. И теперь поселенцы уныло бродили по окрестным холмам, осматривая посевы, заходя в хлевы к животным. На что решиться: оставаться ли здесь и далее или уехать на испанских кораблях в Монтевидео, чтобы оттуда вернуться во Францию?
Бугенвиль и Дюкло-Гийо, беседуя, неторопливо шли по направлению к высоким дозорным башням, построенным одновременно с фортом и обелиском.
Было начало апреля, но здесь, в южных широтах, наступала зима. Травы и мох, покрывавшие окрестные холмы, приобрели какой-то красноватый оттенок, заросли тростника пожелтели, зеленый цвет сохранили лишь верхушки растений. Бугенвиль подумал, что такая окраска еще больше придает сходство тростнику с лесом, и сказал об этом Дюкло-Гийо.
— Верно, мосье, — отозвался тот. — Мне не раз случалось проплывать мимо островов, и всегда я обращал на это внимание. Правда, направляясь в Тихий океан, мы большей частью обходили острова с запада. Вы, мосье, знаете, что зимой здесь часты туманы и легко наткнуться на мели.
И Дюкло-Гийо стал рассказывать — что он очень любил— о своей морской службе, о том, как он служил на «Принце Конде» и «Любезной Марии».
Бугенвиль знал за ним эту слабость и, в который раз выслушав, как «Принц» сел на камни близ мыса Горн и как команда сумела спасти корабль, с улыбкой заключил:
— Рассказ о ваших странствиях можно было бы продолжать бесконечно. Мне известно, что вам, капитан, доводилось бывать в походах по семнадцати-двадцати месяцев. И все-таки то, что нам предстоит, не идет с этим ни в какое сравнение. Ведь наш «Будёз» — первый французский корабль, который должен обогнуть весь земной шар. — Бугенвиль нагнулся, чтобы сорвать какое-то растение, напоминающее своим видом гладиолус, и, полюбовавшись им, добавил — Под вашим командованием, капитан, этот корабль выдержит все испытания.
Поделиться книгой: