За убегающим горизонтом

Все охотно последовали его примеру. Островитяне это восприняли по-своему. Очевидно, даже мысль искать у пришельцев оружие не могла прийти им в голову. Островитяне, видимо, думали, что морякам просто жарко и они желают снять с себя обременительную одежду. Самые экспансивные захотели помочь французам и стали стаскивать с них кафтаны.

Это чуть не привело к новым осложнениям, но улыбки островитян, их откровенный смех живо рассеяли все недоразумения.

К живописной группе жестикулировавших людей подошел крепкий еще старик, задрапированный в кусок ткани. При виде его толпа расступилась.

Старик остановился в двух шагах от Бугенвиля и, ударив себя в грудь, сказал: «Эрети». Немного подождав, он повторил это же слово с таким же, столь понятным жестом.

Тогда капитан тоже ударил себя в грудь и сказал: «Бугенвиль».

Эрети знаками показал, что он вождь округа. Бугенвиль, в свою очередь, попытался объяснить, что он командует кораблями, которые пришли в эту бухту.

— Иа ора на, тайо Путавери, — сказал старик.

Думая, что это приветствие — и впоследствии он узнал, что не ошибся, — Бугенвиль ответил:

— Иа ора на, Эрети!

Эти слова вызвали бурный восторг островитян. Они принялись петь, а девушки танцевать, повторяя «тайо, Путавери», «тайо Путавери», — так они произносили имя Бугенвиля.

Моряки с удовольствием смотрели на них. Почти все девушки были очень красивы — черные глаза, янтарный цвет лица, длинные волосы с вплетенными в них цветами.

Вперед выступили два островитянина. Один из них, почти мальчик, играл на большой тростниковой флейте, издававшей на слух европейцев несколько резковатые звуки. Другой спел под аккомпанемент этой флейты песню. Голос, как и у всех островитян, был несколько хриплый, но мелодия чем-то задевала сердца французов. Песня, видимо, была популярна, и скоро образовался довольно стройный хор.

Вождь взял Бугенвиля за руку и повел в рощу, где стояли хижины островитян. Остальные путешественники, сопровождаемые толпой, последовали за ними. Вождь привел их в свой дом, крытый листьями пандануса. Фундаментом служили огромные базальтовые плиты. Пол был устлан циновками. На них сидело несколько женщин. При виде чужестранцев они вскочили со своих мест и быстро затараторили «тайо», «тайо». Радушие их не вызывало сомнений.

В хижине находился высокий старик с длинной седой бородой. Но лицо его было без морщин, а тело оставалось стройным и гибким. Мельком взглянув на гостей, он встал и, не говоря ни слова, удалился, полный величия и гордости. Это был первый человек, который встретил французов безразлично и даже холодно. Он явно не одобрял поведение своих соотечественников, так радушно встретивших чужеземцев. Бугенвилю показалось, что старик опасается, как бы появление на их земле пришельцев не нарушило привычного уклада жизни этого народа.

«Что ж, он, пожалуй, прав, — подумал Бугенвиль. — Этот человек, наверное, и сам не подозревает, насколько он мудр. Что может принести жителям острова вторжение европейцев?» Бугенвиль горько усмехнулся. Он знал, что на многих вновь открытых землях вспыхивают эпидемии, занесенные моряками, появляются миссионеры, пытающиеся подчинить туземцев своей власти.

Французы с интересом осматривали украшения, которые были в хижине. К крыше был подвешен какой-то непонятный предмет, сплетенный из гибких ивовых прутьев, с длинными черными перьями неизвестной птицы.

У стен стояли две деревянные фигуры, которые Бугенвиль и его спутники поначалу приняли за идолов. Они были сделаны из черного дерева. И когда Бугенвиль пощупал их, то удивился твердости материала.

Пока путешественники разглядывали убранство дома, его чрезвычайно простую обстановку, состоящую всего из нескольких циновок, принесли угощение.

Вождь предложил всем сесть на траве перед домом — в хижине было слишком тесно. Подали фрукты, жареную рыбу и воду. Принесли два ожерелья из ивовых прутьев, украшенных черными перьями и зубами акулы. Одно из них Эрети надел на Бугенвиля, другое на шевалье д’Орегона, который остался очень доволен такой честью.

Подошли еще несколько стариков, очевидно уважаемые люди племени, и сели в кружок. Эрети знаками спросил, надолго ли Бугенвиль и его спутники прибыли на остров.

Бугенвиль взял восемнадцать камешков и разложил на траве. Часть камешков были белыми, часть черными. Это, очевидно, ввело в заблуждение Эрети. Он спросил, означают ли черные камешки ночь.

Тогда Бугенвиль, собрав восемнадцать белых и столько же черных камешков, дал понять, что речь идет о восемнадцати сутках.

Старики посовещались. Неожиданно один из них поднялся и убрал половину камешков, оставив только по девяти темных и белых. Но Бугенвиль не пожелал вдвое сократить срок стоянки и снова положил прежнее число камешков. Эрети немного помедлил и потом хлопнул в ладоши: он согласен!

— Видимо, Эрети более доверчив, чем другие старейшины, — сказал Бугенвиль Коммерсону.

— Этот народ очень беспечен, как и сама здешняя природа, — отозвался тот, — но старики, очевидно, помнят и худшие времена, поэтому они так осторожны. Интересно, были ли когда-нибудь на этом острове войны, междоусобные распри?

— Трудно сказать, но они определенно знакомы с жестокими нравами европейцев, — ответил Бугенвиль.

— И все же принимают нас с таким радушием! — воскликнул Коммерсон. — Мы должны сделать все, чтобы сохранить с ними добрые отношения и оставить о себе самые лучшие воспоминания.

— Будем стремиться к этому, — вставил шевалье де Бушаж. — Вы, мосье капитан, были совершенно правы, запретив нам брать с собой оружие.

Бугенвиль мягко улыбнулся, стряхнул несколько листьев, приставших к рукаву его- парадного камзола, и поднялся.

— Для первого раза достаточно. Не будем злоупотреблять гостеприимством хозяев и отправимся на корабль, а завтра устроим на берегу лагерь для наших цинготных больных и займемся пополнением продовольственных запасов.

Островитяне были огорчены, увидев, что чужеземцы покидают их. Моряков до самого берега провожала большая толпа. Островитяне оживленно переговаривались, продолжая разглядывать одежду французов, а самые смелые брали их за руки.

И когда европейцы ступили на белый прибрежный песок, раздался опять печальный звук камышовой дудки «виво», хор завел протяжную песню, а девушки принялись танцевать.

Бугенвиль со своими спутниками подошел к шлюпке. В этот момент от толпы отделилась девушка и протянула капитану несколько веток пальм, кораллы и букет полевых цветов.

Бугенвиль взял эти бесхитростные знаки внимания и прижал руку к сердцу. Когда шлюпка отчалила, он еще раз взглянул на девушку. Она стояла в пене прибоя и радостно махала рукой. «Как Афродита, рождающаяся из пены волн у греческого острова Кифера, — подумал Бугенвиль. И тут же пришло на ум: — Пометим остров на карте Новой Киферой».

Поднимаясь по трапу на корабль, Бугенвиль еще раз повторил про себя: «Новая Кифера».

Глава VI

Якоря остаются на дне

Даже те, которые смотрят на Таити с более честной и более художественной точки зрения — и я не сомневаюсь, что таких большинство, — все те, кто видит в Таити только страну, где цветет вечная весна и где царит веселье, все те, кто смотрит на Таити, как на страну, полную поэзии, цветов и красивых женщин, — те тоже не понимают Таити…

Прелесть этой страны вовсе не в этом, и доступна она не для всех…

Пьер Лоти

Под восторженные крики всей команды на воду спустили большой баркас. Он быстро наполнился моряками. Больных, ослабевших от цинги, — а их было немало, — поддерживали под руки.

Тропический день только начинался. Огромное солнце выкатилось из-за горизонта, окрасило в розовые тона повисшие в безветрии паруса кораблей, прибрежную полосу прибоя, стволы пальм, величественные, спокойные горы.

После долгого плавания любая земля всегда кажется желанной. Даже самым просоленным морякам хочется ощутить под ногами твердую почву, а не зыбкую, качающуюся палубу, посидеть в тени деревьев, поваляться на мягкой траве. Но этот остров особенно притягивал к себе моряков.

Он совершенно не походил на большинство других, встречавшихся до сих пор. Здесь не видно было едва пробивающейся на коралловых образованиях растительности, внутренних лагун с постоянными ее обитателями — черепахами и мелкой рыбой, длинных бесплодных песчаных отмелей.

С моря остров представлялся мореплавателям выступающей из океана гигантской горой, покрытой вечнозеленой растительностью. На солнце сверкали ручьи и ручейки, сбегавшие к океану. С более близкого расстояния можно было рассмотреть тенистые рощи, пироги, вытащенные на берег, собравшихся на берегу островитян.

Сидевший на руле баркаса боцман Пишо взволнованно сжимал румпель. Так вот эта земля, о которой мечталось во время длительного перехода по океану. Как манит зелень, прохлада лужаек, мирный вид туземных хижин!

Моряки равномерно взмахивали веслами, опуская их в прозрачную воду. Флотилия пирог сопровождала баркас до самого берега.

Боцман Пишо, поддерживая ослабевшего от цинги матроса Менье, вывел его из баркаса, усадил на ярко-зеленую траву под кокосовыми пальмами и опустился рядом. Он и сам чувствовал себя неважно. Отдыхая, боцман прислушивался к шуму прибоя и жадно вдыхал аромат цветущих деревьев, неведомых трав, пряные испарения земли, согретой щедрыми солнечными лучами. Французов обступили со всех сторон. Истощенные лица матросов, вероятно, казались островитянам весьма странными. Высокий мужчина что-то сказал остальным, и перед французами появилось деревянное блюдо. Сырая рыба была нарезана мелкими ломтиками и полита соком какого-то растения. Женщины и девушки принесли связки бананов и кокосовые орехи.

Моряки не заставили себя просить и жадно набросились на угощение. Пишо срезал ножом верхушку кокосового ореха и дал его Менье. Матрос с удовольствием выпил прохладную вкусную жидкость. Затем боцман протянул высокому островитянину, приказавшему принести съестное, свой шейный платок и матросскую шапочку. Гот сейчас же натянул ее на голову, а платок накинул на плечи.

С кораблей прибывали все новые и новые группы моряков. Подошел баркас с бочками для воды, привезли плотничий инструмент. Начали устраивать лагерь. Островитян это не удивило. Эрети подошел к Бугенвилю и спросил его, намерен ли он оставаться на острове восемнадцать дней. Командир экспедиции подтвердил, что вчерашнее соглашение остается в силе. Эрети знаками показал, что для устройства лагеря можно воспользоваться весьма вместительным навесом, где стояли большие пироги. Острые носы некоторых из них были украшены деревянными резными фигурками маленьких человечков.

Островитяне с веселыми криками унесли свои пироги и освободили место для палаток. Работы было много. Лагерь разбивали до темноты. Бугенвиль решил заночевать на берегу. Пусть жители острова убедятся, что их не опасаются, а вполне доверяют гостеприимству. Эрети был очень доволен решением командира экспедиции.

Эта ночь осталась в памяти французских мореплавателей, как одна из прекраснейших в жизни. Когда сгустился ночной мрак, на берегу рассыпались десятки и сотни огней. Возле палатки Бугенвиля и принца Нассау разложили большой костер. Вокруг него на мягких листьях расположились моряки и островитяне. Эрети велел принести ужин: жареную рыбу и фрукты. Туземцы веселились вокруг лагеря. С ближайшей поляны доносились радостные возгласы. Боцман Пишо следил за танцующими. Начав медленно, они плясали все более стремительно и страстно. Ничего подобного не приходилось ранее видеть бретонцу. Морской берег, покрытый белыми обломками кораллов, какие-го особенные звуки, доносившиеся со стороны гор, густые качающиеся тени — все это порождало необычайное чувство.

Эрети, указав на выплывшую из океана луну, заговорил на своем певучем наречии. Он сопровождал свой рассказ настолько выразительными жестами, что французы многое понимали. Островитяне стали сосредоточенными и серьезными. Они внимательно слушали вождя, сидя на корточках. Эрети заговорил о давным-давно минувшем…

Когда-то над великим Океаном всходило пять лун. Они не походили на луну, которая сейчас сияла над головами людей. У тех лун были человеческие лица, и они были страшными и жестокими. Они приносили много зла первым обитателям острова. За это могущественный бог Таароа разгневался на них. Луны заметались в черном бесконечном пространстве. Они пели страшными голосами, которые приводили в трепет людей. Пять небесных светил удалялись от земли все дальше и дальше. Но великий бог Таароа заставил их задрожать. У лун закружились головы, и они упали в бурный кипящий океан. Так родились острова Бора-Бора, Отаха, Хуахине, Раиатеа и Тубаи…

— …А этот остров, — Эрети посмотрел на чужеземцев и обвел широким жестом все вокруг, — называется Отаити. Жители его — таитяне.

Эрети замолчал, и тогда стали слышны далекие звуки тростниковой флейты «виво» и трубные призывы рога из раковин. Отблески потрескивающего костра выхватывали из темноты живописные группы таитян, расположившихся вблизи чернеющих куп деревьев.

Глядя в огонь, Эрети продолжал свой рассказ. Таитяне ведут свой род от людей, живших некогда далеко-далеко на западе. Они приплыли оттуда на больших пирогах, которых ныне уже не увидишь. Но к этим островам не так-то легко было приблизиться. Их охраняли огромные водяные духи. Они были похожи на птиц с громадными крыльями и вызывали страшные бури. Но и этих духов победил бог Таароа, и тогда пироги подошли к островам беспрепятственно…

Бугенвиль, глядя в лицо вождя, угадывал, что тот говорит об истории своего народа. Как жаль, что можно только предполагать, о чем он говорит. Если бы кто-нибудь мог перевести слова вождя. Да, это народ с древней самобытной культурой. Но как попал он сюда? Старик сказал, что остров называется Отаити. Видно, что вся жизнь островитян связана с морем. Хижины стоят на берегу. Да это и не удивительно. Внутреннюю часть острова занимают непроходимые леса, горные хребты. У острых вершин трех высоких гор всегда плавают легкие белесые облачка.

Не хотелось думать ни о чем, кроме загадки древнего острова. Бугенвиль уже успел поддаться его очарованию. Не раз слышал он легенды канадских индейцев и даже записал некоторые из них. В Южной Америке он тоже интересовался народными сказаниями. Но ничего не смог записать. Индейцы были запуганы миссионерами-иезуитами и хранили свои обычаи и сказания в тайне.

Бугенвиль размышлял о том, что у многих народов есть древняя культура, и они еще много поведают миру, откроют сокровищницы опыта, накопленного за тысячелетия.

Из раздумья его вывел резкий голос принца Шарля:

— Какой кромешный мрак сгустился над этим островом. Не пустить ли нам несколько ракет, чтобы развеселить туземцев?

Принц славился своим умением изготовлять и пускать замысловатые фейерверки, но его предложение прозвучало более чем некстати. Бугенвиль был весь во власти рассказа Эрети и недовольно взглянул на Нассау:

— Не думаю, что вам, принц, так скоро удастся их приготовить. Я и сам одно время увлекался ракетами и знаю, что дело это весьма хлопотливое.

Но принц вскочил на ноги и, проговорив, что ракеты у него уже давно заготовлены и их немало, скрылся в палатке.

Через несколько минут, шипя и рассыпая красные искры, ракеты взвились в воздух, на мгновение осветили высокие пальмы на берегу и упали далеко в море.

Сначала таитяне с интересом следили за всеми приготовлениями принца, а потом восторженно смотрели на огненные полосы, чертившие небосклон. Но когда одна из ракет с оглушительным треском взорвалась в ближайших кустах, они закрыли лица руками и убежали подальше от костра. Казалось, что и Эрети не испытал особого удовольствия.

Не было ни одного человека из экипажей «Будёза» и «Этуали», не ощутившего необычайного прилива сил. Цинготные больные почувствовали целебное воздействие таитянского климата. Казалось, что каждый час, проведенный на берегу, вливает бодрость и энергию.

На корабли грузили бочки с пресной водой, бананы, живых свиней и кур… Эта страна, встретившаяся морякам в центре великого океана, могла дать все, чтобы путешественники пополнили свои запасы, отдохнули физически и духовно.

Островитяне несли к кораблям продовольствие, местную ткань — тапе, украшения из раковин. Это все обменивалось на железные изделия, бусы, пуговицы, казавшиеся местным жителям весьма ценными.

Бугенвиль приказал собирать растения, которые могли бы помочь против цинги. Таитянки и их дети неотступно следовали за моряками и стали резать для них такие же травы, а вдобавок принесли несколько корзин, доверху наполненных раковинами очень красивой формы.

Эрети указал место, где росли стройные деревья с твердой древесиной. И опять островитяне начали с большим рвением помогать в работе. Они вместе с матросами валили и распиливали деревья, наполняли огромные корабельные бочки водой и тащили их к берегу, где стояли шлюпки. В награду таитяне просили лишь большие корабельные гвозди и куски полотна от старых парусов.

Между местными жителями и французами установились самые дружелюбные отношения. Матросы разгуливали по острову группами и в одиночку. Таитяне брали их за руки, приглашали в свои хижины и угощали всем, что у них было.

Бугенвиль с де Бушажем и де Бурнаном предприняли поход в глубь острова. Легко и быстро шагалось по зеленой равнине, сплошь покрытой фруктовыми деревьями. Долину пересекали речки с совершенно прозрачной водой. Крытые листьями пандануса хижины были открыты для европейцев. Стоило им подойти к любой группе таитян, как те дружески приветствовали моряков, беспрестанно повторяя «тайо», «тайо», и зазывали их в свои жилища.

Но так было только в прибрежных районах, дальше же открывался новый мир: мрачные утесы, скалы, нависающие одна над другой, и фантастически переплетающиеся стебли каких-то неизвестных растений. Чем дальше Бугенвиль и его спутники углублялись в чащу, тем меньше и меньше они встречали людей, пока, наконец, моряки не оказались в совершенно дикой местности. Моряки повернули обратно и, пройдя вдоль побережья, посетили несколько селений. Повсюду их встречали радушно. За время короткого путешествия Бугенвиль убедился, что жители Таити вовсе не равны между собой, как он предполагал вначале. Различия в общественном положении отдельных групп чувствовались во многом. Мясо и рыбу ели знатные особы, народ питался овощами и фруктами. Простые люди даже не имели права пользоваться дровами, они предназначались лишь для очага более зажиточных. Бугенвиль видел, что среди таитян есть знать — вожди, есть земледельцы, люди, занимающиеся каким-либо ремеслом, а также безземельные, выполняющие различные работы у своих же соплеменников.

Бугенвиль заносил в записную книжку сведения о мореходных качествах таитянских пирог, способах обработки почвы, выделке тканей, семейных обычаях, похоронных обрядах, религии, пище, рыбной ловле, домашних животных.

Поражало, что многие слова, произносимые таитянами, сходны с теми, которые приводили в своих путевых записях многие путешественники, посетившие земли в другой части Тихого океана. Значит, есть еще острова и, может быть, даже целые их группы, которые заселены людьми, близкими по происхождению к обитателям Новой Киферы.

Однажды, пробираясь в зарослях горных склонов, моряки заметили, как от них в сторону метнулись две тени. Думая, что это, может быть, какие-нибудь крупные животные, матросы взвели курки своих ружей и осторожно двинулись дальше. В просвете между деревьями опять мелькнули тени, и Бугенвиль с изумлением убедился, что это люди!

Почему они забрались так далеко в горы и убегают от них? Ведь все таитяне были неизменно приветливы и гостеприимны и всегда выходили навстречу чужестранцам с дружеской улыбкой. Бугенвиль и его спутники ускорили шаг, настигая беглецов. Перепрыгивая с камня на камень, один из них оступился и повредил ногу. Когда моряки приблизились к нему, он с испуганным выражением стал что-то быстро-быстро говорить на своем наречии, показывая в сторону побережья.

Моряки дали ему попробовать сухарей и подарили несколько гвоздей. Увидев, что французы не хотят причинить ему ни малейшего зла, таитянин улыбнулся и показал на свою поврежденную ногу, которую держал выше голени обеими руками. Де Бушаж начал массировать его ногу, и вскоре таитянин смог подняться. Он знаками показал французам, что у него есть основательные причины опасаться своих сородичей, которые непременно убьют его, если поймают.

Бугенвиль решил, что этот таитянин повинен, вероятно, в тяжком преступлении. Но когда, вернувшись в лагерь, он рассказал об этом Коммерсону, тот, поразмыслив, ответил, что, очевидно, таитяне, скрывающиеся в горах, не кто иные, как люди, намеченные в жертву в честь какого-нибудь местного божества.

Коммерсон рассказал, что человеческие жертвы, как он выяснил, здесь не редкость. Жрецы пользовались этим, чтобы держать в страхе людей, почему-либо не угодных им. Хотя выбор жертв держался в строжайшей тайне, обреченные Часто узнавали о том, какая судьба их ждет, и бежали в горы, чтобы сохранить свою жизнь.

— Как видите, мосье, это не такая уж идиллическая страна, какой она представлялась нам вначале. И служители религии здесь не менее жестоки, чем у нас во Франции. Мне показывали их святилища — марай. Там можно видеть человеческие кости. Мне объяснили, что это останки принесенных в жертву людей.

Коммерсон, как и Бугенвиль, с большим интересом изучал образ жизни обитателей Новой Киферы, но главной его заботой продолжала оставаться природа острова. Через несколько дней после прибытия на Отаити ученый в сопровождении Жанны Барре отправился в дальний поход.

Вначале Коммерсон и его спутница шли по тенистым тропинкам прибрежной долины, поросшей густым тростником. Затем все чаще стали попадаться скалы, и вскоре путники двигались уже по каменистой дороге. Но вот послышался глухой шум, и за очередным поворотом показалась серебряная стена падающей с большой высоты воды. Коммерсон и Барре невольно остановились и долго смотрели на эту величественную картину. Водопад выдолбил в скале большую округлую чашу, в которой кипело, как в котле. Тонкая водяная пыль стояла в воздухе. Вокруг высились вековые деревья, опутанные лианами. Только над самой головой виднелся клочок темно-синего южного неба.

— Вот, Жанна, за одно то, чтобы полюбоваться этим неповторимым зрелищем, стоило переплыть огромные водные пространства, — сказал Коммерсон. — Потребовалась, вероятно, не одна сотня лет, чтобы водопад выдолбил в твердой скале такой водоем. Посмотри, как гладко отполированы его стенки.

Ученый сбросил вниз несколько камешков, стук их падения не был слышен за шумом воды. Коммерсон снял шляпу:

— Садись, Барре, и давай немного поразмыслим над тайнами сотворения мира. Здесь, мне кажется, для этого самое подходящее место.

Девушка осторожно положила на влажный мох папки с собранными растениями. Она тоже как завороженная следила за сверкающим потоком низвергавшегося со скалы водопада.

— В этой необычайной стране все поражает воображение, — продолжал Коммерсон, — природа здесь как бы замерла в вечном покое. Даже водопад не нарушает такого впечатления. Но покой этот, конечно, только кажущийся. Здесь я нашел такие растения, которые, изменяясь, приобрели совсем не такие формы, как в Европе. Вот из-за чего я покинул Францию. Без сомнения, путь натуралиста теперь лежит в малоизвестные и совсем еще не исследованные страны.

Барре молча слушала и смотрела туда, где по левому берегу потока карабкалась вверх узкая тропинка, извивалась по склону горы и пропадала в густой зелени. Кем она протоптана, кто по ней ходит?

— Ну, кажется, отдохнули, — сказал ученый. — Пойдем, дальше. Сейчас некогда предаваться праздности даже в таком очаровательном месте.

Барре устала. Ей хотелось еще немного посидеть у водопада. Здесь все располагало к отдыху. Под шум воды хорошо думалось, мечталось. Но надо идти… Девушка, вздохнув, поднялась с толстого, уже наполовину трухлявого ствола и взяла тяжелые папки.

И вот снова Коммерсон и Барре пробираются в полумраке леса. Их обступали деревья — влажные, темно-зеленые и гладкие, подобные огромным колоннам какого-то храма, воздвигнутого самой природой. Громадные папоротники раскинули над головой широкие причудливо вырезанные зонты. Поднимаясь все выше, Коммерсон нашел кусты, покрытые массой цветов самых разнообразных оттенков. Цветы нависали прямо над головами путников. Ноги утопали в мягком, как ковер, мху. Барре нарвала цветов и сплела себе большой венок. Она надела его на голову так, как это делали островитянки.

Коммерсон в нескольких местах порвал свой камзол, зацепившись за колючий кустарник, да и матросское платье Барре выглядело не лучше. Путники пересекли несколько долин, шли мрачными ущельями. Воздух становился все свежее. Навстречу медленно плыли облака. Они лепились к скалам, словно не желая покидать их.

Вскоре дальнейший подъем стал невозможен. На пути поднялась отвесная стена, рассеченная во многих местах глубокими трещинами, из которых торчали какие-то неприхотливые растения. Коммерсон и Барре, отдыхая, уселись на каменный выступ.

Отсюда был виден весь остров. Его окружал как бы белый пояс, ясно вырисовывавшийся на спокойной голубовато-синей поверхности океана. Это были опасные для кораблей подводные рифы с белыми бурунами.