За убегающим горизонтом

— Не могли же они уйти так далеко, чтобы не видеть нашего костра, — с беспокойством сказал Бугенвиль. — Хищных зверей здесь нет. За все время мы видели только одну лисицу…

— А дикари? — спросил Веррон.

— Вряд ли они нападут на безоружных людей, — проговорил Бугенвиль, покачав головой.

Прошло еще несколько томительных часов. Бугенвиль решил уже идти на розыски, когда пропавшие неожиданно появились у костра.

Принц Шарль опустился на груду валежника и стал стаскивать промокшие сапоги.

— Никогда бы не подумал, что можно так мучить себя из-за каких-то травинок, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Мосье Коммерсон нашел новое растение и непременно хотел разыскать еще одно такое же. Мы забрели так далеко, что если бы не костер, то вряд ли нашли бы дорогу обратно.

Коммерсон казался очень уставшим. Но прежде чем сесть отдохнуть, он бережно переложил собранные растения плотными листами бумаги. Покончив с этим, он подошел к огню, радостно потирая руки.

— Много раз за время нашего путешествия я имел случай убедиться, сколь шатки и ненадежны все известные мне распределения растений по классам, родам, семействам. И это все оттого, что систематикой занимаются люди, которые всю жизнь просидели в кабинете. И поэтому их схемы рано или поздно разлетятся, как карточные домики.

Коммерсон посмотрел в лицо Бугенвилю:

— Не напоминает ли это вам, мосье, труд Сизифа? Что может быть бесполезнее работы, не основанной на фактах?

В разорванном и запачканном плаще, с исцарапанными руками, в фантастических отблесках костра Коммерсон меньше всего походил сейчас на ученого. Но Бугенвиль подумал о том, что и сам он много раз убеждался в лености и глупости людей, которые упорно стараются подчинить природу своим вымыслам.

Ночь на берегу все провели без сна. Было очень холодно, и люди дремали, сидя у костра. Как только рассвело, пустились на баркасе в обратный путь.

В кабельтове от берега Бугенвиль хотел измерить глубину бухты. Но лот в сто саженей не достал дна.

Дни шли за днями, недели за неделями, а оба корабля все еще пробирались узкостями Магелланова пролива. Часто штормило. Даже Барре стала привыкать к качке и не страдала так, как в первые дни плавания, от морской болезни. Иногда приходилось подолгу отстаиваться в бухтах.

Моряки и в такие дни не теряли времени даром. Они составляли карты, каждый день по нескольку раз измеряли температуру воздуха, определяли глубины, брали пробы грунта.

Бугенвиля особо интересовали скорость и направление приливо-отливных течений. После многодневных наблюдений он записал в своем дневнике: «Приливное течение имеет направление к Атлантическому океану, а отливное — к Тихому. В той части пролива, которая имеет меридиональное направление, регулярность приливов и отливов нарушается».

Бугенвиль сделал вывод, что это объясняется большой изрезанностью береговой линии Огненной Земли.

Вскоре моряки увидели и ее обитателей. Однажды утром из-за скалистого острова показалось несколько пирог, которыми управляли низкорослые люди в звериных шкурах. Они без всякой боязни поднялись на палубу «Этуали», с удовольствием ели сухари, солонину, сало — все, чем их угощали.

Коммерсон вытащил свой альбом, чтобы зарисовать огнеземельцев, их пироги, нехитрое оружие. Затем он сел в одну из пирог и отправился на берег с подарками: кольцами, зеркалами, продовольствием. Огнеземельцы позвали его в самую большую хижину и предложили свое угощение. Коммерсон вернулся на корабль с множеством набросков и подаренным ему луком со стрелами.

Когда ветер и волны поутихли, оба судна подняли якоря. Управляться с громоздким парусным вооружением было вообще нелегко, а здесь, среди множества проток и островов, — вдвое тяжелей. Особенно много усилий требовали маневры фрегата. Транспорт «Этуаль», меньший по размерам и потому лучше управляемый, в проливе шел все время первым.

Черные скалы, постоянная непогода наводили уныние. И как-то за обедом в кают-компании, наливая себе бургундское, принц Нассау сказал, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы слышали все:

— Я полагаю, что нам следовало бы поторопиться с выходом в океан. Как ни важны изыскания мосье Бугенвиля у этих мрачных берегов, в Южном море нас ожидает гораздо более интересное. Там можно открыть какую-нибудь большую землю. На некоторых островах, как уверяют бывалые моряки, совсем неплохо.

«Не так-то это все просто, — подумал про себя Бугенвиль. — Многие пересекли огромный океан от западных берегов Южной Америки до Молуккских и Филиппинских островов, не встретив ни клочка суши».

— Всякий путешественник, попавший в Южное море, должен быть терпелив и настойчив, — ответил он принцу. — Только тогда он может чего-нибудь достигнуть.

Лавесс, прищурившись, обратился к сидевшему рядом с ним Сен-Жермену:

— Многие суда, терпя бедствия в Тихом океане, возвращаются в Южную Америку. На чилийском побережье прекрасные порты.

И Лавесс рассказал историю о том, как некто, сказавшись больным, остался в Вальпараисо, корабль же, на котором он плыл, погиб в океане. Этот человек оказался единственным, кто остался в живых из всего экипажа.

Сен-Жермен слушал рассеянно. Южная Америка? Нет, он предпочитает острова в океане. Скорее бы только выбраться из этих проклятых богом мест.

Прошло еще несколько недель. Наконец-то корабли закачались на крупной зыби, что свидетельствовало о близости океана. К ночи спустился густой туман, а утром, когда он рассеялся, моряки увидели, что прямо по курсу кораблей открылась полоска не ограниченного ничем горизонта.

На следующий день после долгого маневрирования в узком проливе у опасных скалистых берегов суда вышли в Южное море — Великий или Тихий океан.

Пробило восемь склянок. Солнце еще не показалось из-за горизонта, а Бугенвиль уже стоял на палубе фрегата с подзорной трубой в руке.

— Вторая вахта! — раздался крик и резкий свист боцманских дудок.

Из люков показались заспанные матросы, протиравшие глаза кулаками.

Задымился камбуз. Запах пищи приятно щекотал ноздри. Вахтенный офицер, шевалье де Бурнан, приказал приступить к чистке и мытью палубы. Все как обычно, как много дней подряд. Нигде дни так не походят один на другой, как на судне, плывущем по спокойному морю. А океан баловал уставших после утомительного плавания в Магеллановом проливе моряков. Все время дул ровный и сильный пассат. Суда быстро летели на запад. После выхода из пролива море постепенно из серо-зеленого стало темно-синим. Днем было жарко, но свежий ветерок нес прохладу.

Бугенвиль спустился в каюту вахтенного штурмана. Он прочитал все сделанные за сутки записи о пройденном пути, температуре воздуха, атмосферном давлении, скорости и направлении ветра.

Затем он взял карту, на которой прокладывался курс, фрегата, обозначенный жирной линией. На беспредельных просторах океана там и сям были обозначены земли, открытые в разные эпохи разными мореплавателями. Но очень многие острова впоследствии так и не были разысканы из-за неправильного определения их широты и долготы.

Лишь острова Хуан-Фернандес, расположенные у берегов Чили, были нанесены на карту сравнительно точно. Прямо по экватору, примерно на долготе 180 к западу от Паоижа, обозначены острова, открытые в XIV веке испанскими мореплавателями Альваром де Мендоса и Менданьей. Они привезли весть о сказочных богатствах открытых ими земель и названных поэтому Соломоновыми, как если бы там находились легендарные сокровища библейского царя Соломона. Но местоположение этих островов, указанное испанцами, было крайне неточным. Как и многие его современники, Бугенвиль даже сомневался в их существовании.

Очертания огромной земли — Новой Голландии смыкались с береговой линией островов Новой Британии и Новой Гвинеи; эти земли были обозначены в основном пунктиром: никто еще детально не исследовал их побережья[5]. Голландец Абель Тасман, обогнувший с юга Новую Голландию, обнаружил еще два больших острова, которые он назвал Землей Вандимена и Землей Штатов. Впоследствии эти земли стали известны под названием Тасмании и Новой Зеландии.

Особенно загадочной оставалась вся южная часть огромного водного пространства, начиная от тридцатого градуса южной широты. Эпоха великих географических открытий совершенно не коснулась этой части океана.

Бугенвиль знал, что еще на картах Птолемея все водные пространства были окружены массивами суши. Но мореплаватели доказали, что это не так. Наоборот, все известные земли омываются океанами. И вот что странно: материки распределены на земном шаре крайне неравномерно— большая часть суши оказалась в северном полушарии, а на долю южного пришлась лишь Южная Америка и меньшая часть Африки.

Этого не может быть — рассуждали географы. В южном полушарии должен находиться какой-то большой материк, по площади превосходящий Азию или хотя бы равный ей.

Испанский мореплаватель Кирос даже поспешил объявить, что открыл северную оконечность этого материка и заложил там город. Но оказалось, что это всего лишь небольшой остров…

Что же, Кирос мог и не дойти до настоящего Южного материка. Бугенвиль погрузился в вычисления. Пройден уже довольно значительный путь, а пока ни одной из двух больших земель, указанных на карте Беллена, не удалось обнаружить. Корабли поднялись от Магелланова пролива до 28 градуса южной широты и прошли по этой параллели около семисот миль. Но нигде не было и следов земли, которую видел в прошлом веке англичанин Дэвис.

На той же параллели на всех картах-а приходилось из-за их неточности пользоваться многими — был нанесен остров Пасхи, одинокий гористый остров, открытый голландцем Роггевеном. Но и его также не удалось обнаружить. Видимо, широта острова была указана неправильно.

Правда, когда корабли прошли дальше на запад, слева по курсу открылось несколько манящих своей зеленью и прекрасными пальмами островов. Но встречный ветер и отсутствие какой-нибудь, хоть самой небольшой, бухты не позволили высадиться на них.

Линия на карте обрывалась на сто сорок втором градусе западной долготы. Что ждет путешественников дальше? Сколько дней еще придется провести в открытом море? Тридцать? Пятьдесят? Ведь неизвестна даже истинная протяженность Тихого океана.

Пробил судовой колокол. Ровно в двенадцать Бугенвиль опять показался на шканцах, чтобы вместе с Верроном определить по приборам местонахождение корабля.

И тут матрос с салинга закричал, что видит землю. Бугенвиль взял подзорную трубу. На расстоянии семи-восьми миль виднелся низкий берег какого-то острова. Корабли изменили курс и направились к нему. Но ветер переменился, налетел шквал, и корабли всю ночь лавировали. Утром обнаружилось, что эта земля — цепь полузатопленных островов. Подходы к ним преграждали рифы. Эти острова на той же широте видели и другие путешественники.

Принц долго смотрел на них в подзорную трубу, затем сказал Бугенвилю:

— Такое количество земель свидетельствует о том, что где-то неподалеку находится материк, который ищут много лет. Ведь мы видели пучки травы, плывущей по течению. Поскольку нельзя осмотреть эти острова, следовало бы по крайней мере пройти немного на юг. Мне кажется, что мы обязательно откроем большую землю!

— География — это наука, основанная на фактах, — возразил Бугенвиль. — И не располагая ими, нельзя утверждать чего-либо с уверенностью. Иначе приходится расплачиваться очень дорогой ценой. Мы не можем метаться по океану только потому, что кому-то что-то показалось. Мне вверены два корабля и четыреста человек экипажа, и я никогда не забываю об этом.

Моряки хорошо запомнили этот день и час. 2 апреля 1767 года в десять часов утра марсовый Гренье заметил скалу, одиноко возвышавшуюся посреди океана. Ее назвали Будуар или пик Будёз. Бугенвиль приказал держать курс на север, чтобы как следует осмотреть этот островок. Внезапно на северо-западе открылась большая земля с совершенно необычными контурами. Рассмотреть ее в этот день так и не удалось. Низкие тучи и туман скрывали ее очертания. Но нетерпение моряков было так велико, что все толпились на палубах обоих судов.

Почти три месяца не ступали они на твердую почву; начал сказываться и недостаток свежих продуктов — появились первые цинготные больные.

Неужели и здесь не удастся высадиться?

Бугенвиль говорил Дюкло-Гийо, что это могут быть острова, открытые Киросом еще полтораста лет назад и считавшиеся безнадежно утерянными. Правда, Кирос указывал совсем другие координаты, но ведь он пользовался столь несовершенными мореходными инструментами…

К вечеру с берега потянул ветер, разогнавший туманную дымку, и моряки увидели немного севернее еще один остров. А потом выяснилось, что обе эти земли соединены узким перешейком. Когда стемнело, вдоль побережья зажглась цепочка огней. Земля оказалась обитаемой.

К рассвету корабли подошли еще ближе к берегу, и все увидели легкую пирогу с балансиром и небольшой мачтой, идущую прямо к кораблям. За ней показалась другая. А от берега отходили все новые и новые.

Островитяне приветственно махали путешественникам. Когда пироги подошли ближе, стало видно, что они нагружены кокосовыми орехами, плодами хлебного дерева, бананами. Туземцы были совершенно голыми. Они держали в руках листья банана, протягивая их в знак мира. Это было настолько красноречиво, что никто не мог усомниться в дружественных намерениях туземцев.

Один из них передал на «Будёз» откормленного поросенка и связку бананов. В пирогу полетели матросские шапки и шейные платки.

Островитяне привязывали к концам веревок, спущенных с судов, огромные связки бананов, кудахчущих кур, поросят, кокосовые орехи в корзинах из тростника. При этом обитатели острова широко улыбались, произнося на незнакомом, чрезвычайно певучем языке, состоящем почти из одних гласных, какие-то слова.

Всем очень хотелось стать на якорь у этого прекрасного острова, но промеры со шлюпок, спущенных на воду, показали, что повсюду скалистое дно. Поэтому пришлось повернуть мористее и медленно идти вдоль незнакомой земли.

Вид ее был очень красив. Посредине вздымалась огромная гора, до самой вершины покрытая буйной тропической растительностью. Сама природа, как искусный художник, украсила эту вершину. По всему побережью виднелись хижины островитян, крытые листьями пандануса, пироги, рощи кокосовых пальм.

Коммерсон, Нассау и Бугенвиль любовались островом, стоя у борта. После утомительного плавания, когда повсюду до самого горизонта расстилалась лишь однообразная гладь океана, глаз отдыхал на сочной зелени, пестроте и яркости красок.

Какой народ населяет эту прекрасную страну, где природа так щедра к людям, где вечно царствует весна?

Бугенвиль внимательно изучал побережье в подзорную трубу — не будет ли каких-нибудь знаков, что эти острова посещали европейцы?

Целые флотилии лодок сопровождали корабль. Островитяне, оживленные, радостно жестикулировавшие, протягивали к морякам руки, как бы приглашая сойти на землю. Слышали ли они когда-нибудь о том, что далеко на востоке раскинулся огромный американский континент, а еще дальше — Европа, населяемая народами, постоянно враждующими друг с другом?

Коммерсон смотрел на пышную растительность острова и думал о том, что для натуралиста такие удачи бывают раз в жизни, он сейчас особенно остро почувствовал, что не зря предпринял это путешествие. Подумать только, ведь этот остров — пожалуй, самая удаленная от остальной суши точка, какую можно только себе представить. И если здесь те же виды, что и на материке, то на каком именно: на азиатском или американском? А может быть, формы здесь подобны африканским? Или здесь совершенно уникальные растения, свойственные только этому клочку земли? Впрочем, спокойно, Спокойно. Скоро все это станет известно.

Лицо принца, как всегда, было совершенно бесстрастным. Он стоял у борта, положив загорелые руки на планшир. Его красный кафтан ярко выделялся на фоне белых парусов фрегата, легко скользящего по глади океана. Голубые глаза принца широко раскрылись, и если заглянуть в них, вряд ли можно было что-нибудь прочесть.

О чем он думал? Может быть, о том, что здесь, на этой незнакомой земле, можно пережить удивительные приключения? Или о том, что эти дикари, снующие на своих пирогах вдоль побережья и даже отваживающиеся выходить в открытое море, самые симпатичные и доверчивые из всех до сих пор виденных им в путешествии, несомненно, хорошо встретят их на берегу? Или вообще ни о чем не думал и лишь с наслаждением вдыхал всей грудью воздух, насыщенный испарениями земли и моря?

Рядом стояли офицеры д’Орезон, дю Гарр, де Бурнан и де Бушаж. А чуть подальше — отец Лавесс и Сен-Жермен. Все тихо разговаривали, но вдруг как-то сразу умолкли.

«Это богатая и прекрасная страна, — размышлял отец Лавесс, — здесь, как видно, много хлебного дерева, если его плоды в таком изобилии предлагают туземцы. Кокосы, бананы, наверное, есть и сахарный тростник… Но дикари, конечно, имеют свойственные им природные недостатки — суеверие, зависть, гордыню. Они, конечно, ленивы, а природа позволяет им не изнурять себя работой и жить в праздности. Конечно же, иезуиты первыми могут подчинить своей власти все население». Лавессу представилась отрадная для него картина… Вот уж построены божьи храмы, куда ходят молиться островитяне. Дикари кротко выполняют требования своих пастырей, потому что знают: малейшее отступление влечет за собой отбывание повинности на плантации. Пусть они еще не проникнуты светом христианских истин, но это не помешает нарядить их в европейские платья, которыми можно прибыльно торговать. А если всего этого будет мало, придется налагать на островитян различные штрафы за невыполнение установленных иезуитами правил… Все это уже ранее осуществлялось в Парагвае.

Отцу Лавессу хорошо было известно, как управляли своими миссиями иезуиты. Пусть в Южной Америке уже не существует теократического государства. Но что мешает возродить подобные порядки здесь? Быть может, эти земли побогаче парагвайских.

При подходе к северной оконечности острова кораблям приходилось часто лавировать, чтобы избежать столкновения с подводными скалами. Матросы бойко исполняли все команды.

Вскоре была обнаружена бухта, удобная для якорной стоянки. Промеры показали, что глубина здесь от 9 до 30 саженей. Бугенвиль принял решение стать на якорь в этом месте.

Не успели суда отдать якоря, как их окружила целая флотилия пирог. Островитяне кричали «тайо», «тайо», бурно и недвусмысленно выражая дружеские чувства.

В пирогах сидело много хорошо сложенных молодых женщин. Кожа у них была почти белая с характерным бронзовым оттенком. Женщины знаками давали понять, что желали бы подняться на корабль. Но Бугенвиль распорядился никого не пускать на палубу.

Одна смелая девушка все же поднялась на фрегат и прошла на бак. Она была очень красива. Сбросив набедренную повязку, она осталась совершенно голой. Ей предложили вернуться обратно на пирогу. Но выпроводить любопытную оказалось не так просто.

«Тайо, тайо», — говорил про себя Коммерсон. Что означает слово, с такой настойчивостью повторяемое островитянами? Ясно одно: оно выражает не вражду, а дружбу.

Островитяне спокойно сидели в своих пирогах, с интересом наблюдая за каждым движением неожиданных гостей.

Скоро на воду спустили на талях шлюпку. В нее сошли Бугенвиль, Коммерсон, Нассау и офицеры фрегата. Шлюпку сразу же окружили десятки пирог. Офицеры собирались захватить с собой несколько ружей, но Бугенвиль не разрешил этого.

— Посмотрите, в пирогах нет даже признаков оружия. Имеем ли мы право ехать к туземцам с огнестрельным оружием? Можем ли мы злоупотреблять их гостеприимством и доброжелательностью?

— Однако, мосье, — ответил дю Гарр, — островитяне не столь уж наивны. Я заметил у некоторых большие корабельные гвозди, серьги и другие металлические предметы. Несомненно, здесь уже успел побывать какой-нибудь английский или испанский корабль.

— Да и я обнаружил признаки пребывания здесь европейцев, и причем недавнего, — подтвердил де Бурнан.

— Вот, вот, — оживился дю Гарр. — Не делаем ли мы опрометчивый шаг, отправляясь безоружными? Ведь неизвестно, какая судьба постигла наших предшественников.

Принц Нассау неожиданно поддержал шевалье:

— Я слышал, что на некоторых островах Тихого океана обитают людоеды. Что заставляет их быть столь жестокими? Может быть, недостаток мяса?

— Но вы же сами видели, что здесь в избытке водятся и поросята, и куры, не говоря уж о рыбе, которую все островитяне ловят с необычайным искусством, — горячо возразил Коммерсон. — Вряд ли островитяне, которых мы видим, — людоеды.

Чтобы положить конец затянувшемуся спору, Бугенвиль приказал загребному отваливать. Пироги шли рядом со шлюпкой, и двое островитян положили голые руки на плечи сидевшего на корме Коммерсона, повторяя свое излюбленное «тайо». Ученый приветливо улыбался им.

Шлюпка быстро шла к берегу, окутанному роскошной мантией зелени. Под хлебными деревьями были разбросаны хижины. Высокие кокосовые пальмы, казалось, заполняли все пространство, оставив лишь узкую полосу прибрежного песка на берегу, на который с тихим шорохом накатывались волны. Спокойствие и мечтательность навевала природа этой необычайной страны.

Мягко ткнувшись носом в белый коралловый песок, шлюпка остановилась.

Сидевший на носу принц быстро выскочил на берег, сделал несколько торопливых шагов и остановился, осматриваясь кругом. Вылезли и остальные французы.

На берегу быстро собралась толпа мужчин и женщин. К ним присоединялись все новые и новые. Островитяне брали путешественников за руки, за плечи, за края одежды и даже поднимали полы кафтанов. Бугенвиль подумал, что они это делают, желая удостовериться, нет ли у пришельцев какого-нибудь оружия. Он первый подал пример остальным, широко распахнув полы своего кафтана, показывая этим, что у него нет никакого оружия.