За убегающим горизонтом

Вот эти таинственные патагонцы, о которых рассказывают столько нелепостей во Франции. Бугенвиль уже несколько раз бывал здесь и пытался убедить ученых, что это не гиганты, как писали о них с легкой руки Пигафетты, биографа Магеллана, а обыкновенные люди. Правда, рост их достигает шести футов, но во всем остальном они схожи с коренными обитателями Южной Америки. У всех круглые и несколько плоские лица, красноватый цвет кожи.

Французы восхищались прекрасным физическим развитием патагонцев, которые добродушно давали щупать мощные мускулы. Завязался оживленный обмен. Патагонцы приносили шкуры гуанако и вигони за зеркала, ножи, куски материи.

Бугенвиль интересовался их одеждой, обувью, представлявшей собой куски кожи, обернутые вокруг ступней, седлами, уздечками, маленькими мохнатыми лошадками, которые, как он знал, были очень выносливы.

Один из матросов остановил плечистого патагонца, одетого в широкие кожаные штаны и такой же плащ, тот долго вглядывался в лицо моряка и потом с гортанными восклицаниями потащил его к своей лошади. Патагонец вручил матросу большой кусок мяса вигони, завернутый в ее шкуру, и получил взамен кусок материи. Наблюдавшему эту сцену Бугенвилю матрос объяснил, что встретил здесь этого рослого туземца три года назад, когда французские корабли приходили за лесом.

Коммерсон, как только очутился на берегу, сразу же отправился собирать растения. Шевалье де Бушаж и несколько офицеров ему помогали. Увидев это, патагонцы стали приносить целые пучки трав и цветов. Растроганный Коммерсон обнял одного патагонца и расцеловал его, благодаря за бескорыстную помощь.

Но позднее выяснилось, что туземцы приняли Коммерсона за знахаря. Они жестами дали ему понять, чтобы он дал им снадобья от болезней.

Когда недоразумение рассеялось, это вызвало взрыв веселья. Бугенвиль заметил, что группа патагонцев ведет себя как-то странно. Рослые мужчины громко что-то кричали, пытались танцевать, но падали на землю. Подойдя ближе, Бугенвиль увидел, что в центре этого кружка сидит отец Лавесс и шевалье дю Гарр. Дю Гарр наливал в маленький стаканчик водку и давал по очереди патагонцам.

— Зачем вы это делаете, шевалье? — спросил Бугенвиль. — Несчастные туземцы пристрастятся к спиртным напиткам, а ведь из-за этого вымирают целые племена.

Лавесс и офицер были смущены.

— Я не думаю, мосье, что это принесет такие ужасные последствия, — пробормотал дю Гарр. — Европейцы в этих местах бывают так редко, что дикарям совсем не угрожает опасность спиться.

— Вы не предвидите всех последствий вашей поистине коварной затеи, — холодно ответил Бугенвиль.

Между тем веселье на берегу продолжалось.

Пожилой патагонец, державший за руку девочку лет четырнадцати, указал на старый синий редингот Коммерсона и знаками дал понять, что не прочь приобрести эту вещь.

Вивэ расхохотался:

— Мосье Коммерсон, он предлагает девочку в обмен на ваш редингот. Что вы на это скажете? Я бы на вашем месте подумал над таким предложением.

Глаза Коммерсона лихорадочно блеснули. Этот наглец еще смеет издеваться над ним! Но он сдержался:

— Думаю, мосье, что эта девочка найдет себе лучшую пару, чем я. Во всяком случае, у туземцев более чистые мысли. Старик показывает, что мой редингот нужен для того, чтобы защитить девочку от дождя и холодных туманов.

Коммерсон снял редингот и накинул его на плечи юной патагонки. Это вызвало бурю восторга, новый взрыв криков «шауа!».

Когда шлюпка отчаливала от гостеприимного берега, патагонцы долго сопровождали ее, бредя по пояс в воде.

Коммерсон махал им носовым платком.

Несколько дней спустя корабли вошли в прекрасную для стоянки бухту. На расстоянии одного кабельтова от берега глубина была достаточной для кораблей. Грунт для якорной стоянки оказался хорошим, и, самое главное, моряки еще издали заметили, что здесь впадают в пролив две небольшие речушки.

Теперь уже начались первые открытия, потому что эта бухта еще не была нанесена ни на одну карту. Бугенвиль, немного подумав, записал в вахтенном журнале, что называет ее именем своего помощника Дюкло-Гийо, «познания и опыт которого приносят нам большую пользу в плавании».

Дюкло-Гийо стоял на баке, и лицо его горело от холодного ветра и радости.

Глава V

Под звездами неведомых морей

Прислушайтесь к величавому спокойствию этой природы, к монотонному шуму вечного прибоя. Посмотрите на этот грандиозный ландшафт, на базальтовые скалы, на леса, покрывающие склоны мрачных гор. И все это затерялось в гордом и величественном одиночестве среди беспредельности Великого океана.

Пьер Лоти

Если бы у Шенара де ля Жиродэ спросили, сколько кораблей он переменил за свою полную скитаний жизнь на море, он, несомненно, ответил бы не сразу. Сорокачетырехлетний моряк с ранних лет привык ощущать под ногами колеблющуюся палубу. И все же он мог определенно сказать, где бывал, в каких водах плавал. Весь его извилистый кружной путь по морям и океанам прочно запечатлелся в его мозгу, оставил неизгладимый след. Он прекрасно помнил, что не все берега встречают путешественников как хороший хозяин гостей. Но, роясь в своей памяти, Жиродэ не мог припомнить таких неприветливых и диких берегов.

Корабли вошли в узкий Магелланов пролив. По обеим его сторонам громоздились мрачные скалы, кое-где поросшие мохом. И хотя со времени великого португальца здесь уже побывало немало кораблей, плавание по запутанному лабиринту бесчисленных проливов, рукавов, бухт и заливов, между островами и островками представляло нелегкую задачу.

Жиродэ хорошо знал, какой дурной славой пользовался пролив.

Ветер постоянно менял направление, приходилось все время маневрировать. Хотя было самое благоприятное время года — середина лета, — неожиданно налетали жестокие штормы и шквалы; море глухо билось о мрачные скалы. Удобных якорных стоянок почти не встречалось.

Бугенвиль решил идти в ту самую бухту, что служила пристанищем французским морякам три года назад. Здесь брали лес для Малуинских островов, запасались свежей водой.

В бухту, названную моряками именем Бугенвиля, первым осторожно вошел фрегат. Его подвели при помощи завезенных на шлюпках верпов к берегу, возле которого лот показал достаточную глубину, и моряки закрепили швартовы за деревья.

Транспорт «Этуаль» должен был отдать якорь мористее, у продолговатого поросшего лесом острова. Жиродэ приказал подойти к подветренной стороне острова. Большая волна, неожиданно прорвавшаяся в бухту, высоко подняла судно и подбросила его так, что резную позолоченную корму пронесло в нескольких футах от скользких, покрытых зелеными водорослями скал, стороживших остров.

Жиродэ показалось, что корабль сел на камни. Но это была лишь одна страшная секунда. Волна опустила корму, и корабль скользнул в тихую воду, как бы огражденную от волнения с моря каменистой грядой.

Из люка показалась широкополая шляпа Жанны Барре, поднимавшейся по трапу. Жиродэ с сочувствием посмотрел на взволнованное лицо девушки, окаймленное рыжими волосами. Он давно разгадал ее тайну, но продолжал относиться к Жанне так же, как и тогда, когда считал ее слугой Коммерсона.

— Ну что, Жан, перепугался? — дружелюбно спросил он.

Бледные щеки девушки порозовели. Ее испуг постепенно проходил.

— Ты впервые на корабле, а уже узнал многое, — продолжал капитан. — Наше судно сейчас было в трудном положении, но на море так случается нередко. Морская жизнь и опасна, и увлекательна. Нужно быть всегда решительным и хладнокровным. Я тридцать девять лет на палубе, и можешь мне поверить, Жан, что стоит только как следует почувствовать море, и ты полюбишь его на всю жизнь.

Жиродэ показал на матросов, которые пробежали мимо них, грохоча тяжелыми сапогами.

— Я уверен, что большинство из них, хоть и частенько проклинают море, думают так же, как и я.

— Но ведь мы могли сейчас разбиться, мосье? — робко спросила Жанна, подняв глаза на капитана.

Жиродэ улыбнулся:

— Шторм во время якорной стоянки весьма опасен. Если ветер очень свежий, вот как теперь, приходится отдавать второй, а то и третий якорь. Иногда и это не помогает, и суда выбрасывает на берег. Однажды мы подобрали экипаж испанского судна, потерпевшего крушение у маленького острова. Люди провели на нем четыре месяца! А могли бы и остаться на всю жизнь!

Жанна смотрела на капитана широко раскрытыми глазами. Что если и их выбросит на такой же мрачный остров?

Обычно не очень-то разговорчивый и приветливый, Жиродэ не мог сдержать улыбки, и Жанна поняла, что капитан не так суров, как хочет казаться.

Здесь, на корабле, Жанна давно уже обрела настоящих друзей. И хотя Вивэ всегда криво усмехался, встречая ее на палубе, девушка знала, что почти все остальные моряки относятся к ней доброжелательно.

Коммерсон не раз пытался поговорить с Бугенвилем о Жанне, чтобы узаконить ее положение. Но плыли они на разных кораблях. На непродолжительных стоянках выбрать подходящий для этого разговора момент было не так-то легко. А кроме того, Коммерсон инстинктивно чувствовал, что пока лучше не изменять положение вещей и оставить все как есть.

Жиродэ тоже думал о необыкновенной судьбе девушки. Иногда ему хотелось поговорить с ней подробней, расспросить о том, как она жила раньше. Но капитан никак не мог найти предлог для такой беседы и лишь отечески похлопывал «Жана» по плечу. Куда легче было капитану объяснять маневры кораблей, особенности управления парусным судном.

— А вот и твой патрон, Жан, — сказал Жиродэ, увидев на палубе Коммерсона, о чем-то спорившего с Верроном. — Наверное, ему, как всегда, не терпится попасть на новую землю.

— Я слышал, что здесь предполагается длительная стоянка, мосье Жиродэ? — спросил Веррон — В таком случае я оборудую на острове обсерваторию. Небо здесь, правда, почти всегда пасмурно, но все же я надеюсь сделать интересные наблюдения. Мосье же, — он поклонился в сторону Коммерсона, — интересуют крутые каменистые склоны этих гор совершенно так же, как и буйная растительность Бразилии.

Жиродэ блеснул глазами:

— Уж и не знаю, сможет ли наше судно поднять всю ту траву, которую насобирает мосье Коммерсон. Впрочем, ему, кажется, здесь особенно поживиться нечем.

Коммерсон добродушно усмехнулся:

— Кто знает, может быть, без этой травы и мы с вами, мосье, никогда не существовали бы.

И видя, что все с недоумением посмотрели на него, ученый добавил:

— Мосье Дидро говорил мне, что все живое развивалось постепенно и что даже человек не появился на земле в таком виде, как мы с вами.

Жиродэ хотел что-то сказать, но лишь выдохнул из себя неопределенно: «Хм-м». Барре широко раскрытыми глазами смотрела на Коммерсона. Ведь всем известно, что человека сотворил бог…

Филибер спохватился:

— Но, капитан, мы теряем время даром. Я вижу, что от «Будёза» уже отвалила шлюпка. Все ли у нас готово? — обратился он к Жанне.

— Да, мосье.

Барре посмотрела на берег. У застывших в хаотическом беспорядке гор темнел мрачный лес. Шипящая пена лизала голые скалы. Баркас с «Будёза» уже пристал к берегу, и маленькие фигурки людей сновали повсюду.

Матросы быстро развернули какой-то предмет, и белое полотнище палатки из старого паруса затрепетало на ветру.

Как только был разбит лагерь, Бугенвиль приказал немедленно приступить к ремонту судов. Сколько понадобилось усилий, чтобы поддерживать корабли во время п хапания в хорошем состоянии! Дюкло-Гийо уверял, что он лично наблюдал за постройкой фрегата в Нанте и лишь на непродолжительное время отлучался из порта, чтобы провести неделю-другую в кругу своей семьи. Но разве может уследить один человек за всем? Бугенвилю, слишком занятому в те дни в Париже подготовкой экспедиции, не удалось даже наездом посещать Нант. Но теперь нужно исправлять ошибки.

Впереди огромный и неведомый Тихий океан. Это нешуточное испытание для судов. Надо основательно подготовиться к длительному и опасному плаванию.

Прежде всего команды обоих кораблей занялись починкой транспорта, течь в носовой части которого все усиливалась. «Этуаль» килевали: подвели к прибрежной пологой мели и, заложив тали за топы мачт, накренили так, что подводная часть судна до киля выступила из воды. После этого принялись за поиски повреждения. Оказалось, что вода проникала в месте соединения обшивки с форштевнем. Пришлось заменить всю носовую обшивку.

Бывалые моряки только удивлялись небрежности кораблестроителей в Нанте: что это — случайность или злой умысел?

Матросы работали быстро и старательно. Тщательно заделать место течи — значило, прежде всего, избавиться от тяжелой, изнурительной ежедневной откачки воды из трюма. Боцман Пишо удовлетворенно кивал головой, осматривая новую обшивку, — течи теперь не будет.

Потом пришла очередь фрегата. Его также килевали, после чего заново проконопатили и окрасили всю надводную часть.

Почти все время шел дождь, ветер гнал большую волну. Утром подмораживало, и снасти покрывались инеем.

Бугенвиль видел: многие моряки недовольны. Работы закончены, взят солидный запас дров и свежей воды, а корабли все еще не покидают бухту. Всем не терпелось поскорее выбраться из неприветливого пролива, который погубил немало кораблей.

Но Бугенвиль говорил офицерам, что экспедиция покинула берега Франции совсем не за тем, чтобы заботиться лишь о собственной безопасности. И чем точнее они составят карты запутанного лабиринта пролива Магеллана, чем лучше определят скорость и направление течений, наметят удобные для стоянки судов бухты и заливы, тем легче будет плавать в этих местах другим. И как только погода несколько улучшилась, начальник экспедиции приказал подготовить парусный баркас, чтобы пройти вдоль побережья, сделать астрономические и навигационные наблюдения. Бугенвиль, де Бушаж и де Бурнан за несколько рейсов на баркасе нанесли на карту много островков, небольших проток и бухт.

В одну из поездок их сопровождали принц Шарль, Веррон, Коммерсон и Барре. Хотел было примкнуть к ним и отец Лавесс. Но когда ветер рванул полы его рясы, волна швырнула в лицо сотни мелких холодных брызг, он пробормотал слова библейского псалма: «Nix, glando, glacies, spiritus procellarum — снег, иней, лед, дыхание бури» — и быстро скрылся в своей каюте.

Баркас осторожно пробирался вдоль скалистых берегов. За кормой оставался пенистый след. Чайки косо падали к верхушкам волн и, взмывая вверх, жалобно кричали. Ветер переменился, дул с юга. Небо покрылось облаками. Пошел мелкий дождь. Баркас обогнул несколько гористых островков, припорошенных снегом. Первозданный хаос берегов, нагромождения огромных, сглаженных морем камней, темные деревья на склонах холмов — все это производило тягостное впечатление.

— Если есть дорога, ведущая в ад, то, несомненно, она похожа на эти места, — сказал принц.

Никто ему не ответил. Все посматривали на небо. Погода быстро портилась. Моросящий дождь перешел в мокрый снег. Пришлось пристать к берегу и разбить палатку. Но и в ней было не теплее. Промокшим и окоченевшим путникам с трудом удалось разжечь в палатке сырые ветки. Все протянули к огню озябшие руки.

Принц широко расставил ноги в высоких морских сапогах и распахнул плащ, чтобы тепло проникло к самому телу.

Костер, весело потрескивая, разгорался все сильнее. Де Бушаж отодвинул подальше брезент, на котором были сложены навигационные приборы. Астроном Веррон ревниво следил, чтобы не поцарапались его инструменты, которые он все время прятал от дождя и снега.

Бугенвиль перехватил его взгляд.

— Мосье Веррон, — сказал он, — боюсь, что за эти дни вам не удалось взять достаточное число лунных расстояний, ведь небо здесь почти всегда покрыто тучами. Я склонен думать, что этот метод определения долготы очень несовершенен, так как требует много наблюдений за значительный промежуток времени.

— По вычислениям Галлея, — ответил Веррон, — Луна проходит по небосводу среди звезд, лежащих на ее пути, с угловой скоростью 33 секунды в минуту времени. Поэтому при измерениях расстояния до звезды ошибка составит 15 минут по долготе. По отношению же к Солнцу Луна отстает в своем движении на один градус в сутки. А значит, и ошибка в определении лунного расстояния приведет к еще большей неточности при вычислении координат нашего местонахождения.

Барре вслушивалась. О чем рассуждают ученые? Что значит долгота? Лунные расстояния?

Выглянуло солнце, и де Бушаж, взяв в руки один из непонятных инструментов, лежавших на брезенте, быстро вышел из палатки. В ней было тесно, дым разъедал глаза, и Барре последовала за шевалье. Де Бушаж держал этот металлический треугольный предмет в вытянутой левой руке, а правой вертел какой-то винт. Одним глазом он смотрел в длинную узкую трубочку, прикрепленную к треугольнику.

Барре не раз видела, как астроном Веррон на борту «Этуали» вот так же долго колдовал с таким же странным предметом, но не осмеливалась заговорить с ним. Бушаж казался ей мягче и добрее большинства офицеров, и Жанна подошла к нему.

— Что вы делаете, мосье?

Шевалье оглянулся и опустил инструмент.

— Эта штука называется английским октантом. Изобрел его Джон Гадлей, капитан британского флота. Объяснять его устройство долго, да, пожалуй, ты и не поймешь все сразу.

— А зачем вы смотрите в эту трубку, мосье?

— Хм… Ну ладно. Видишь ли, Жан, пока корабль плывет вблизи знакомых берегов, ориентироваться не так уж сложно, надо только хорошенько изучить вид побережья. Но как только выходишь в открытое море, без навигационных приборов обойтись уже нельзя. Кругом одна вода. Проплывешь ли ты сто или тысячу лье, она везде кажется одинаковой. Вот и остается ориентироваться по небесным светилам.

Барре слушала внимательно. Как понятно объясняет все этот шевалье и совсем не стыдится разговаривать со слугой.

— Но ведь вы, мосье, смотрите в эту трубочку вовсе не на небо, — сказала Жанна.

Де Бушаж снисходительно улыбнулся:

— Мне нужно определить лишь высоту солнца над горизонтом, и тогда станет известно наше местоположение. Хочешь поглядеть?

Барре с готовностью кивнула.

— Смотри в трубку, — он протянул Жанне октант. — Наведи ее на горизонт. Теперь крути вот этот винт до тех пор, пока край солнца не коснется горизонта, отраженного в зеркале.

— Я ничего не могу разобрать, мосье, там множество разных стеклышек, — сказала Жанна, возвращая октант. — Такая дорогая штука, я могу что-нибудь и испортить.

— Ничего, Жан, со временем научишься им пользоваться, а пока запомни, что Земля — шар, и потому Солнце в разных местах поднимается над горизонтом на неодинаковую высоту. Раньше были более громоздкие приборы, а этот позволяет совмещать изображения с помощью зеркал. Тем он и удобен. Умница, наверное, этот Гадлей. Впрочем, рассказывают, что октант с зеркалами изобрел стекольщик из Филадельфии Годфрей. И якобы брат его, капитан вест-индского торгового флота, продал инструмент на Ямайке Гадлею.

Пока де Бушаж разговаривал с Барре, палатка опустела. Принц и Коммерсон ушли в горы собирать растения, Бугенвиль и Веррон занялись измерением температуры воздуха, скорости и направления ветра. Но опять пошел дождь, и все, кроме Коммерсона и принца, вернулись в палатку. Вскоре начало темнеть, а Коммерсона и принца все не было. Шевалье де Бурнан подкинул дров в костер и несколько раз выстрелил из мушкетона. Звуки выстрелов отдались глухим эхом.