Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Николаевич Флоря
Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII вв.
Введение
Во второй половине XVI в. на территории Восточной Европы сложилась своеобразная ситуация: друг другу противостояли два мощных политических организма — Россия и Речь Посполитая, каждый из которых претендовал на объединение под своей властью всего восточноевропейского региона, но не имел достаточно сил, чтобы решительно одержать верх над противником. Перед политическими кругами обеих стран развертывалась безотрадная перспектива длительных и кровопролитных войн, которые могли закончиться взаимным истощением обоих, не добившихся своей цели государств. В этих условиях вопрос о будущих перспективах политического развития восточноевропейского региона приобрел небывалую остроту. Последняя четверть XVI — начало XVII в. в истории обоих восточноевропейских держав были отмечены интенсивной работой политической мысли, находившей выражение в целой серии официальных и неофициальных проектов, предусматривавших те или иные пути разрешения накопившихся противоречий и создание новых форм политической организации восточноевропейского региона.
Эта полоса развития оборвалась, когда вмешательство польско-литовских феодалов во внутриполитические события в России, их попытка силой подчинить себе Русское государство привели к такому обострению отношений, когда все подобные проекты стали неактуальными, а затем с наступлением в XVII в. кризиса национальной структуры и политического строя Речи Посполитой определились новые пути развития Восточной Европы.
Прошли столетия, и созданные в XVI — начале XVII в. проекты — свидетельство размышлений людей тех лет о будущих судьбах Восточной Европы, и развернувшаяся вокруг них сложная политическая борьба стали привлекать внимание исследователей, пытавшихся воссоздать картину политического развития Восточной Европы в средние века.
В творчестве русских и польских буржуазных ученых интересующая нас тема имела странную судьбу. Хотя без упоминаний о проектах унии между Россией и Речью Посполитой не обошелся ни один крупный труд синтетического характера, появившийся в России или Польше конца XIX — начала XX в., нет оснований говорить о сколько-нибудь значительном прогрессе в изучении связанной с этими проектами проблематики с момента появления в середине XIX в. работ, сформулировавших основные взгляды буржуазной науки на процессы политического и этнического развития Восточной Европы в период позднего средневековья.
При всем различии конкретных выводов методологические предпосылки, из которых исходила и русская, и польская буржуазная наука, были принципиально сходными. Для них обеих было общим ошибочное представление об извечном польско-русском антагонизме, порождавшемся изначальными различиями «духа» обоих народов, «духа», который в рамках присущей буржуазной науке идеалистической методологии был главной силой, определявшей и направлявшей весь исторический процесс.
С точки зрения русской буржуазной науки XIX в., весь процесс развития Восточной Европы был определен различным религиозным исповеданием русских и поляков. Не случайно, для ее крупнейшего представителя С. М. Соловьева центральным событием истории Восточной Европы в средневековье, определившим всю дальнейшую судьбу этого региона, был отказ московского князя Василия Темного принять Флорентийскую унию православной и католической церкви. «Борьба условленная отринутием флорентийского соединения в Москве определила судьбы Европы Восточной: верность древнему благочестию, провозглашенная великим князем Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность Северо-Восточной Руси в 1612 г., сделала невозможным вступление на московский престол польского королевича, повела к борьбе за веру в польских владениях, произвела соединение Малой России с Великою, условила падение Польши, могущество России»[1].
Выдвижение на первый план из всех многочисленных проблем восточноевропейского региона проблемы религиозной вело к непониманию реального развития и многочисленным искажениям действительности. Так, под пером С. М. Соловьева выступления польских феодалов, рассчитывавших благодаря выбору Ивана IV открыть дорогу польской феодальной экспансии на восток, превращались «в движение православного народонаселения… в пользу царя московского»[2], поскольку исследователь не мог себе представить, чтобы сторонниками царя были не «православные». Религиозные различия, по его мнению, с самого начала обрекали на неудачу все проекты «соединения» между православной Россией и католической Польшей.
В схеме такого видного представителя польской буржуазной науки XIX в., как Ю. Шуйский, русскому национальному духу, которому необъективно приписывалось «завоевательное варяжское начало»[3], противостоял польский национальный феномен, отличительными чертами которого были «славянское» стремление к «мирному» распространению своего влияния и склонность к свободе, вплоть до опасного уклонения в анархию. Разумеется, Польша выступала в труде Ю. Шуйского как носитель лучших «моральных» черт западного мира и культуры. Экспансия польских феодалов на восток трактовалась как героическая, хотя и безуспешная, попытка приобщить русский народ к польским «вольностям» и достижениям европейской культуры.
Отмеченные положения не были особенностью взглядов только двух указанных авторов. С различными видоизменениями они продолжали повторяться в работах польских и русских буржуазных исследователей второй половины XIX — начала XX в. Когда отдельные исследователи пытались углубиться в изучение фактического материала, то следование неверным методологическим постулатам не давало им возможности найти действительные причины событий и тогда, стремясь связать концы с концами, они объясняли все отрицательными (или положительными) качествами отдельных выдающихся личностей. Так, причину отказа белорусских и украинских феодалов XVI в. — с точки зрения официальной русской науки XIX в., лучших носителей «православного духа», — избрать Ивана IV на трон Речи Посполитой такие исследователи, как, например, М. И. Коялович или Ф. М. Уманец, видели исключительно в дурных личных качествах этого монарха[4]. В свою очередь польские исследователи XIX — начала XX в. связывали причины неудачи польско-литовской интервенции в России с отрицательными личными качествами короля Сигизмунда III[5]. В этом ярко проявилась неспособность буржуазной науки дать объективно научное освещение вопросов межнациональных отношений.
Разумеется, это не означает, что буржуазными исследователями вообще ничего не было сделано. Трудами С. М. Соловьева, Ф. Вержбовского, А. Трачевского, К. Тышковского и других в научный оборот введен обширный документальный материал, но большая часть накопленных фактов так и не подвергалась научному анализу. Был сделан и ряд правильных наблюдений при изучении отдельных конкретных вопросов[6], но эти наблюдения лишь механически включались в априорную схему исторического развития, как один из ее второстепенных элементов[7].
Советская и польская марксистская историография отвергла созданные буржуазной исторической традицией мифы о изначально определенном «предназначении» отдельных народов, о мистическом «духе народа», определяющем весь процесс его развития и взаимоотношений с другими народами, а также вытекающие из них положения о извечных антагонизмах между ними. Этим утверждениям марксистская историография противопоставила свой взгляд на отношения между народами, как на явление историческое, определяемое основными закономерностями социально-экономического развития и классовой структурой контактирующих между собой этнических общностей, различной на разных этапах исторического развития. Тем самым были созданы методологические предпосылки и для объективного научного изучения польско-русских отношений второй половины XVI — начала XVII в., включая интересующую нас проблематику.
Необходимым условием такого изучения был общий критический пересмотр научного наследия и создание новой марксистской концепции общего развития польско-русских отношений эпохи средневековья, что и было сделано в таких изданиях 50-х годов, как коллективный труд советских историков «История Польши» (т. I) и коллективный труд «Historia Polski», вышедший в Народной Польше.
Польская марксистская историография много сделала для показа классового характера восточной экспансии господствующего класса Речи Посполитой, но имеющиеся работы характеризуют пока лишь высший, кульминационный этап в развитии этой экспансии — период польско-литовской интервенции в России начала XVII в., почти не затрагивая предшествующий период[8].
В отличие от польских исследователей внимание советских историков привлекли к себе главным образом события времен «бескоролевий» в Речи Посполитой 70-х годов XVI в. Здесь следует отметить прежде всего специальное исследование саратовского историка Л. А. Дербова, убедительно показавшего связь проектов, выдвигавшихся в эти годы польской шляхтой, с ее классовыми интересами[9]. Касались событий 70-х годов в своих общих исследованиях по истории международных отношений в Восточной Европе XVI в. В. Д. Королюк[10] и И. Б. Греков[11]. Наблюдения и выводы этих исследователей, рассматривающих изменения русско-польских отношений 70-х годов в связи с изменениями всей системы международных отношений в Европе в целом, представляют большой интерес, но цели специального изучения этих событий авторы не ставили. Таким образом, ни в польской, ни в советской историографии пока не появилось работ, где было бы осуществлено всестороннее рассмотрение очерченного круга проблем в рамках всего хронологического периода в целом.
Неудовлетворительная изученность темы. позволяет сформулировать как предварительную задачу настоящего исследования сбор всех фактических свидетельств о политических проектах, выдвигавшихся правящими кругами или отдельными общественными группировками обоих государств, их обсуждении заинтересованными сторонами и попытках их практического осуществления. Внутренний анализ и сопоставление этих свидетельств дают возможность реконструировать имевшие хождение концепции политического развития Восточной Европы и выявить их эволюцию.
Вторая основная задача исследования: выявление стоящих за этими проектами социальных и политических сил, установление, чьим социальным и классовым интересам они соответствовали.
Ее решению должно способствовать освещение на том же комплексе материалов ряда вопросов культурно-исторической проблематики: установление круга знаний каждой из сторон о соседнем государстве, его государственном строе, особенностях населявшего его «народа» (в понимании этого термина средневековыми писателями), а также связь выдвигавшихся проектов со сложившимися традициями политической мысли. Думается, что лишь при таком комплексном подходе можно будет в полной мере понять как содержание самих политических концепций, так и породившую их действительность.
Осуществление поставленных задач облегчается наличием широкого круга источников, значительная часть которых еще не была введена в научный оборот.
Здесь прежде всего следует отметить обнаружение неизвестных официальных политических проектов: к двум известным ранее проектам, изложенным в ответе (1573 г.) Ивана IV М. Гарабурде и в инструкциях (1600 г.) «великому» посольству Речи Посполитой, в настоящее время можно добавить текст предложений Ивана IV, переданный в 1575 г. польскому шляхтичу К. Граевскому, и текст проекта унии, врученного польско-литовскому посольству в Москву (1590 г.). Материалы русских посольских книг, использованные С. М. Соловьевым недостаточно, позволяет существенно пополнить наши представления о проекте унии, выдвигавшемся в 1587 г. русским правительством.
О проектах, возникавших в 70-х годах XVI в. в шляхетской среде, и знаниях шляхты о России дает разностороннее представление изданная Я. Чубком в 1906 г. публикация памфлетов и брошюр того времени, к которой неоднократно обращались исследователи, но до сих пор полностью не исчерпали. Для 80-х годов XVI в. это неопубликованные памфлеты и брошюры «бескоролевья» 1587 г. Другими важнейшими источниками, позволяющими выявить позиции различных группировок магнатерии и шляхты по вопросу об отношении к России, являются постановления «сеймиков» и «дневники» сеймов. Источники этого рода исследователями уже использовались, ряд текстов привлекается для освещения данной проблемы впервые.
Сведения этих двух видов источников существенно пополняют донесения дипломатов: как изданные, так и неопубликованные донесения папских нунциев и русских послов.
Об особой позиции господствующего класса Великого княжества Литовского и прежде всего литовской магнатерии позволяют судить обширные материалы переписки литовских магнатов, отложившиеся в ряде архивных собраний Польской Народной Республики и Советского Союза. Значительная часть этих материалов также не была введена в научный оборот.
Для изучения переговоров между сторонами и официального обсуждения выдвигавшихся проектов главным источником являются неопубликованные русские посольские книги с их подробными, протокольного типа записями. Имеющиеся в них пробелы частично позволяют восполнить материалы, отложившиеся в бывшем государственном архиве Великого княжества Литовского — Литовской метрике, а также ряд разрозненных материалов как опубликованных, так и лишь в настоящее время обнаруженных в польских архивохранилищах. Русские посольские книги позволяют также выявить знания и представления русских правящих кругов о внутреннем положении в Речи Посполитой, а материалы более позднего времени, под этим углом зрения не рассматривавшиеся, дают возможность в ретроспективном плане поставить вопрос об отношении к проектам «соединения» между Россией и Речью Посполитой различных кругов русского общества.
Внешнеполитические программы восточноевропейских государств в XV — первой половине XVI в. и Люблинская уния
К концу XIV в. основная масса украинских и белорусских земель вошла в состав Великого княжества Литовского, превратившегося в самую крупную восточноевропейскую державу. Окружавшее великого князя Витовта литовское боярство выдвигало планы создания грандиозного государства, составными частями которого должны были стать, как вассальные политические образования, и княжества Северо-Восточной Руси, и татарские ханства[12]. Казалось, что именно деятельность литовского государственного центра в Вильно определит дальнейшие пути развития Восточной Европы. Однако последующие десятилетия не принесли осуществления этих замыслов литовского боярства. Так называемый «вечный мир» 1449 г., по которому большая часть земель Северо-Восточной и Северо-Западной Руси была отнесена к сфере политического влияния Великого княжества Московского, означал официальное признание литовской стороной того факта, что планы установления ее гегемонии в Восточной Европе потерпели неудачу. С ослаблением Великого княжества Литовского на первый план в борьбе за господство над Восточной Европой стало все более выдвигаться Польское королевство.
Свою программу политического переустройства Восточной Европы руководящий круг польских политиков четко сформулировал уже в конце XIV в. Хотя в то время польскими феодалами на территории Восточной Европы была занята сравнительно небольшая часть украинских земель, их политические планы заходили очень далеко. Уже принимая по акту Кревской унии 1387 г. великого князя литовского Ягайлу на польский трон, польские политики добились включения в акт унии обязательства Ягайлы «присоединить» (
В основе этой попытки, как давно уже показано в историографии, лежали стремления польского господствующего класса (прежде всего малопольской группировки) открыть широкие просторы Восточной Европы для своей феодальной колонизации. При этом, чтобы склонить к такому решению литовское боярство, была предпринята попытка заинтересовать эту общественную силу в слиянии с Польшей, демонстрируя ему те сословные преимущества, которыми в XIV в. уже обладал господствующий класс Короны Польской. Привилей Ягайлы 1387 г., распространивший на католическое литовское боярство ряд прав и привилегий польских феодалов, положил начало длительному процессу сближения общественного строя Великого княжества и Польши[14], однако планы инкорпорации Великого княжества в состав Короны не удалось провести в жизнь. В середине XV в. отношения между обоими государствами носили характер персональной унии.
Однако неудачи не заставили польских политиков отказаться от своих планов. В этом убеждает и знакомство с отражением польских концепций восточной политики в трудах такого видного польского идеолога и политика второй половины XV в., как Ян Длугош. Следует отметить прежде всего настойчивые стремления обосновать право польских феодалов на те украинские земли, которые во второй половине XV в. входили в состав Польского королевства. Именно под его пером приобретает стройные очертания представление о том, что западная часть русских земель на протяжении XI в. была владением польских князей и только впоследствии, вследствие усобиц они отложились и их население изгнало польских наместников[15]. Попытки Длугоша определить границы этих территорий показывают, что речь шла при этом и об обосновании иных, гораздо более далеко идущих политических целей. Так, Длугош не только указывает, что завоеванные Болеславом Храбрым земли доходили почти до самого Киева[16], но и включает в состав своего труда специальный рассказ о том, как Болеслав, следуя примеру Геракла, поставил на месте впадения Сулы в Днепр железные столпы, «существующие и теперь», чтоб определить тем самым восточные границы Польского королевства[17]. Обозначая таким образом границы владений Болеслава, Длугош утверждал право польских феодалов и на те украинские земли, которые во второй половине XV в. входили в состав Великого княжества Литовского.
Обоснованию этих прав служила и картина древнейшей истории восточных славян во вступительной части его труда. Здесь мы находим утверждение, что Киев был основан «одним из польских языческих князей по имени Кий». К такому заключению Длугоша привело отождествление упомянутых в русской летописи киевских «полян» с польским племенем «полян», обитавшим в районе Гнезна. Однако в представлении Длугоша это было несомненным свидетельством того, что в древнейшие времена в Киеве правила польская княжеская династия. Для хода дальнейших рассуждений Длугоша весьма показательно категорическое утверждение, что Аскольд и Дир, правившие Киевом в середине IX в., — потомки Кия[18], хотя такого известия нельзя найти в использованных Длугошем русских источниках. Тем самым оказывалось, что польская княжеская династия правила в Киеве до самого прихода варягов. Тот факт, что законные правители были устранены с помощью вероломного убийства, Длугош специально подчеркивает, указывая, что возмездием за это убийство была казнь Игоря древлянами[19]. Очевидны полемическая направленность этого изображения древнейшей русской истории против тезиса о «Русской земле» как «извечной» вотчине рода Рюриковичей и вместе с тем стремление показать особую древность политических связей между русскими землями и Польшей.
В Восточной Европе, организованной под эгидой Польского королевства, польские политики готовы были отвести определенное место и литовским феодалам, но место все же подчиненное, второстепенное. Не случайно одним из главных лозунгов их восточной политики было требование «втеления» Литвы в состав Польского Королевства. Признавая сложившуюся в литовской правящей среде версию о происхождении литовцев от древних римлян[20], польский историк тем самым готов был отвести Литве почетное место в семье европейских народов. С другой стороны, несомненно, не было случайностью охотное подчеркивание хронистом факта прежней зависимости Литвы от русских князей, облагавших Литовскую землю данями[21].
При осуществлении своих планов польские политики XV в. не считали нужным принимать в расчет деятельность политических центров на территории Великороссии, упоминания о которых в хронике Длугоша случайны и отрывочны. Однако к концу 70-х годов XV в. отношение польских политиков стало меняться, о чем свидетельствует обширная запись (внесена Длугошем в 1479 г., незадолго перед его смертью[22]) об освобождении России от татарского ига. Особенно интересен заключительный раздел записи, где излагаются предостережения короля Казимира литовским панам, намеревавшимся начать войну с Россией: русский государь — противник сильный и могущественный, а в будущем конфликте на его стороне будет еще и поддержка «русского» населения Великого княжества, так что, начав войну с Россией, литовские паны добьются скорее своей гибели, чем победы. Эти предостережения, несомненно, — отголосок определенных дискуссий в кругах польских; политиков. Они неоднократно привлекали к себе внимание исследователей, анализировавших приведенный рассказ с разных точек зрения. Для нас он интересен как показатель того, что к концу 70-х годов XV в. польские политики не только зафиксировали сам факт появления на международной арене новой крупной политической силы, но и вынуждены были серьезно задуматься над тем, какие последствия может иметь, этот факт для господства польских и литовских феодалов над белорусскими и украинскими землями.
Вскоре конкретная деятельность великорусского политического центра дала вполне четкий и недвусмысленный ответ на вопросы, вставшие перед польскими политическими деятелями. Уже на исходе XV в. русское правительство выступило на международной арене с четкой, программой переустройства Восточной Европы.
Если выдвинутые польскими и литовскими феодалами: программы политического переустройства Восточной Европы складывались в обстановке польской и литовский феодальной экспансии на восток и в известной мере служили закреплению уже достигнутых результатов, то политическая программа великорусского политического) центра, с одной стороны, была целиком обращена в будущее, а с другой стороны, ее истоки были связаны с весьма древними слоями русской истории. Корни великорусской политической программы следует искать уже; в домонгольской владимирской традиции, где понятие О) этническом и культурном единстве древнерусской народности сочеталось с представлением о необходимости политического единства «Русской земли», что должны были; осуществить владимиро-суздальские князья[23].
Анализ летописных сводов, возникавших на территории Великороссии в XIV–XV вв., проделанный дореволюционными и советскими исследователями летописания[24], показывает, что на русском Северо-Востоке прочно сохранялось представление о единстве всей «Русской земли»[25], о главенствующей роли в ней Владимирского (затем Московского) центра и резко осуждались захваты отдельных русских княжеств иноземными правителями[26].
В условиях, когда сама Великороссия была политически раздробленной, не было возможности подкрепить это осуждение такими конкретными действиями, которые могли бы положить конец польской и литовской феодальной экспансии. Следует отметить, однако, что по мере того как объединение русских земель вокруг Москвы стало вступать в свою заключительную стадию, в русском обществе начал расти интерес к историческим судьбам тех частей «Русской земли», которые находились под иноземным господством. Резкое увеличение материала по истории южной Руси в составе древнерусских сводов второй половины XV в., как показал А. Н. Насонов, было связано «с новой политической ситуацией», складывавшейся после объединения Великороссии, «с открывавшимися перспективами борьбы за возвращение западных и юго-западных земель»[27].
Объединение большей части великорусских земель вокруг Москвы дало возможность великорусскому государственному центру уже в начале 90-х годов XV в. поставить вопрос о воссоединении украинских и белорусских земель как конкретную политическую задачу. Об этом говорят такие факты, как принятие Иваном III официального титула великого князя «всея Руси»[28] и внесение в текст русско-австрийского договора 1490 г. обязательства австрийской стороны оказывать помощь Ивану III, когда он начнет борьбу за включение в состав Русского государства княжества Киевского, которое «за собою дръжит Казимир, король польский и его дети, нашего государства руских земль»[29]. В результате последовавших на рубеже XV–XVI вв. русско-литовских войн в состав Русского государства вошли значительная часть Смоленщины и большая часть Левобережной Украины. При этом в борьбе за воссоединение этих территорий русское правительство активно поддерживала значительная часть местных феодалов, не говоря уже о других группах населения.
По-видимому, под воздействием этих успехов русское правительство приняло решение публично заявить на международной арене, что главной задачей его политики в Восточной Европе является объединение под властью московских великих князей всей государственной территории древнерусской народности. На мирных переговорах 1503 и 1504 г. русские дипломаты заявили, что не может быть подписан «вечный мир» с Великим княжеством, пока под властью литовских князей остаются русские земли, «отчина» предков русского государя. «Ано не то одно наша отчина, — заявляли русские представители от имени Ивана III, — кои городы и волости ныне за нами: и вся Русская земля, Киев и Смоленеск и иные городы… з божьего волею, из старины, от наших прародителей наша отчина»[30]. В употребленное здесь понятие «отчины», как справедливо указывает К. В. Базилевич, вкладывается одновременно и «этнографический и историко-политический смысл». С историко-политической точки зрения «отчина» Ивана III — это земли, принадлежавшие его «прародителям». Это воззрение типично для средневековой патримониальной идеологии, не проводившей различия между родовой собственностью и государственной территорией.
Однако оно приобретало иное содержание, когда «вотчина» прародителей отождествлялась с этнографическим понятием «Русская земля», т. е. территорией, заселенной восточными славянами. Заявляя, что «вотчиной» Ивана III является Русская земля, «вотчиной» литовских князей — Литовская земля, а вотчиной польских королей — Польша, русские государственные деятели по существу ставили вопрос о необходимости привести в соответствие политические и этнографические границы в Восточной Европе[31]. То, что при этом на первый план выдвигались не этнографические, а политико-правовые моменты, следует объяснять как устойчивостью патримониальных представлений в русской сословной монархии, лишь вступавшей в процесс своего формирования, так и самим характером межгосударственных контактов, носивших в то время форму персональных отношений между государями и династиями. Не подлежит, однако, сомнению, что для русских политиков и идеологов XVI в. имели важное значение оба указанных фактора[32], разумеется, не противореча друг другу, а находясь между собой в полном соответствии. В первых десятилетиях XVI в. в русской правительственной среде появились сочинения, дававшие дополнительное обоснование русской внешнеполитической программе.
Здесь прежде всего следует назвать Сказание о великих князьях Владимирских — памятник, возникший, как показала Р. П. Дмитриева, в первые десятилетия XVI в.[33] Исходя из тезиса, что Русская земля — «извечная» вотчина Рюриковичей, авторы Сказания подчеркивали особую древность этой династии, восходящей к римскому императору Августу, который некогда «обладал» всей вселенной. Этим подчеркивались особые права на власть московского великокняжеского рода и его особо почетное положение среди европейских династий. Право на это особое положение давал русским монархам и их царский титул, унаследованный от византийских императоров вместе с некогда принадлежавшими Августу регалиями. Тем самым, утверждая особое положение русского государя как наследника древних империй и династий, составители легенды не только укрепляли внутри страны представление об особой древности и высоком престиже «царской» власти, но и пытались обосновать особое место России в системе европейских государств, что должно было облегчить борьбу за воссоединение утраченных территорий.
Если это произведение все же лишь опосредствованно связывалось с русской программой политического развития Восточной Европы, то ее непосредственному обоснованию было посвящено Родословие литовских князей, образовывавшее фактически одно целое со Сказанием о князьях Владимирских[34]. Согласно этому памятнику, род литовских князей вел свое происхождение от «служебника» одного из смоленских княжат Гедимина, который был послан великим князем Юрием Даниловичем за Днепр «имати дани дарения». Пользуясь обстановкой смуты, Гедимин присвоил себе собранные средства и, наняв на них «множество людей», сумел стать великим князем на Литве «русских князей несъгласьем и междуусобиыми браньми». Правда, дети Гедимина старались поддерживать хорошие отношения с московскими князьями, неоднократно получали от них помощь и приняли православие, но уже его внуки Витовт и Ягайло перешли в «римскую веру», стали водить дружбу с «безбожным Мамаем» и нападать на русские земли. В итоге Витовт «заруби Киев и Чернигов и взят Брянск и Смоленск и приступиша к нему всей князи пограничныя с вотчинами от Киева даже и до Фоминьского»[35].
Таким образом, оказывалось, что на занятые ими русские земли литовские великие князья не имеют никаких прав, поскольку сама княжеская власть была приобретена их родоначальником на украденные у московских князей деньги, а их потомки воздали черной неблагодарностью за оказанные им благодеяния и изменили истинной вере. При этом история происхождения литовских князей составляла резкий контраст с рассказом о происхождении Гюриковичей. Одновременно сам захват русских земель литовскими князьями передвигался в эпоху как можно более позднюю — времена Витовта.
Сформулированная в Годословии версия происхождения литовских князей недолго сохраняла свой официальный характер. Она слишком чувствительно затрагивала интересы московских князей и бояр — потомков Гедимина — и поэтому в начале 40-х годов XVI в. была заменена иным рассказом, по которому Гедиминовичи признавались потомками полоцких князей. Однако и в этом рассказе в полной мере сохранялся тезис о незаконности власти Ягеллонов над белорусскими и украинскими землями, поскольку полоцкие князья — предки Гедимина — были, по новой версии, князьями-«изгоями», лишенными за измену своей доли в «Русской земле»[36]. Одновременно с еще большей силой стал звучать мотив о захвате русских земель Гедиминовичами с помощью «измены». В заявлениях русских дипломатов подчеркивалось, что «зашли… нашу отчину великие князья литовские неправдами», «израдою засел был Смоленск Витофт и Северу»[37]. Понятие «израды» было более детально раскрыто в специальном заявлении, где указывалось, что «предки государей наших, которых слуг своих жаловали городы, и они вь их государьские невзгоды изменным обычаем отъезжали и с теми городы ко государей ваших предком»[38].
Одновременно с поисками историко-правового обоснования уточнялись и границы той территории в Восточной Европе, которую русские правящие круги рассматривали как «отчину» династии Рюриковичей. До середины столетия русские политики предъявили свои права лишь на территории, входившие в состав Великого княжества (Киев, Волынь, Полоцк, Витебск), и, хотя при этом упоминались и «иные городы», их местоположение точно не определялось[39]. На мирных переговорах 1563–1564 гг. это понятие было конкретизировано[40]: в составленный русскими дипломатами список городов были включены все основные центры захваченной польскими феодалами Галицкой земли. Включение в список наиболее западного города этой земли — Перемышля ясно показывает, что русское правительство открыто объявило целью своей внешней политики возвращение всех занятых польскими феодалами западноукраинских земель.
Ликвидация феодальной раздробленности Великороссии и появление на международной арене новой мощной державы — Русского государства, способного померяться силами не только с Литвой, но и с Польшей, выдвижение русским правительством внешнеполитической программы, предусматривавшей полную ликвидацию политического господства польских и литовских феодалов на белорусских и украинских землях и его попытки проводить эту программу в жизнь — все это в корне изменило политическую ситуацию в Восточной Европе и наложило отпечаток на дальнейшую эволюцию польских и литовских концепций политического устройства данного региона. Сдвиги в политическом развитии Восточной Европы во второй половине XV — начале XVI в. означали крушение всей литовской внешнеполитической концепции. Сами литовские политики понимали ее нереальность в той обстановке, когда старая политическая структура Северо-Восточной Руси безвозвратно ушла в прошлое и вместо раздробленных княжеств Литве противостояло единое Русское государство. В этих условиях содержание литовских внешнеполитических планов изменилось: программой-минимум стало возвращение земель, потерянных в русско-литовских войнах конца XV — начала XVI в., а программой-максимум — ослабление Русского государства за счет отрыва от него ряда важнейших территорий. Характерно, что при заключении союза между Литвой и Крымом в 1506–1507 гг. хан Меняли-Гирей как наследник золотоордынских владык, следуя пожеланиям литовских политиков, «придал» «к Литовскому столцу» Новгород, Псков и Рязань[41]. Правда, в последующих документах Рязань как «литовская земля» не фигурирует, но притязания на Новгород и Псков стали с начала XVI в. постоянной частью литовской внешнеполитической программы[42].
Однако осуществление и этой гораздо более ограниченной, чем планы Витовта, программы было не по силам Великому княжеству. В войнах первых десятилетий XVI в. литовские феодалы не добились реальных успехов. Отражением военно-политической слабости Литвы были предложения литовских представителей на переговорах в середине XVI в. заключить «вечный мир» с Россией, если им будет возвращена хотя бы часть утраченных территорий[43].
Более того, даже сохранить свои прежние позиции Великому княжеству удавалось в значительной мере благодаря получению постоянной военной помощи из Польши. Это объективно усиливало зависимость Великого княжества от польских феодалов и побуждало последних к возобновлению попыток «инкорпорации» Великого княжества в состав Польской Короны. Эволюцию польских политических концепций в этих условиях можно проследить, сопоставляя хронику Я. Длугоша с сочинениями таких историков XVI в., как М. Меховский и М. Кромер.
Несомненно, при сравнении обнаруживается тесная текстуальная и идейная преемственность между сочинениями указанных авторов. Правда, представления Я. Длугоша о происхождении и родстве славянских народов, как не соответствующие более научным взглядам на происхождение народов, распространявшимся с быстрым развитием ренессансной науки в Европе вообще и в Польше в частности, были в основном оставлены[44]. Однако главный тезис о том, что украинские земли — старое владение польских королей эпохи Болеслава Храброго, полностью перешел на страницы последующих трудов. Дипломат и советник Сигизмунда II М. Кромер не только воспроизвел в своем сочинении рассказ Длугоша о строительстве пограничных столпов на Суле[45], но и нашел нужным отметить в повествовании о походе Казимира на. Галицкую землю в 1349 г., что речь шла о возвращении в состав Польского королевства его старых земель, потерянных в период феодальной раздробленности[46].
Но наряду с преемственностью следует выделить ряд новых моментов в общих исторических конструкциях польских историков. Это прежде всего резкое повышение удельного веса восточноевропейских проблем. Если у Длугоша «Московия» появилась на последних страницах его труда внезапно, вне связи с первоначальным замыслом автора, то в Хронике М. Кромера, изданной в 1557 г., уже во вступительной части труда особая глава посвящена истории возникновения Московского государства и характеристике соотношения между «Московским» народом и народом «Русским»[47]. При этом автор не пожалел усилий для доказательств, что возвышение Москвы относится к самому недавнему времени, а до этого она была одним из незначительных русских княжеств. Появление такой главы в Хронике ясно говорит о понимании ее автором того, что без каких-то сведений о «Московии» нельзя дать читателям полную картину современного развития. Это — показатель смещения сферы интересов польской правящей элиты на Восток. Новым является и еще более решительная, чем у Длугоша, солидаризация с литовской внешнеполитической программой, попытки ее историко-правового обоснования. Так, в своем Трактате о двух Сарматиях М. Меховский в полном противоречии с реальной действительностью поместил описание Новгорода и Пскова в том разделе, где описывались земли Великого княжества Литовского[48], а в перечень земель, утраченных Великим княжеством на рубеже XV–XVI вв., включил Можайск[49] — владение московских князей с XIII в. Претензии на этот город литовские дипломаты стали публично выдвигать через 40 лет после выхода труда Меховского[50] и едва ли не под влиянием знакомства с его сочинением.
Отмеченные положения позволяют утверждать, что на протяжении первой половины XVI в. происходит сближение польской и литовской внешнеполитических программ. Мощным фактором, ускорявшим это сближение, было сознание того, что политическая деятельность великорусского политического центра не только может привести к утрате тех украинских земель Великого княжества, которые в Кракове давно рассматривались как ближайший объект польской феодальной экспансии, но и ставит под угрозу господство польских феодалов на давно захваченных ими территориях западной Украины. Уже М. Кромер в 1557 г. сообщал своим читателям, что московские князья приняли титул «всея Руси»[51] и добиваются передачи им «всего панства русского по реку Березину»[52], а в 1564 г. Я. Кохановский упоминал в своем «Сатире» как об общеизвестном факте: «
Однако солидарность с Литвой по этим вопросам определяла лишь одну сторону польской позиции. Знакомство с рассказами хронистов о русско-литовских войнах конца XV — начала XVI в. позволяет выявить такую черту польской историографии первой половины XVI в., как стремление подчеркивать военные неудачи Великого княжества, его неспособность самому дать отпор могучему противнику[54]. Назначение этих высказываний раскрывается при обращении хронистов к рассказу о войнах Великого княжества в прошлом. Здесь мы читаем, что походы Витовта на Новгород и Псков закончились неудачно, когда он опирался лишь на собственные силы и, наоборот, он добился подчинения новгородцев и псковичей и обложил их тяжелыми данями, когда к нему пришла помощь из Польши[55].
Эти оценки ясно показывают, что польские политики хорошо понимали тяжелое положение Великого княжества, необходимость для него польской помощи, и это заставляло их снова ставить вопрос о реализации намеченных еще в XIV в. планов. При этом они рассчитывали использовать притягательность для шляхты Великого княжества польской модели общественного устройства. Не случайно М. Кромер, говоря о походах Казимира Великого на Галицкую землю, специально отметил, что местным феодалам было дано польское право и после этого «русские края никогда… от поляков не отпадали»[56].
Если зарождение концепций политического переустройства Восточной Европы было связано с началом польской и литовской феодальной экспансии на восточно-славянские земли, если перестройка этих концепций была вызвана затем образованием Русского государства, то следующей важной вехой политического развития Восточной Европы оказалась Люблинская уния 1569 г.
Между польской и советской историографией нет серьезных разногласий в определении конкретных причин, которые привели к заключению унии, и ее значения в истории Восточной Европы[57]. Новые неудачи, постигшие Великое княжество в период Ливонской войны (утрата Полоцка в 1563 г. и др.), повысили его заинтересованность в поддержке Короны, еще раз наглядно показав всем слоям литовских феодалов, что без активной помощи со стороны Польши они не могут сохранить свои позиции в Восточной Европе. Одновременно усилившийся в Великом княжестве конфликт между магнатерией и шляхтой, добивавшейся своего уравнения в сословных правах со знатью, привел к тому, что широкие круги феодалов Великого княжества стали активно добиваться унии с Польшей также потому, что они рассчитывали приобрести те же сословные права, что и шляхта Короны, где уже давно было установлено сословное равенство всех представителей господствующего класса.
В этих условиях, используя невыгодное для Великого княжества международное положение и притягательность своей модели общественного устройства для литовских, белорусских и украинских феодалов, польские политики сумели реализовать свою концепцию унии Короны Польской и Великого княжества Литовского, целью которой было удовлетворение старых устремлений польского господствующего класса. Правда, полной «инкорпорации» Литвы не произошло и Великое княжество продолжало и далее существовать как особый политический организм, но самим актом унии польским феодалам было предоставлено право приобретать владения на его территории. Что касается украинских земель Великого княжества, давно привлекавших польских феодалов, то они при заключении унии были отделены от Великого княжества и включены непосредственно в состав Польского Королевства. Тем самым были устранены все ранее существовавшие барьеры на пути колонизации польскими феодалами белорусских и украинских земель. Вместе с тем, хотя уния была по форме равноправным соединением двух политических организмов, переход украинских земель в состав Короны фактически закрепил ее руководящую роль во всем политическом организме нового государства — Речи Посполитой, ее решающий перевес над сильно сократившимся по своей территории Великим княжеством.
Характерной чертой этого нового государства было минимальное число общегосударственных институтов. Обе его составные части — Литва и Корона — сохранили каждая особую систему должностей, особую армию и финансы. Единственными общегосударственными институтами были королевская власть и высший орган законодательной власти — сейм. Причина такой неразвитости общегосударственных институтов заключалась в том, что устойчивость всего государства в целом обеспечивалась иными средствами.
Здесь следует особенно подчеркнуть тот, в настоящее время общепринятый тезис, что объединение произошло на базе распространения на литовских, белорусских и украинских феодалов всех тех прав и привилегий, которыми пользовалась в Короне польская шляхта. Тем самым обеспечивалась руководящая роль в новом политическом организме польских феодалов, чьи модель общественного устройства, культура, язык становились образцом для подражания, создавались условия для полонизации и окатоличивания белорусских и украинских феодалов. Мощным катализатором этих процессов была польская феодальная колонизация. Одновременно, поскольку ни в одной из соседних стран господствующий класс не обладал такой суммой прав и привилегий ни по отношению к народным низам, ни по отношению к государственной власти, однородный юридический статус господствующего класса придал Речи Посполитой определенную прочность еще до того, как с завершением процессов полонизации и католизации белорусских и украинских феодалов в XVII в. единство этого политического организма было скреплено дополнительно общностью языка и этнического самосознания, веры подавляющей части его господствующего класса.
Разумеется, эти сдвиги, означавшие серьезное ухудшение и социального положения, и условий национального развития белорусских и украинских народных масс, в дальнейшем привели к возникновению мощного народно-освободительного движения, потрясшего все государственное здание Речи Посполитой и открывшего дорогу к воссоединению Украины с Россией. Однако полное развитие это движение получило лишь через много десятилетий после заключения Люблинской унии. Во второй половине XVI в. оно лишь зарождалось и пока не принималось во внимание феодальными политиками восточноевропейских стран как первостепенный политический фактор. В этот период единственной силой, решавшей вопрос о будущем Речи Посполитой, был ее господствующий класс.
Для судеб русской внешнеполитической программы заключение унии имело большое значение. Серьезные трудности на пути к осуществлению этой программы наметились уже в первых десятилетиях XVI в. Исход восстания М. Глинского (1508 г.), а затем борьбы за Смоленск (1512–1514 гг.) ясно показали, что в отличие от ситуации рубежа XV–XVI вв. лишь незначительная часть господствующего класса Великого княжества проявила стремление к политическому сотрудничеству с Россией. Причины такой позиции основной массы господствующего класса белорусских и украинских земель Великого княжества до сих пор недостаточно выяснены: думается, тут сказалась и готовность литовского правительства нарушить монополию собственно литовских феодалов на «уряды», привлекая на важнейшие государственные посты представителей «русских» православных родов (Острожских, Ходкевичей и др.), и далеко зашедшее в первой половине XVI в. сближение государственного строя Великого княжества с моделью польского общественного устройства, что, несомненно, вызывало у белорусских и украинских феодалов опасения за судьбу своих сословных прав, в Московском государстве, где эти права были гораздо более скромными.
Правда, в широких народных массах стремление к воссоединению с Россией сохранялось, что нашло свое выражение, например, в действиях смоленского «мещанства», активно способствовавшего сдаче Смоленска войскам Василия III. Однако в феодальном обществе решающее значение имела позиция господствующего класса, и его отрицательное отношение к идее «соединения» с Россией бесспорно снижало шансы на практическое осуществление русской внешнеполитической программы в XVI в. После происшедшего в 60-х годах XVI в. нового сближения модели общественного устройства Великого княжества с моделью общественного устройства Польши еще более уменьшались возможности осуществления «соединения» с Россией на основе принятия украинскими и белорусскими феодалами русской программы «соединения». Действия украинских феодалов, не оказавших никакого сопротивления включению украинских земель в состав Польского королевства, ясно показывают, как это давно отмечалось в историографии, что они решительно отдали предпочтение своим сословным и классовый интересам перед национальными.
В исторической перспективе именно эту сторону унии следует расценить как наиболее существенную для последующих судеб русской внешнеполитической программы. Однако этот аспект унии стал ясен для русских политиков лишь со временем. В момент же заключения унии и первые последующие за этим годы русское правительство расценивало ее прежде всего под углом конкретного соотношения сил в Восточной Европе.
Следует отметить, что отход феодалов Великого княжества с начала XVI в. от активной борьбы за воссоединение не заставил русское правительство отказаться от своих планов, о чем свидетельствуют и его упорный отказ заключить с Великим княжеством «вечный мир», и дальнейшая конкретизация к середине XVI в. русской внешнеполитической программы отнюдь не в духе ее ограничения какими-то минимальными уступками, и, наконец, Полоцкий поход Ивана IV в 1563 г. И это понятно. Если на быстрое воссоединение всех белорусских и украинских земель нельзя было рассчитывать, то все же, как показывал опыт, можно было, ведя планомерную и упорную борьбу, постепенно отвоевывать у Великого княжества одну территорию за другой — Смоленск в 1514 г. при Василии III, Полоцк при Иване IV в 1563 г. По мнению В. Д. Королюка, «в лице Литвы Русское государство имело сильного противника… однако до тех пор, пока налицо были польско-литовские разногласия… успех был возможен»[58].
Но положение могло радикально измениться, если бы к Великому княжеству присоединилось и стало гарантом сложившейся системы отношений Польское королевство. Русское правительство стремилось избежать такого развития событий. С этой точки зрения весьма характерно поведение Ивана IV при взятии Полоцка, когда, отправив в московский плен литовских вельмож, царь любезно приказал отпустить находившиеся в городе отряды поляков, одарив их шубами[59]. Как справедливо отметил В. Д. Королюк, данный политический акт свидетельствовал о стремлении «предотвратить вмешательство Польши в русско-литовский конфликт или, во всяком случае, отсрочить его»[60].
И позднее вопрос о позиции Польши по отношению к русско-литовскому конфликту продолжал волновать русских политиков. В инструкциях ездивших в Литву русских дипломатов на всем протяжении 60-х годов постоянно предписывалось выяснить, «польские люди с литовскими людьми в единачество посмолвилися ли» и «заодин ли им королевы земли оберегати»[61]. Правда, когда уния стала фактом и в Москву прибыло первое польско-литовское посольство, царь демонстративно заявил послам, что он не придает никакого значения этому событию: ведь владения Сигизмунда II — Корона и Литва «как преж сего были за предки его от короля Ягайла, так и ныне за ним, а новины тут никакие нет»[62]. Отчасти это заявление было правдой: царю, в воззрениях которого господствовали патримониальные представления о взаимоотношениях подданных и монарха, был, вероятно, во многом непонятен смысл происшедших событий, тем более что и поступавшие в Москву информации[63] никак не отражали публично-правового характера унии. Однако эти сообщения весьма точно информировали о том аспекте унии, который был для русского правительства наиболее существенным: Литва и Корона договорились «на том, что им стояти ото всех украин заодин: Ляхом Литве пособляти, а Ляхам Литве пособляти без пенезей»[64]. Из этого следовало, что в случае возобновления войны на стороне Великого княжества выступят не только отдельные наемные отряды поляков, но и все военные силы Польского королевства. Этого русское правительство при дальнейшем планировании своего внешнеполитического курса никак не могло игнорировать. В условиях, когда России, которая вела уже к этому времени войну со Швецией в Прибалтике и отражала агрессию Османской империи, противостояли соединенные силы Короны и Литвы, путь вооруженной борьбы не мог принести значительных успехов. Новая обстановка, сложившаяся после Люблинской унии, ставила ее перед необходимостью искать иных, прежде всего политических решений проблемы воссоединения украинских и белорусских земель.
Наметившиеся после Люблинской унии изменения в соотношении сил в Восточной Европе не остались, конечно, незамеченными и польско-литовскими политиками. Не случайно уже на самом Люблинском сейме 1569 г. некоторые члены литовской рады, такие, как Ян Ходкевич и князь Роман Сангушко, призывали разорвать мирные переговоры с Россией, доказывая, что «никогда не будет лучшего времени [чтобы идти] на Московского»[65], однако большинство участников сейма не одобрило этих предложений.
У литовских сенаторов были серьезные причины для того, чтобы уклоняться от возобновления военных действий. Даже для блока Литвы и Короны Русское государство было сильным противником, успех в войне с которым потребовал бы от обоих государств большого напряжения сил. Как показывал опыт, в этом случае главной ареной военных действий стали бы белорусские земли Великого княжества, уже и без того опустошенные идущей с 1562 г. войной. Подвергать свои владения риску нового разорения литовские магнаты не хотели. Кроме того, потерпев серьезное политическое поражение при заключении унии, они имели основания для опасений, что возобновление войны может быть использовано для дальнейшего ограничения территории Великого княжества и ослабления позиций магнатерии. Ведь на самом Люблинском сейме часть шляхетских послов из Литвы под лозунгом успешного продолжения войны выставила требование вернуть в казну заложенные магнатам имения и обратить поступающие с них доходы на оборону государства[66]. Неудивительно, что в этих условиях литовские политики склонялись к тому, чтобы добиваться достижения своих целей на востоке с помощью политических средств, тем более что уния с Короной давала им на будущих переговорах существенные преимущества.
По иным мотивам склонялись к аналогичному решению польские политики. Своего опыта политических контактов с Россией у них не было, и проблема отношений с ней реально встала перед ними лишь после заключения унии и включения украинских земель в состав Польского королевства, что сделало Корону непосредственным соседом Русского государства. Неудивительно поэтому, что эту новую проблему они склонны были рассматривать через призму всей обширной традиции польско-литовских политических контактов. Люблинская уния была ярким свидетельством того, какие значительные результаты может приносить политика «мирной» экспансии на Восток путем династических соглашений, уний и постепенной колонизации. После Люблинской унии у польских политиков появились надежды на то, что и отношения с Россией можно будет в будущем урегулировать теми же методами, что и отношения с Великим княжеством. Сообщения о внутриполитических осложнениях в России, как увидим далее, служили основанием для расчетов на то, что удастся использовать особенности польской модели общественного устройства, чтобы привлечь к польским концепциям унии русское дворянство.
В этих условиях возникли новые проекты политического переустройства Восточной Европы.
Проекты политического переустройства Восточной Европы на рубеже 60-х —70-х годов XVI в.
Новые проекты были реакцией на перегруппировку политических сил в Восточной Европе, но в акте Люблинской унии эта перегруппировка получила лишь свое завершение. Перемены, ведущие к этому финалу, выступили, однако, достаточно ясно уже в начале 60-х годов и тогда же были четко отмечены всеми заинтересованными сторонами. К этому же времени относятся и первые упоминания о проектах перестройки политической структуры Восточной Европы, которые появились почти одновременно в России и в Великом княжестве.
Русские политики в значительной мере исходили из того, что Ягеллоны были не наследственными, а выборными монархами. Тем самым логически открывалась возможность объединения всей Восточной Европы под властью московского государя путем его «вынесения» на занимавшиеся Ягеллонами троны. Первые шаги в этом направлении были предприняты уже в начале XVI в., когда после смерти Александра Ягеллончика в 1506 г. Василий III обратился к виленскому епископу и панам-радам с предложением, «чтоб они похотели его на государство Литовское»[67]. Показательно, что речь шла об избрании Василия III лишь на великокняжеский литовский стол, хотя со смертью Александра стал вакантным также и польский трон. После «вынесения» Сигизмунда I на литовский и польский троны в том же 1506 г. этот вопрос отпал, а наследник Сигизмунда I — Сигизмунд-Август — был «вынесен» на литовский трон и затем коронован на Вавеле еще при жизни отца. Однако вопрос снова стал актуальным в середине XVI в., когда в Москву начали поступать известия о тяжелой болезни бездетного Сигизмунда II[68], а литовские послы во время переговоров (в 1560 г.) о браке между Иваном IV и сестрой Сигизмунда Екатериной позволили себе намекнуть, что благодаря этому браку царь может унаследовать литовский трон после смерти короля[69].
Первые практические шаги в поисках путей к литовскому трону были предприняты в 60-х годах, после начала войны между Россией и Литвой. С этой целью Иван IV воспользовался пребыванием в Москве одного из наиболее знатных литовских аристократов, «воеводича виленского» Яна Глебовича, попавшего в плен к русским войскам после взятия Полоцка в 1563 г. Отпуская в середине 60-х годов Яна Глебовича из плена, царь взял с него присягу помогать осуществлению его династических планов[70].
В мае 1566 г. в Москву прибыл «человек» Яна Глебовича Шиллинг с грамотой на имя кн. И. Ф. Мстиславского[71]. На обратном пути Шиллинг был арестован по приказу жмудского старосты Яна Ходкевича и подвергнут пыткам по обвинению в том, что он договаривался об «отъезде» Яна Глебовича в Москву. Арест и пытки угрожали также самому Яну Глебовичу, но за него вступился соперничавший с Яном Ходкевичем за власть в Великом княжестве виленский воевода Миколай Радзивилл Рыжий. Со своей стороны Ян Глебович поспешил информировать короля о тех обязательствах, которые он был вынужден взять на себя, выезжая из Москвы. Запись этих обязательств стала в дальнейшем одним из главных пунктов обвинений, выдвигавшихся Яном Ходкевичем против «воеводича». Конец разбирательству положил королевский «декрет», по которому было признано, что Ян Глебович является «добрым и верным подданным» Сигизмунда II[72]. Поскольку при этом подчеркивался вынужденный характер присяги, а содержание представленного Яном Ходкевичем документа не подвергалось сомнению, можно полагать, что сохранившаяся запись[73] довольно точно передает обязательства, которые взял на себя Ян Глебович.
Ян Глебович должен был «приводить» Троцкого воеводу М. Радзивилла Рыжего, подскарбия земского и маршалка надворного О. Воловича, а также старосту жмудского Яна Ходкевича к тому, «абы они служили великому князю московскому». «Служба» эта должна была состоять в том, чтобы указанные магнаты «ниоткуда пана себе достать не хотели, кроме его рода, то есть его самого и детей его» и после смерти Сигизмунда II «взяли сына его за пана». Для продолжения переговоров Иван IV намеревался направить к литовским вельможам своего тайного «посланца» и Ян Глебович должен был добиться от них гарантий, чтобы с этим посланцем «ничего не учинили никакой хитростью»[74]. Свидетельство присяги ясно показывает, что к середине 60-х годов в Москве уже сложился конкретный план действий на случай смерти Сигизмунда II. Он состоял в том, чтобы занять литовский великокняжеский стол по соглашению с группой ведущих литовских магнатов. Выдвижение такого плана в условиях, когда в Великом княжестве в 60-х годах XVI в. проходили реформы, значительно ограничивавшие привилегии аристократии в пользу широких слоев шляхты[75], может вызвать удивление. Объяснением этому, возможно, является тот факт, что происходившие изменения не нашли почти никакого отражения в сообщениях бывавших на Литве в эти годы русских дипломатов. Последние в своих отчетах согласно подчеркивали ничем не ограниченную огромную власть в стране магнатской олигархии. Уже И. М. Воронцов, побывавший на Литве в 1556 г., характеризуя власть, которой пользуется в стране виленский воевода и канцлер Миколай Радзивилл Черный, сообщал, что он «выправил лист у цесаря: не станет короля… быти ему на Виленском княженье на Литовском»[76]. В 1558 г. нового русского посланца Р. Олферьева даже посещали многие «дворяне», жалуясь, что «от воеводы виленского насилованье им… великое, и отнимает все себе»[77]. В отчетах, написанных после заключения Люблинской унии, ситуация в стране рисовалась аналогичным образом: «А вся земля Литовская, — докладывал в 1571 г. посланник Г. Ф. Мещерский, — у короля положена на виленском воеводе на Миколае Юрьевиче Радивиле и волен он во всем, кому что дати и у кого что взяти, и слушают его да старосту жемотского всею землею»[78]. С этими, по мнению русского дипломата, всемогущими на Литве магнатами, М. Радзивиллом Рыжим и Я. Ходкевичем, как раз и пытался договориться Иван IV о признании своих прав на литовский троп. Такие представления о политическом устройстве Великого княжества переносились затем русскими политиками на Речь Посполитую в целом. Наиболее характерным примером здесь может служить данная русскими дипломатами в 1571 г. характеристика Люблинской унии как военно-политическому союзу между радами Литвы и Короны[79], поскольку в их представлении лишь рада — собрание сенаторов-магнатов было органом, правомочным решать все основные внешние и внутренние проблемы государства. Эти оценки, как мы увидим далее, наложили существенный отпечаток на русскую внешнюю политику в период первого «бескоролевья».
Попытки соглашения с литовскими магнатами представляли собой лишь одну сторону в подготовке русского правительства к действиям в ситуации, которая возникнет после бездетного Сигизмунда II. По-видимому, под впечатлением известий о возможных притязаниях Радзивиллов в московской правящей среде стали подыскивать обоснования прав Ивана IV не только на русские земли, но и на литовский великокняжеский стол. В грамоте боярской думы литовской раде от ноября 1562 г. появляется новое для практики русско-литовских контактов утверждение, что, поскольку «гетманы литовские, Рогволодовичев, Давила и Мовколда на Литовское княжество взяли», а одновременно Литва уплачивала дани киевскому князю Мстиславу Владимировичу, то «не токмо, что Русская земля, но и Литовская земля вся вотчина государя нашего»[80].
В этом тексте акцент делается на зависимость Литвы от Киева и ничего не говорится о возможных связях Давила и Мовколда с родом Гедимина. Однако в 1567 г. в послании Сигизмунду II (написано Иваном IV от имени боярина М. И. Воротынского) Давил и Мовколд были прямо названы «прародителями» короля, а версия о происхождении Ягеллонов от «служебника» Витепя недвусмысленно охарактеризована как лживая («безлепичники врут»)[81]. Это официальное признание (в русско-литовской переписке) Сигизмунда II потомком полоцкой ветви Рюриковичей в условиях борьбы за Полоцк между Россией и Великим княжеством можно объяснить желанием царя и его советников создать себе основу для притязаний на наследие Сигизмунда II по праву кровного родства. Эта линия в русской политике, как мы увидим далее, получила дальнейшее развитие во время «бескоролевий» 70-х годов. Как и в начале столетия, русские планы в 60-х годах XVI в. распространялись только на Литву, хотя после смерти Сигизмунда II и польский трон должен был стать вакантным.
Неудача миссии Яна Глебовича не привела к снятию задуманных планов с повестки дня. К 1567 г. в Москву стала поступать информация, что какая-то часть литовских феодалов готова «вынести» на литовский трон сына русского государя. В инструкциях посольству Ф. И. Умного-Колычева (февраль 1567 г.) предполагалось, что литовские феодалы могут обратиться к русским послам с просьбой, «чтоб царь и великий князь дал им на государство царевича Ивана»[82]. Однако после 1569 г. русское правительство оказалось перед необходимостью внести в свои планы существенные коррективы. Каким бы ограниченным ни было понимание русскими политиками содержания Люблинской унии, им, конечно, было ясно, что после ее заключения отношения между Литвой и Короной стали гораздо более тесными. С другой стороны, информация, поступавшая в Москву, показывала, что у русского кандидата есть серьезные шансы на успех в борьбе и за польский трон. Так, к 1569 г. в Москве уже знали, что «слово в Литве и Польше в людях носится, что хотят взяти на Великое Княжество и на Польшу царевича Ивана». Отправляя в Литву гонца Ф. Мясоедова, Иван IV специально поручил ему выяснить происхождение этих сообщений и «почему то слово делом не объявится, а в людех носится»[83].
В 1570 г., когда в Москву прибыли первые послы Речи Посполитой, вопрос о возможном выборе царя на польский трон стал уже предметом официальных дипломатических переговоров. На одном из приемов у царя польско-литовские послы заявили, что сенаторы Речи Посполитой «о том не мыслят, что им государя взяти от бесерменских или от инших земель… а жедают, что им государя себе избрати словенского роду» и поэтому «прихиляютца тебе, великому государю, и твоему потомству»[84]. Правда, как отметил уже В. Новодворский, этому выступлению не следует придавать буквального значения: польско-литовские дипломаты рассчитывали с помощью таких заверений добиться улучшения условий перемирия с Россией, намекая, что царю следует быть уступчивей, так как скоро ему может понадобиться «милость и зычливость народу польского и литовского»[85]. Именно так понял этот дипломатический шаг Иван IV: отсюда его демонстративное заявление, что польский трон его не интересует[86] и что сенат Речи Посполитой, если он заинтересован в его избрании, должен не раздражать царя неуступчивостью, а принять русские условия[87].
Это заявление было чисто дипломатическим ходом. Каковы бы ни были конкретные намерения послов, сам факт официальной постановки вопроса о возможности выбора Ивана IV на польский трон был для русского правительства серьезным подтверждением реальности доходивших до Москвы слухов о том, что возможность соглашения с Россией и «соединения» государств является предметом серьезного обсуждения в среде польско-литовских политиков.
О конкретном содержании этих слухов позволяют составить представление инструкции, данные посланным в Литву И. М. Капбарову и Г. Ф. Мещерскому (январь 1571 г.). Послы должны были установить, верны ли сообщения, что Сигизмунд II «королевство оставливает», и выяснить, по чьей инициативе принято такое решение: это собственное желание короля или он вынужден отречься по принуждению рады?[88] Снова предвиделась возможность переговоров о кандидатуре царевича Ивана[89], а также о «сватовстве»[90], т. е. браке между представителями домов Ягеллонов и Рюриковичей, — свидетельство того, что в слухах фигурировали разные варианты соглашения. Правда, царь не дал послам полномочий для обсуждения этих вопросов, но уже сами предписания собрать обстоятельную информацию о создавшемся положении говорят о его явной заинтересованности в судьбе польско-литовского трона.
Для формирования дальнейшей русской внешнеполитической линии важное значение имели сообщения Г. Ф. Мещерского, вернувшегося в Москву в июне 1571 г. Они полностью подтверждали правильность всех доходивших ранее слухов, пополняя их рядом новых деталей. Так, Г. Ф. Мещерский докладывал, что король действительно «хвор и бездетен» и намеревался отречься от престола. В связи с этим «рада польская и литовская» обсуждала вопрос о том, кто может бытъ его возможным преемником. Дискуссия привела сенаторов к убеждению, что выхода следует искать в соглашении с Иваном IV. Принимать кандидатов, предложенных султаном, нельзя, так как «будет от турок многое утеснение», а если выбрать австрийского «королевича», то не будет защиты от султана, так как Габсбурги «и за свое мало могут стояти». В отличие от австрийского императора Иван IV — «государь воинской и сильной, может от турского салтана и ото всех земель оборонъ дерщатщ и прибавленье государством своим чинити». В итоге рада приняла решение простъ, чтобы Иван IV «дал» на польско-литовский трон «царевича», а сам женился на сестре Сигизмунда II — Софии и заключил с Речью Посполитой союз против Турции и Крыма.
Осуществление этого решения сорвал Остафий Волович, действовавший по наущению короля, заинтересованного в передаче трона своему племяннику, семиградскому воеводе Яну-Сигизмунду. Это, по словам Г. Ф. Мещерского, вызвало такое возмущение сенаторов, что Волович, получивший «уряд» каштеляна Троцкого, «в Троки ехати не смеет, боитца от панов убийства»[91]. Сообщения аналогичного характера находим и в другом месте его отчета: «А говорят в Варшаве: нехай не вдолзе Полша и Литва поспол будет: король стар и хвор и бездетен, а опричь московского государя иного государя не искати»[92]. Ясно, что такие сообщения, рисовавшие положение в Речи Посполитой как очень благоприятное для русского кандидата, могли побудить русское правительство только к дальнейшему усилению своей активности в поисках возможных контактов с различными группировками польско-литовских феодалов, тем более, что наиболее опасный соперник царевича Ян-Сигизмунд Заполья скончался в том же 1571 г.
Хотя, как увидим далее, в сообщениях русских послов было много неточностей и преувеличений, их главное утверждение, что в Речи Посполитой многие думают о выборе царя или его сына на польский трон, полностью соответствовало действительности. О его точности свидетельствуют не только сообщения иностранных послов, но и письма польских протестантов своим единоверцам. Первое, что следует в них отметить — констатацию (в целом ряде текстов) того факта, что основная масса сторонников Московского кандидата — это «русские» (
Один из таких вариантов предусматривал, как и отмечалось в донесениях Г. Ф. Мещерского, возможность брака между Иваном IV и сестрой Сигизмунда II, но при условии, что он вернет отнятые у Великого княжества земли[94].
Хотя этот вариант всплывал неоднократно, открывавшаяся возможность вступления Ивана IV на польский трон не устраивала весьма значительные круги польских феодалов. Стремление царя к самодержавному правлению, его суровые расправы со своими политическими противниками вызывали у них серьезные опасения за судьбу шляхетских вольностей. Австрийские послы, побывавшие на Люблинском сейме 1569 г., сообщали в Вену, что из-за своей жестокости царь не может надеяться быть избранным на польский трон[95].
Поэтому среди части польских феодалов возник другой проект — усыновление царевича Сигизмундом II и передача его на воспитание польскому королю[96]. Какие цели преследовали авторы такого проекта, позволяет судить сочинение польского шляхетского политика и публициста Анджея Чешельского, изданное в виде речи к послам на Варшавский сейм 1572 г.[97] В нем указывалось, что речь может идти о кандидатуре лишь младшего сына Ивана IV — Федора, который не похож на своего отца и старшего брата, настоящих «тиранов». Чтобы и он не стал «тираном», царевич по усыновлении должен был находиться в Речи Посполитой на воспитании у польских советников и не вмешиваться в управление государством до смерти Сигизмунда II. За допущение царевича к наследованию польского тропа Иван IV уступал Речи Посполитой Новгород, Псков и Смоленск. Проект также предусматривал, что царевич, объявленный наследником Сигизмунда II, должен быть еще при жизни отца коронован на царский трон. Ему также завещалась половина всех русских земель, которые затем, после смерти Ивана IV, вошли бы в состав Речи Посполитой; другую половину мог получить старший сын, но лишь как лен Речи Посполитой, подобно Прусскому герцогству. После пресечения мужской линии последнего и эти земли вошли бы в состав Речи Посполитой. Таким образом, в случае успеха план должен был привести к расчленению и упразднению Русского государства как особой политической единицы, а русские земли становились объектом обогащения польских феодалов. Не случайно в проекте отмечалось, что уступленные Иваном IV земли следует отдать в управление знатным людям из Польши.
Разумеется, эти проекты не были предметом официального обсуждения в сенате, но к ним проявляли интерес видные политики короны. В июне 1572 г. осведомленный секретарь папского легата сообщал в Рим, что некоторые сенаторы, группирующиеся вокруг куявского епископа С. Карнковского, обсуждают возможность выбора на польский трон второго сына Ивана IV[98].
Расчеты на соглашение такого рода с Иваном IV ясно свидетельствуют о том, что польские политики не имели ясного представления о внешнеполитических целях русского правительства. В свою очередь и донесения русских дипломатов не раскрывали царю тех целей, к которым стремились в Речи Посполитой сторонники его избрания на польский трон. «Соединение» между Россией и Речью Посполитой обе стороны понимали совершенно по-разному, но в одном важном аспекте их представления совпадали: они вполне отдавали себе отчет в том, что, пока продолжается конфликт между ними, третьи государства используют его, чтобы укрепить свои позиции за счет восточноевропейских держав. Уже в 1950-х годах В. Д. Королюк обращал внимание на то, какие удобные условия для турецко-татарской агрессии создались в результате восточной экспансии польских и литовских феодалов на русские земли[99]. Правильность этого тезиса была затем на обширном материале показана И. Б. Грековым[100]. Татарские набеги постоянно и жестоко разоряли не только украинские, но и польские земли, часто нанося тяжелый ущерб имущественному благосостоянию польско-литовских феодалов, не позволяя им в полной мере использовать все выгоды польской феодальной колонизации плодородных земель Юга. Неудивительно поэтому, что в складывавшихся в польско-литовской среде проектах «соединения», наряду с надеждой на возвращение Смоленска и Северской земли и отказ русского правительства от своей объединительной программы большое место занимали расчеты на использование сил и ресурсов «Московии» для защиты южных границ Речи Посполитой от турок и татар (именно так надо понимать упоминавшиеся выше заявления, что Иван IV защитит Речь Посполитую от турецкого султана).
Хотя прямых свидетельств на этот счет и нет, но для Русского государства, которое уже в середине XVI в, выступало с проектом антитурецкой коалиции восточноевропейских государств, а на рубеже 60–70-х годов одно вело тяжелую борьбу с турецко-татарской агрессией, вопрос о «соединении» против Турции и Крыма имел не меньшее значение.
В другом районе Европы — в Прибалтике — за счет России и Речи Посполитой стремилось расширить свои владения Шведское королевство, в ходе Ливонской войны овладевшее северной Эстонией. Уже в 60-х годах XVI в. усиление Швеции стало вызывать беспокойство и русских, и польско-литовских политиков. Не случайно на русско-литовских мирных переговорах 1566 г. литовские послы предлагали «доставати с одного и поделити и вперед от неприятелей оберегати заодин» земли в Ливонии, захваченные шведами[101], а Иван IV в 1567 г., уже заключив союзный договор со Швецией, продолжал поиски соглашения о Прибалтике с Речью Посполитой[102]. Можно допустить поэтому, что русские и польско-литовские проекты «соединения» предусматривали также и определенное, продиктованное интересами соответствующих держав, решение балтийского вопроса. Судя по всему, уже на стадии их формирования первые проекты «соединения» представляли собой весьма сложные по содержанию построения, в которых планы перестройки политического устройства Восточной Европы сочетались с предложениями по решению целого ряда внешнеполитических проблем. Общей чертой обоих вариантов было то, что они исходили из идеи соглашения между русской династией и господствующим классом Речи Посполитой, хотя в русском и польско-литовском понимании это соглашение должно было привести к совершенно разным последствиям. Но такими вариантами проекты переустройства не исчерпывались.
Казалось бы, наличие в России института наследственной царской власти исключало возможность развития таких концепций, которые связывали бы политическое объединение Восточной Европы с вступлением короля польского и великого князя литовского на русский трон. На деле, однако, мы можем констатировать появление таких концепций уже в середине XVI столетия не только как некой политической идеи, рассчитанной на возможное претворение в далеком будущем, но даже скорее как цели уже сегодняшней конкретной политики. Появление этих концепций было тесно связано с обострением отношений между государственной властью и отдельными слоями господствующего класса России в процессе формирования русской модификации сословной монархии. Одним из проявлений возникшего конфликта стали уже с начала 60-х годов XVI в. «отъезды» дворовых детей боярских, недовольных стремлением царя Ивана к неограниченной власти, в Литву. Их рассказы, по-видимому, довольно скоро стали создавать у польских и литовских политиков впечатление о наличии в среде русского дворянства массового недовольства царем, его стремлением избавить свои отношения с подданными от ограничений традиционного феодального обычая. Отсюда — появление у польско-литовских политиков расчетов на то, что это недовольное дворянство можно будет убедить низложить Ивана ІV и возвести на русский трон Сигизмунда II, известного своим внимательным отношением к пожеланиям дворянства[103]. Отражение таких расчетов можно обнаружить в «пропозиции», зачитанной от имени короля участникам польского сейма 1563 г. Король, говорилось в ней, «надеется на то, что, если бы только войско его королевской милости показалось на русской территории (дословно —
Поводом для этих писем явились дошедшие осенью 1570 г. до короля и литовских магнатов слухи о смерти Ивана IV. Узнав об этом, Сигизмунд II предписывал воеводе воспрепятствовать тому, чтобы на русский трон вступил кто-либо из сыновей царя. С этой целью воеводе следовало тайно отправить своего посланца в Москву «к тем, расположенным к нам, о которых сообщал нам твоя милость в Коиданове[107] и в других местах, чтобы убеждать главных людей к вольности и свободе вместо неволи и господства тиранов, панов их, которые не захотят иным способом ими управлять»[108]. В дальнейшем король снова рекомендовал воеводе вступить в контакты с теми, которые «послам нашим сообщали (
Вопреки слухам Иван IV остался в живых, а в июле 1572 г. скончался Сигизмунд II, на котором пресеклась династия Ягеллонов, и польско-литовский трон стал вакантным. Тем самым наступил момент для практической проверки тех проектов политического переустройства Восточной Европы, которые основывались на идее соглашения между династией Рюриковичей и польско-литовским дворянством.
Русско-литовские переговоры 1572–1573 гг. и формирование русской и литовской программ политической перестройки Восточной Европы
Вопреки тому, что говорилось в донесениях русских дипломатов о столкновениях между литовскими сенаторами, нет оснований полагать, что литовские магнаты активно обсуждали проекты «вынесения» царя или его сына на трон Речи Посполитой. Их позицию по вопросу о наследнике Сигизмунда-Августа определили старые связи литовской аристократии с австрийскими Габсбургами[110]. С победой австрийского кандидата Ходкевичи и Радзивиллы связывали свои расчеты на упрочение позиций магнатской олигархии в Великом княжестве. Весной 1572 г., еще до смерти Сигизмунда II, литовские магнаты обязались осуществить сепаратную элекцию на литовский трон австрийского эрцгерцога Эрнеста (что предрешало его избрание и на трон польский), если претендент после своего избрания возвратит Великому княжеству отошедшие от него по Люблинской унии украинские земли[111]. Находившиеся в Кнышине литовские сенаторы и связанные с ними епископы ожидали известий из Вены и тайного приезда Эрнеста, который должен был обвенчаться с Анной Ягеллонкой и затем вступить на литовский трон. Однако император на такой шаг не решился, а по мере развития событий стала все более вырисовываться мощная оппозиция как шляхты, так и части магнатерии против избрания Габсбурга на троп Речи Посполитой[112].
В этих условиях активизировалась деятельность тех коронных сенаторов, которые еще при жизни короля склонялись к «вынесению» на польский трон «царевича». Глава этой группировки, куявский епископ С. Карнковский осенью 1572 г. предложил свой проект брака царевича с сестрой Сигизмунда II Анной на обсуждение как литовских политиков, так и собравшейся на сеймик в Коле великопольской шляхты[113]. Вместе с тем некоторые из коронных сенаторов — влоцлавский воевода Ян Кротоский и другие, выступая против австрийского кандидата, предложили избрать на польский трон самого Ивана IV[114]. Это предложение нашло в среде коронной шляхты самый широкий отклик[115]. Не довольствуясь агитацией в пользу своего кандидата на сеймиках, шляхетские политики, как стало известно об этом литовской раде, пытались вступить в непосредственное сношение с царем, посылая к нему своих гонцов через Литву[116].
Поделиться книгой: