Помоги проекту - поделись книгой:
Все это не могло не встревожить литовских политиков: в перспективе коронная шляхта могла посадить Ивана IV на польский трон, помимо и вопреки желанию литовских магнатов. Это заставило их попытаться самим вступить в контакт с Москвой, чтобы предложить царю собственные условия. Решение об этом было принято на совещании в Рудниках в конце сентября 1572 г. ряда наиболее влиятельных литовских магнатов во главе с воеводой виленским М. Радзивиллом Рыжим и старостой жмудским Я. Ходкевичем. Решения совещания были секретными: в них не были посвящены ни сенаторы и шляхтичи, съехавшиеся в Рудники на съезд шляхты Великого княжества, ни ведавший обычно сношениями с иностранными государствами подканцлер О. Волович[117]. Причины такой секретности раскрываются при ознакомлении с содержанием грамоты, которую в октябре 1572 г. повез в Москву гонец Степан Матвеев. Сенаторы сообщали царю, что все «станы и рыцарство» Великого княжества желают видеть на троне Речи Посполитой его младшего сына царевича Федора. Для достижения этой цели сенаторы предлагали «тепер заразом… обрати» Федора на литовский трон. Со своей стороны они просили, чтобы царь и его два сына дали присягу, что они не будут посягать на «свободы, права и вольности» литовской шляхты, и чтобы между Россией и Речью Посполитой был заключен договор о «вечном мире» и союзе. Если царь отнесется благоприятно к литовской инициативе, для выработки соглашения в Москву будет направлен посол М. Гарабурда[118].
Содержание этого документа позволяет точно определить, в чем заключалась реакция руководящей группы литовских магнатов на сдвиги в настроениях коронной шляхты, наступившие осенью 1572 г. Опасаясь, что дело может дойти до избрания на польский трон Ивана IV, чего литовские магнаты никак не желали допустить, они попытались, прежде чем в Москве узнают о таких настроениях шляхты, договориться с царем о выдвижении гораздо более приемлемой для них кандидатуры царевича Федора. Этого кандидата они рассчитывали навязать Речи Посполитой, используя старые методы, применявшиеся еще Ягеллонами: вынесение царевича на великокняжеский трон фактически предрешало и его избрание в, Польше. Поскольку актом Люблинской унии такая сепаратная элекция категорически запрещалась, неудивительно, что литовские сенаторы старались держать свое предложение в полной тайне.
Царь в осторожной форме, но определенно отклонил литовский проект. «На Великое княжество Литовское сести, с Корупой Польской не обослався» — это означает войну, а царь хочет избежать кровопролития[119]. Вместе с тем русское правительство подчеркнуло свою заинтересованность в продолжении переговоров, предлагая для решения всех поднятых «великих дел» «не мешкаючи» прислать в Москву М. Гарабурду.
Одновременно с неудачей, постигшей литовских политиков в Москве, изменилось в неблагоприятную для них сторону и положение в стране. Несмотря на все усилия, литовским магнатам не удалось сохранить свои намерения в тайне. Они стали известными и вызвали крайне резкую реакцию коронных сенаторов и шляхты[120]. Литовские политики группировки М. Радзивилла — Я. Ходкевича были вынуждены отказаться от своего плана, но это не привело к решению прекратить переговоры с Москвой. Поскольку к зиме 1572–1573 гг. расстановка сил в Речи Посполитой не изменилась, мотивы, побуждавшие литовских магнатов искать соглашения с царем, оставались в силе.
Новый план действий, о котором речь пойдет ниже, на съезде шляхты Великого княжества в Вильне, созванном 20 декабря 1572 г., получил поддержку значительной части литовской магнатерии[121].
В грамоте, которую в декабре 1572 г. повез в Москву литовский посланец М. Гарабурда, уже ничего не говорилось о возможности сепаратной элекции[122]. В ней содержалось лишь обещание поддержать на выборах московского кандидата, если предложенные условия будут для литовской стороны подходящими.
Какое соглашение было для литовских магнатов желательным, позволяет установить запись переговоров М. Гарабурды с царем и его советниками в Новгороде в феврале-марте 1573 г.[123] Прежде всего посол стремился убедить царя в том, что тот в случае своего избрания не сможет управлять одновременно и Россией, и Речью Посполитой: длительное отсутствие царя в Речи Посполитой приведет к тому, что станет невозможной деятельность судов (по обычаю при выезде монарха из страны деятельность судов приостанавливалась), а длительное отсутствие ого в России может привести к отпадению дальних краев — Казани и Астрахани. К тому же, — указывал посол, — кандидат на польский трон может быть коронован лишь после его перехода в католицизм[124]. Из этого следовало, что единственным реальным кандидатом на трон может быть лишь младший сын царя. Перед выборами царь и царевичи Иван и Федор должны дать польско-литовским сословиям письменную присягу, что избранный на трон Речи Посполитой царевич сохранит в целости все права и вольности шляхты и, если потребуется, еще более их расширит. Наконец, в устных предложениях Гарабурды был раскрыт выдвинутый уже ранее в грамоте, привезенной С. Матвеевым, пункт о «вечном мире» как условии избрания царевича. При заключении «вечного мира» царь должен был отдать Великому княжеству Полоцк с пригородами, Усвят, Озершце и Смоленск. Кроме того, самому царевичу Федору «для учтивости» царь обязывался дать еще «и иные замки и волости», чтобы избравшие царевича «народы» Речи Посполитой «не имели никаких упреков от других государей и соседей»[125]. Эти высказывания литовского посла, раскрывая смысл сжатых формулировок более ранних документов, позволяют охарактеризовать в целом литовскую концепцию переустройства в Восточной Европе. Не подлежит сомнению, что литовские магнаты стремились избежать личной унии между Россией и Речью Посполитой и избрания Ивана IV на польский трон. Именно поэтому они добивались выбора Федора, младшего (и, следовательно, имеющего малые шансы унаследовать русский трон) сына царя. Молодой (в 1572 г. ему было 13 лет) правитель, который к тому же должен был перейти в Католицизм, мог стать послушным орудием в руках магнатов, можно было не опасаться попыток установления им режима сильной власти, подобного «опричнине». Представляется, что письменной присяги требовали не только от самого кандидата, но и оі его старшего брата и отца с той целью, чтобы предотвратить с их стороны какие-либо попытки вмешательства во внутреннюю жизнь Речи Посполитой. Одновременно территория Великого княжества должна была получить существенное приращение на востоке, что способствовало бы повышению его удельного веса в политической структуре Речи Посполитой[126].
Сопоставляя литовские условия с более ранним проектом Чешельского, нетрудно выделить такие общие моменты, как стремление обезопаситься от «тирании» будущего правителя или попытку добиться в обмен за выбор на престол территориальных уступок, но вместе с тем очевиден гораздо более умеренный характер литовских предложений: здесь не было речи ни о разделах русских земель, ни об их обращении в «феод» Речи Посполитой. Умеренность литовского проекта лишь отчасти можно объяснить тем обстоятельством, что его авторы знали о Русском государстве и правительстве гораздо больше, чем польские политики, и хорошо понимали, что Иван IV не примет условий, сформулированных Чешельским. Не меньшее значение имело, думается, стремление литовских магнатов не допустить возобновления Ливонской войны. В среде литовских феодалов к началу 70-х годов сложилось прочное убеждение, что дальнейший военный конфликт с Россией бесперспективен и ничего, кроме ущерба и разорения, Великому княжеству принести не может[127]. Более того, военные неудачи связывались у литовских магнатов с заключением Люблинской унии, которая привела к потере Великим княжеством целого ряда областей, его низведению на второстепенное место в сложившемся новом политическом организме и, наконец, к потере литовской магнатерией тех привилегий, которые ставили ее над всей остальной массой шляхты. Поэтому продолжение войны на Востоке (особенно когда не оправдались расчеты на раскол в русском обществе) угрожало, в их представлении, не только хозяйственным разорением, но и возможными новыми невыгодными для литовского магнатства переменами в политической структуре Речи Посполитой. Отсюда — готовность литовских магнатов пойти на установление длительного мира в Восточной Европе и даже военно-политическое сотрудничество с Россией на умеренных (в их понимании) условиях.
К принятию своей программы действий литовские магнаты рассчитывали в дальнейшем склонить феодалов Короны. Несомненным следом предпринимавшихся в этом плане акций следует считать написанный виленским войтом А. Ротундусом памфлет «Zdanie о obieraniu nowego króla», в котором доказывалась необходимость выборов царевича[128]. М. Гарабурда заверял Ивана IV, что, когда он доставит в Вильно информацию о царских предложениях, в Москву для выработки окончательного соглашения отправятся «великие послы» обеих частей Речи Посполитой[129]. Однако в Москве литовские политики снова потерпели неудачу. Условия, изложенные царем М. Гарабурде, оказались совершенно несовместимыми с литовскими предложениями.
Впервые свою официальную позицию по отношению к польскому «бескоролевью» русское правительство сформулировало в царском «ответе» посланцу Речи Посполитой Ф. Ворыпаю, который прибыл в Москву в сентябре 1572 г. с просьбой о продлении перемирия[130]. Именно в этом «ответе» — царской «речи» на отпуске посланца[131] — Иван ІV по собственной инициативе[132] впервые выразил желание вступить на польский трон и сам пытался рассеять невыгодное впечатление, которое его расправы с политическими противниками могли произвести на польско-литовских избирателей. В частности, он обещал, что не будет преследовать ни русских политических эмигрантов, ни последователей Лютера. Однако возможных условий унии царь не излагал, ограничившись лишь общим заверением, что он будет сохранять шляхетские «права и вольности».
Главное место в его «речи» занял вопрос о возможных условиях мира между Россией и Речью Посполитой. Если Речь Посполитая уступит России Ливонию до Западной Двины, то царь готов был отдать ей Полоцк с пригородками и даже добавить к этому что-либо из соседних московских земель. На основе этих предложений мог бы быть заключен «вечный мир» и союз между Россией и Речью Посполитой, независимо от того, будет или нет Иван IV избран на польский трон, но при условии, что выработанный договор будет обязательным для нового польского короля[133]. Если бы удалось заключить мир и союз между этими государствами, — говорил царь, — то я «татарскому [хану] показал бы дорогу за море». Эта часть царских предложений была повторена и в царской грамоте, врученной Ворыпаю; вопрос же о царской кандидатуре на польский трон в этом документе был, по-видимому, обойден молчанием[134]. Таким образом, в сентябре 1572 г. главной целью русской дипломатии было использовать создавшуюся ситуацию, чтобы склонить Речь Посполитую к заключению мира и союза с Россией. По мысли русских политиков, такое соглашение позволило бы не только найти приемлемое для России и Речи Посполитой решение балтийской проблемы, по и поставить надежный барьер на пути османской экспансии в Восточной Европе. Был поднят, правда, и вопрос о польской короне, но, судя по всему, это был пока лишь предварительный шаг, рассчитанный на то, чтобы выяснить реакцию польско-литовской стороны.
С этого момента до начала переговоров с Гарабурдой прошло почти полгода, и за это время позиция русского правительства изменилась. К сожалению, в пашем распоряжении почти пет материалов для того, чтобы судить, насколько полно и точно были информированы русские политики о внутреннем положении в Речи Посполитой[135]. Однако две вещи не подлежат сомнению. Во-первых, уже то обстоятельство, что в течение полугода после смерти Сигизмунда II дело так и не дошло до выборов, свидетельствовало о больших трудностях, с которыми столкнулись польско-литовские феодалы в поисках подходящего кандидата на опустевший троп. Во-вторых, появление в Москве одна за другой дипломатических миссий, поднимавших разговор о польской короне[136], как будто свидетельствовало о том, что выход из трудностей в Литве и в Польше видят в соглашении с царем.
В этих условиях царь и его советники, конечно, пс были склонны подчинять свою политику чужим советам. Напротив, они были намерены диктовать Речи Посполитой свои условия унии.
В своем «ответе» Гарабурде царь резко подчеркнул неприемлемость предложенных литовцами условий, в особенности того пункта, который предусматривал территориальные уступки Речи Посполитой со стороны России. Царь квалифицировал это предложение как «дело неслыханное». «И нам, — констатировал он, — сына нашего Федора для чего вам давать к убытку своего государства»[137]. Наоборот, если поляки и литовцы хотят избрать Федора, то они должны уступить его отцу Киев «для, — как говорил царь, — нашего царского именования»[138]. Хотя в этом и в ряде других мест своего «ответа» царь допускал формально возможность избрания царевича Федора на польский трон, по существу, как констатировал и литовский посол, на выбор царевича он не соглашался. Дело не только в том, что во время переговоров царь снова настойчиво выдвигал свою кандидатуру, а возражения, выставленные против нее Гарабурдой, отклонил как неосновательные. Не менее важно, что царь постоянно характеризовал своих сыновей как молодых людей, еще нуждающихся в его опеке и пока неспособных к самостоятельной деятельности[139]. «После меня, — указывал царь, — пусть паны — рада и шляхта изберут на польский троп кого-либо из моих сыновей», а теперь «мы их воле сына своего давать не хотим»[140]. Несомненно, в принятии такого решения проявилось стремление царя, деспотически управлявшего не только своим государством, но и семьей, удержать детей в полной зависимости от себя. Однако приведенные выше слова указывают как будто и на то, что царь разглядел в этом варианте скрытую опасность: молодой царевич может стать послушным орудием литовских и польских политиков. Наконец, немалую роль здесь сыграли, судя по царскому «ответу», сообщения, поступавшие к Ивану IV из Речи Посполитой: «хотят у нас сына нашего взять на государство хитростью и отдать его Турецкому, и тем хотят с Турком помириться»[141]. Такие сообщения, конечно, не могли склонить Ивана IV к тому, чтобы отпустить сына в Литву. Кроме того, как заявил царь Гарабурде, к весне 1573 г. ему уже стало известно, что «некоторые из поляков и ваших (т. е. литовцев. —
Таким образом, развитая литовскими политиками концепция была отвергнута царем по всем основным пунктам; ей он противопоставил свою концепцию унии между Россией и Речью Посполитой, подробно изложенную в ответах Гарабурде. В основных чертах она была сформулирована, следовательно, к концу зимы 1573 г., но отдельные моменты продолжали обсуждаться и позднее. Так, в апреле 1573 г. вслед за уехавшим в Литву Гарабурдой, с гонцом Пешком Жуковым были посланы «Главизны» с изложением точки зрения по некоторым вопросам, которые, как представлялось царю, были недостаточно освещены в его «ответе»[143]. Русская программа предполагала создание на территории Восточной Европы своеобразного объединения трех государств — России, Польши и Великого княжества Литовского — под властью единого монарха. Его власть, независимо от того, будет им царь или царевич Федор, должна быть наследственной. Правда, известное право выбора допускалось, но оно четко ограничивалось кругом детей данного государя или — в случае пресечения данной ветви — кругом членов царского рода вообще, «чтобы Корона Польская и Великое княжество Литовское мимо детей наших и наш род иного государя себе не выбирали»[144].
Анализ этих установлений показывает, что по задуманному проекту Россию и Речь Посполитую должна была постоянно соединять друг с другом прочная династическая связь. Что именно это было для русского правительства наиболее существенной частью его программы, доказывается наличием определенной попытки историко-правового обоснования таких притязаний. На переговорах с Гарабурдой в 1573 г. эти историко-правовые аргументы не фигурировали, но мы узнаем о их существовании из несколько более поздних материалов: в 1578 г. они использовались для обоснования «незаконности» прав Стефана Батория на престол Речи Посполитой. Несомненна, однако, их тесная связь именно с условиями, впервые выдвинутыми царем в 1573 г. Действительно, историческое обоснование внешнеполитической программы Ивана IV требовало некоторых корректив к традиционным построениям. «Сказание о великих князьях Владимирских» обосновывало наследственные права русских государей XVI в. — потомков Святослава и Владимира — на всю территорию, некогда принадлежавшую этим древнерусским правителям. В этот комплекс, однако, по ясным утверждениям «Сказания», явно не входила «Литва» (земли за рекой Березиной), не говоря уже о Польше. Для обоснования прав Ивана IV и на эти земли была использована возникшая в середине XVI в. легенда о происхождении Гедиминовичей, согласно которой родоначальник Ягеллонов — Гедимин был не безвестным «слугой» московского князя, а литовским князем, происходивших от избранных на литовский трон полоцких князей — потомков Изяслава, сына Владимира. Следовательно, потомки Гедимина принадлежали к тому же роду потомков Рюрика, что и потомки Ивана Калиты. Из этого в свою очередь вытекало, что Ягеллоны «по коленству… братья» московских государей, а «Коруна Польская и Великое княжество Литовское, — как формулировал царь устами своих дипломатов, — наша вотчина, что того роду не осталось никого, а сестра королева государству не отчич». Единственный «отчич» Ягеллонского наследства — это Иван IV. Правда, если наследственные права Ягеллонов на Литву были общеизвестны, то с их правами на Польшу дело все же обстояло далеко не так хорошо. Поэтому генеалогические выкладки новой версии происхождения Гедиминовичей были подкреплены экскурсом в древнепольскую историю, из которого следовало, что первые польские князья (Болеслав Храбрый и его преемники) были «в равенстве и в дружбе» с галицкими князьями, «ас киевскими великими князьями и в послушенстве были»[145], т. е. подчинялись верховной власти киевских князей — предков московских государей.
Речь шла, таким образом, об осуществлений в несколько видоизмененных формах концепции, сформулированной московскими политиками еще в начале XVI в. Однако с расширением ее рамок за пределы территории древнерусской народности, на такие иноэтнические территории, как Польша и этнографическая Литва, нарушалось соответствие между объективным содержанием и внешней формой концепции за счет выдвижения на первый план патримониальной власти монарха как главного объединяющего ряд различных стран элемента. Хотя на переговорах 1573 г. указанная концепция и не выдвигалась, представляется, что именно в ее контексте становятся понятнее и некоторые другие условия, выдвигавшиеся царем. Это прежде всего требование передать в состав Русского государства Киев (хотя бы и без пригородков), как формулировалось в царском «ответе» «для нашего царского именованья»[146].
В свете изложенного выше именно передача Киева в руки царя окончательно превращала его в правопреемника старых киевских князей со всеми вытекавшими из этого историко-правовыми обоснованиями. Отражение этой же концепции обнаруживается и в предложенном царем проекте титулатуры будущего восточноевропейского монарха: «Божьей милостью государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, киевский, владимирский, московский, король польский и великий князь литовский»[147], где королевский титул поставлен не только после царского, по и после ряда территориальных эпитетов титулатуры. Это и понятно, если учесть, что польские короли были когда-то «в послушенстве» у великих князей киевских, т. е. стояли ниже их на иерархической лестнице.
К главному положению о наследственной власти династии Рюриковичей в Речи Посполитой в царском «ответе» было добавлено еще одно условие принципиального характера. Царь специально подчеркивал свое право свободно «ставить» каменные и деревянные церкви в «замках и дворах», «митрополита и владык… чтить по нашему обычаю». Тем самым царь ясно давал понять, что не только не может быть речи о его переходе в католицизм, но и не должны ограничиваться его действия, направленные на укрепление православной церкви в Речи Посполитой. В других принципиальных аспектах взаимоотношений между монархом и подданными никаких существенных изменений царский проект не вносил. Наоборот, царь неоднократно заявлял, что он (или его сын) обязуется сохранять в неприкосновенности «права и вольности» польско-литовской шляхты, а также расширять их по соглашению с сенаторами и готов принести сословиям соответствующую письменную присягу[148].
Те конкретные условия, которые царь выдвигал, касались главным образом обеспечения за ним свободы действий в вопросах, связанных с личной жизнью царской семьи. Так, в «ответе» он подчеркивал право династии хоронить членов своего рода в России[149], а в «Главизнах» фиксировалось право царя и его сыновей выбирать себе жен из числа своих подданных[150]. Наконец, царь настаивал на том, чтобы на старости лет он имел возможность отойти от дел и постричься в монастырь[151]. Эта часть русских предложений не носила принципиального характера. Однако другие сформулированные царем условия, такие, как отмена свободной элекции, ослабление роли католической церкви, превращение России с передачей ей Киева в ведущую силу восточноевропейской федерации, в случае их проведения в жизнь привели бы к существенным изменениям в расстановке сил, существовавшей до этого в Восточной Европе, усилив позиции царской власти и тех социальных сил, на которые она опиралась. Вместе с тем существенно ослабли бы как международные, так и внутриполитические позиции прежде всего польских, но в значительной мере и литовских феодалов. Как сформулировал В. Д. Королюк, уния России с Речью Посполитой «по мысли царя должна была превратиться из орудия польско-литовской феодальной экспансии в орудие прекращения этой экспансии»[152].
Что же давало Ивану IV основание полагать, что ему удастся добиться принятия своих условий Речью Посполитой? К сожалению, в нашем распоряжении нет тех источников, из которых царь и его советники черпали информацию о внутреннем положении в Речи Посполитой и о пожеланиях польско-литовских феодалов, поэтому можно дать лишь предположительный ответ на этот вопрос. Представляется, что русский внешнеполитический курс сложился, по-видимому, под влиянием сообщений об отношении к кандидатуре царя литовской шляхты. О том, что в этой среде кандидатура Ивана IV пользовалась, по-видимому, симпатиями, позволяют догадываться уже краткие отзывы находившихся в Короне иностранных наблюдателей, которые согласно говорят о большом расположении к царю населения Великого княжества, в особенности той ого части, которая держится «греческой религии»[153]. Разумеется, иностранцы интересовались настроениями прежде всего тех социальных групп, которые могли как-то повлиять на исход «бескоролевья». Поэтому можно думать, что они имели в виду настроения именно православной шляхты Великого княжества. Эти сообщения, конечно, довольно общи, по они дополняются важной записью (от 8 мая) в «диариуше» элекционного сейма. В ней отмечается, что на выборах литовская шляхта в отличие от магнатов поддерживала кандидатуру царя. Лишь с большим трудом М. Радзивиллу и Я. Ходкевичу, ссылаясь на то, что, не прислав послов на сейм, Иван IV показал, что он на деле не стремится к польской короне, удалось сломить сопротивление шляхты и добиться согласия на выбор Генриха Анжуйского[154]. Эта запись интересна для нас тем, что к моменту начала голосования участникам сейма были хорошо известны условия унии, предложенные Гарабурде царем[155]. Знакомство с этими условиями, как видим, не заставило литовских шляхтичей отказаться от поддержки русского кандидата, из Чего можно заключить, что русские условия были для них приемлемыми. Действительно, вопрос о свободной элекции для литовской шляхты не мог иметь глубоко принципиального значения: вплоть до Люблинской унии 1569 г. литовский трон был не элекционным, а «дедичным» — наследственным. Известная возможность выбора существовала, но сам выбор ограничивался кругом лиц, принадлежавших к роду потомков Ягайлы. Формулируя свои династические притязания сходным образом, Иван IV лишь приспосабливался к старой литовской традиции, и поэтому, думается, подобное условие не могло вызывать сильных возражений литовской шляхты. Вопрос о правовом положении и привилегиях католической церкви также не мог иметь особого значения для литовских феодалов, большая часть которых в начале 70-х годов XVI в. держалась либо протестантского, либо православного вероисповедания. Вместе с тем есть основания полагать, что с избранием царя литовская шляхта связывала серьезные надежды на улучшение своего положения и ослабление позиций магнатерии, которая и после реформ 60-х годов XVI в. по существу продолжала олигархически управлять Великим княжеством.
Некоторые общие указания на антимагнатский характер устремлений поддерживавшей кандидатуру царя литовской шляхты можно обнаружить уже в материалах магнатской переписки времен второго «бескоролевья». Более конкретные свидетельства имеются среди русских дипломатических материалов конца XVI в. Хотя от событий 70-х годов их отделяет почти 30-летний промежуток, думается, все же в данной связи их можно привлечь, поскольку характер взаимоотношений между магнатами и шляхтой за этот период принципиально не изменился. Беседовавший в 1592 г. с русским гонцом А. Резановым «служебник» Л. Сапеги Невежа Коведяев объяснял русскому дипломату, что литовские магнаты никогда не согласятся на избрание царя, так как тот у них «все городы королевские повыкупит», а «шляхта великих народов», которая ныне вынуждена находиться в услужении у магнатов, — «те все будут служити государю»[156]. Несмотря на краткость этих высказываний, ясно, что еще в конце XVI в. отдельные группы шляхты связывали с выбором царя на польский троп освобождение из-под власти магнатов (вероятно, на средства из царской казны) заложенных им королями династии Ягеллонов владений королевского домена. Аналогичная реформа, на время серьезно ослабившая магнатерию, т. н. «экзекуция добр», была проведена в Короне в 60-х годах XVI в. Ставился вопрос о проведении ее в Великом княжестве, но это требование натолкнулось на упорное сопротивление магнатов, добившихся того, что на землях Великого княжества «экзекуция добр» не была проведена. Литовская магнатерия сохранила свои огромные латифундии, а следовательно, и решающие позиции в политической жизни страны, возможность ставить от себя в зависимость определенные круги шляхты. По мысли литовских шляхтичей, очевидно, именно русский монарх с его огромными политическими и финансовыми возможностями мог бы довести проводившиеся в 60-х годах в Великом княжестве реформы до конца, сломив земельное могущество магнатов. По-видимому, именно к этим слоям, искавшим поддержки царя и одновременно предполагавшим, что магнаты будут сопротивляться его выбору, принадлежали те «многие» люди, которые, как говорил Иван IV М. Гарабурде, в период «бескоролевья» призывали его идти «с войском» в Польшу[157]. Смысл этого обращения позволяет раскрыть более поздняя аналогия. Во время третьего «бескоролевья» (1587 г.) желавшие вернуться на родину русские политические эмигранты Агиш Сарыхозин и Тимофей Тетерин, которые хорошо знали настроения мелкой литовской шляхты, настоятельно советовали русским послам, чтобы «рать государева в Смоленску была наготове, а сам бы государь хотя в Можаеск вышел со своим двором». По их словам, эта военная демонстрация была нужна для того, чтобы литовским магнатам «страшно было». В противном случае трудно ждать успеха, поскольку «паны королевские городы и села по себе розымали» и боятся их потерять в случае избрания царя[158].
Несмотря на отрывочность имеющихся данных, думается, все же можно поставить вопрос о наличии в господствующем классе Речи Посполитой определенных социальных групп, заинтересованных в «вынесении» на трон Ивана IV как представителя сильной власти, и о воздействии их настроений на выработку русской внешнеполитической концепции. Разумеется, при этом следует учитывать, что о полном взаимопонимании между сторонами здесь говорить не приходится. Полученным рекомендациям Иван IV не последовал и в Полоцк не отправился. Хорошо зная влияние и силу магнатов в Великом княжестве, царь и его советники скорее всего не рассчитывали добиться успеха вопреки их желаниям. Настроения шляхты более использовались ими как важный козырь в переговорах с литовскими сенаторами. Излагая в 1573 г. М. Гарабурде полученные им предложения и рекомендуя сообщить о них панам-радам, царь давал понять, что если литовские магнаты окажутся несговорчивыми, он может пойти навстречу этим предложениям. Таким образом, для проведения избранного Иваном IV внешнеполитического курса имелись определенные основания, и если он все же в конечном итоге оказался нереальным, то это объяснялось ориентацией на настроения социальной группы, которая занимала второстепенное положение в общественной жизни Речи Посполитой и не могла существенно повлиять на исход борьбы за польскую корону.
Допустив в этом отношении определенный просчет, в других вопросах Иван IV и его советники проявили способности к трезвой оценке положения. Прежде всего это касается известного понимания тех объективных сложностей, которые могут возникнуть в отношениях между русским монархом и польско-литовским обществом после выбора царя на польский трон. Не случайно в своем «ответе» царь добивался от сословий Речи Посполитой торжественной присяги «над нами и нашими детьми никакого лиха не учинить, не подносить никоторого иного государя никоторыми обычаями, ни в иное государство не выдать, никакой хитрости не сделать»[159]. В «Главизнах», посланных в Литву через несколько месяцев по окончании переговоров с М. Гарабурдой, он нашел нужным еще раз вернуться к этому вопросу: на сенаторов и шляхту Речи Посполитой налагалось обязательство, если «по грехом для которого случая учинится какой мятеж промеж государем и землею и вражда, а будет по грехом то уставитися на смиренье не возможет», отпустить царя и его детей «на Московское государство без всякое зачепки и израды»[160]. Эти тексты показывают, как велики были опасения перед новыми проблемами, которые несла с собой уния. Неудивительно поэтому, что наряду с проектом возможных условий унии, в царском «ответе» Гарабурде были сформулированы и другие приемлемые для русского правительства варианты политического развития Восточной Европы в будущем, не предусматривавшие слияния восточноевропейских государств в один политический организм. Литовскому послу снова предлагался проект «вечного мира» и военного союза между Россией и Речью Посполитой. Однако если в сентябре 1572 г. вопрос ставился в общей форме, то на новом этапе русское правительство связывало и реализацию этого проекта, и возможность сохранения дружественных отношений между Россией и Речью Посполитой с определенным ис ходом элекции. Иван IV прямо рекомендовал не выбирать французского кандидата Генриха Анжуйского. «А возьмете ли Французского, — продолжал он далее, — и вы, Литва, ведайте, что мне над вами промышлять»[161]. Если же, — указывал Иван IV, — будет избран сын австрийского императора, то он готов заключить с Речью Посполитой вечный мир и союз и поддерживать с ним такие же отношения, как если бы на польский трон был избран его собственный сын[162]. Это была прямая попытка повлиять на исход элекции в пользу австрийского и против французского кандидата. На первый взгляд такая определенная позиция русского правительства может вызвать удивление. Ведь по крайней мере с 1560 г. между русским и австрийским дворами, как отмечал известный исследователь русско-австрийских отношений ІО. Юберсбергер, не было дипломатических контактов[163].
Материал для объяснения такого шага дает текст царского «ответа» М. Гарабурде. Обращает на себе внимание следующее: свое отрицательное отношение к французскому кандидату царь обосновывал тем, что Генрих Анжуйский «будет другом турецкого султана», в то время как избрание сына императора привело бы к заключению союза против всех поганских государей»[164]. Необходимость и желательность такого союза подчеркивались и в грамоте Ивана IV, посланной раде Речи Посполитой с М. Гарабурдой, — царь выражал свое желание «чтоб бог дал покой християнству навеки» и чтобы «божьей помочью християнство обронено было и высвобождено от рук бусурманских»[165]. Конечно, в период борьбы за польский, трон такие заявления часто были лишь средством воздействия на религиозные чувства избирателей. Для русского же правительства в конкретной ситуации конца 60-х — начала 70-х годов вопрос об антитурецкой коалиции был важной проблемой внешней политики. Поэтому нет оснований сомневаться, что надежды на заключение такого союза были той действительной причиной, которая побуждала Ивана IV и его советников к поддержке австрийской кандидатуры на польский трон. Известные основания для таких надежд могла дать русскому правительству та информация об отношениях между державой Габсбургов и Турцией, которая поступала в Москву накануне элекции. Так, в «вестовом списке» Г. Ф. Мещерского, вернувшегося из Польши в июне 1571 г., австрийские Габсбурги изображались как главная сила в войне с Турцией за Кипр: «Цесарь, сослався с ишпанским Филипом королем и с чешским и с иными государи и турских людей до ста тысяч убили». Одновременно Г. Ф. Мещерский сообщал, что прибывший зимой 1571 г. к Сигизмунду II австрийский посол порицал короля за то, что тот пропустил через свою землю турецкие войска, идущие на Астрахань и призывал последнего Ягеллона, чтобы он «вперед с Московским и со всеми крестьянскими государи на проклятых на всех мусульман был заодин»[166]. На основании таких информаций в Москве вполне могло сложиться представление о том, что австрийские Габсбурги являются главной силой в антитурецкой борьбе и что они заинтересованы в прекращении русско-польского конфликта и присоединении России к антитурецкому союзу.
Остается неизвестным, приходили ли в Москву уже после наступления «бескоролевья» сообщения о предвыборных обещаниях Габсбургов, их внешнеполитических планах. Правда, официальных контактов между русским и австрийским дворами до весны 1573 г. не было, но подобные информации могли доставить в Москву ориентирующиеся на победу Габсбургов магнаты. В этой связи представляется не случайным, что лица, снабжавшие сведениями Г. Ф. Мещерского, явно преувеличили степень участия Австрии в антитурецкой борьбе: в годы войны за Кипр (1570–1571 гг.) австрийские Габсбурги, как известно, сохраняли мир с Турцией. Очевидно, в Речи Посполитой имелись определенные круги, заинтересованные в том, чтобы убедить Ивана IV и его советников, хотя бы и в противоречии с действительностью, в наличии (открытого конфликта между державой австрийских Габсбургов и Турцией. Действия этих кругов могли продолжаться и позднее, что сделало бы понятнее и позицию русского правительства на переговорах[167]. Отсутствие источников не позволяет пойти далее этих самых общих предположений. В заключение остается констатировать, что в начале 1573 г. русское правительство придерживалось уже ранее сформулированной им программы урегулирования отношений между Россией и Речью Посполитой на основе приемлемого для русского правительства размежевания сфер в Прибалтике и заключения антитурецкого союза. Эту программу оно рассчитывало реализовать в сотрудничестве с Габсбургами как активными противниками турок, заинтересованными в создании широкой антитурецкой коалиции.
Этими двумя вариантами (династическая уния или антитурецкий союз с проавстрийской Речью Посполитой) на переговорах с М. Гарабурдой дело не ограничилось… В царском «ответе» был сформулирован еще один вариант возможного соглашения: династическая уния между Россией и Великим княжеством Литовским с одновременным разрывом последним Люблинской унии. Хотя во время первой встречи царя с М. Гарабурдой этот вариант в беседе не фигурировал и литовский посланник не выдвигал никаких предложений в этом плане, в ходе второй беседы Иван IV счел нужным дважды заявить, что если бы. Великое княжество «захотело нашего панования одно, без Короны Польской», то с его стороны это не встретило бы никаких возражений[168]. 3 марта 1573 г., отпуская М. Гарабурду из Москвы, В. И. Умной-Колычев и А. Я. Щелкалов еще раз напомнили посланнику об этом[169]. Таким образом, отвергнув подобный вариант решения вопроса в октябре 1572 г., русское правительство в начале 1573 г. само стало настойчиво предлагать его литовским политикам. Что же послужило поводом для такой смены курса? За отсутствием материалов и здесь приходится ограничиться предположениями. Так, обращают на себя внимание обещания царя, если его «вынесут» на великокняжеский литовский стол, вернуть Великому княжеству украинские земли, отошедшие к Короне после Люблинской унии[170]. Поскольку условия унии в этом случае, по представлениям Ивана IV, должны были остаться такими же, как при заключении унии между Россией и Речью Посполитой (т. е. какие-либо дополнительные уступки литовским магнатам в этом плане не предусматривались), то ясно, что именно перспектива возвращения утраченных земель должна была склонить Великое княжество к принятию русского проекта. Представляется не случайным, что русское правительство выдвинуло свое предложение именно в то время, когда резко обострились отношения между Короной и Литвой по вопросу о государственно-правовой принадлежности Киевского, Брацлавского, Волынского воеводств и Подляшья. Уже на Кнышинском съезде в августе 1572 г. представители Великого княжества заявили, что на элекционном сейме Литва будет добиваться общего пересмотра условий унии и прежде всего возвращения отнятых у нее земель[171]. На съездах в начале декабря 1572 г. в Мстибогове[172] и в начале января 1573 г. в Вильне[173] магнаты и шляхта Великого княжества конкретизировали свою позицию: Литва не будет «ни государя выбирать, ни элекции начинать», пока не будет отменено решение о передаче украинских земель Короне. Свои притязания литовская рада попыталась подкрепить конкретными действиями: уже осенью 1572 г. канцелярия Великого княжества начала рассылать по спорным территориям «листы» с предписаниями уплачивать налоги в литовскую казну[174], что, по-видимому, было весьма благожелательно встречено украинскими магнатами, в руках которых сосредоточивалась административная власть на этих землях[175]. Несмотря на неоднократные протесты коронных сенаторов, эти действия продолжались и зимой 1572–1573 гг.[176] Разумеется, с материалами польско-литовской переписки конца 1572 — начала 1573 г. Иван IV и его советники не могли быть знакомы, однако трудно сомневаться в том, что решения литовских съездов, а тем более действия великокняжеской канцелярии довольно быстро стали известны русскому правительству.
Очевидно, именно эти события, свидетельствовавшие о резком обострении польско-литовских противоречий, и послужили побудительным толчком для попытки русских политиков разорвать Люблинскую унию и добиться осуществления династической унии между Россией и Великим княжеством Литовским, восстановленным в его первоначальных границах.
Уже исследователи XIX в. выделили целый ряд моментов, которые делали данный вариант политического развития Восточной Европы более предпочтительным для русских политиков, чем уния между Россией и Речью Посполитой[177]. Уния России и Великого княжества и позволяла решить в основном задачу воссоединения белорусских и украинских земель с Россией, и давала возможность обеспечить руководящее положение Русского государства в восточноевропейских делах, в то время как уния с Речью Посполитой скрывала в себе опасность подчинения России польско-литовскому блоку.
При этом, несомненно, принималось во внимание, что подавляющую часть населения Великого княжества составляют белорусы и украинцы, которых тесно связывало с великороссами сознание общности происхождения от совсем недавно разделившейся древнерусской народности, а также единство вероисповедания. Уния же между Россией и Речью Посполитой сразу же ставила русское правительство перед сложными проблемами согласования этнических и религиозных различий начиная с решения вопроса о том, кто будет производить коронацию будущего монарха — архиепископ гнезненский или русский митрополит. Наконец, к выбору такой альтернативы склоняли и определенные социальные мотивы. В представлении Ивана IV и его советников именно Польша была той частью Речи Посполитой, откуда распространялись опасные для существующего общественного устройства протестантские учения и где особенно укоренились традиции разговора с монархом с «позиции силы»: еще в конце 50-х годов русские дипломаты сообщали царю о самочинных съездах польской шляхты, с которых посылали королю «грамоты, чтоб к ним поехал, а не поедет, и они хотят иного государя добывати»[178]. Именно контакты с польской шляхтой скорее всего могли привести к тем «мятежам», которых так опасались царь и его окружение. Хотя между двумя вариантами унии, предложенными русским правительством, был ряд серьезных различий, оба они были совершенно неприемлемы для литовских магнатов, не желавших видеть на троне такого самовластного правителя, как Иван IV, да еще и не как выборного, а как наследственного монарха. Стремясь не допустить его избрания, литовские магнаты скрыли от русского правительства решение о созыве в начале апреля 1573 г. элекционного сейма. Разыгравшаяся на нем борьба за польский трон протекала без всякого участия русских представителей[179].
Приемлемой для литовской стороны могла быть лишь та часть русских предложений, которая связывалась с выбором Габсбурга на польский трон. Весной 1573 г. сношения между литовскими магнатами и Габсбургами снова оживились[180]. Однако судьба польско-литовского трона весной 1573 г. не определялась позицией литовских магнатов. Главной решающей силой на выборах была польская шляхта, от которой зависела в конечном итоге судьба и австрийской, и русской кандидатуры. Чтобы выяснить ее ориентацию, необходимо рассмотреть, как определялись дальнейшие пути политического развития Восточной Европы в появлявшихся в период «бескоролевья» многочисленных рукописных и печатных сочинениях, авторы которых стремились повлиять именно на ориентацию польской шляхты — политической силы, находившейся в тот момент в зените своего могущества.
Польская шляхта и русская кандидатура в период первого «бескоролевья» (1572–1573 гг.)
Как показано выше, уже в первые месяцы после смерти Сигизмунда II кандидатура царя стала довольно популярной среди великопольской шляхты. О положении, сложившемся осенью 1572 г. в Великой Польше, дает представление свидетельство секретаря французского посольства Ж. Шуанена. Последний записал в своих мемуарах, что, по мнению польских политиков, выгоды, которые приносит шляхте московская кандидатура, «столь очевидны, что, кажется, от них невозможно отказаться». «И, если названного Московита, — заключал Шуанен свою запись, — будут правильно направлять в течение этого дела, можно сказать, что это будет партия, наиболее опасная для нас, так как нет человека, который не находил бы хорошим вечный мир и унию между этими двумя большими, сильными и могущественными нациями»[181].
Таким образом, осенью 1572 г. интерес великопольской шляхты к кандидатуре Ивана IV продолжал расти и в политических дискуссиях уже вошел в обиход ряд доводов, которыми сторонники царя доказывали полезность его избрания[182]. Появились и печатные памфлеты сторонников царя. Наиболее ранний из них, принадлежавший перу шляхтича Калишского воеводства Петра Мычельского, датирован 15 ноября 1572 г. Этот памфлет, введенный в научный оборот в середине XIX в.[183], использовался затем рядом исследователей для изучения взглядов «промосковской» группировки шляхты. 10 января 1573 г. датировано еще одно произведение Мычельского «Przestroga s pokazaniem niepożytków z wzjęcia pana s pośrodku siebie», в котором доказывалось преимущество кандидатуры царя перед выбором на трон кого-либо из уроженцев Речи Посполитой. Кроме Мычельского, кандидатуру царя поддерживали и другие публицисты, авторы памфлетов «Zdanie о obieraniu nowego króla» и «Sententia de eligendo novo rege ex duce Moschorum»[184].
Следует сразу же выделить один момент, общий всем указанным сочинениям. Избрание царя на польский трон принесет мир и прекращение войн на востоке, чего нельзя добиться иным образом[185]. Спорные вопросы были бы урегулированы благоприятно для Речи Посполитой, обновились бы с большой выгодой для страны ее экономические связи с Россией[186], а те силы и средства, которые оба государства тратили на борьбу между собой, могли быть обращены на достижение других важных для Речи Посполитой внешнеполитических целей.
В понимании необходимости мира для страны взгляды польских шляхетских политиков — авторов указанных памфлетов — и литовских магнатов совпадали.
Для Мычельского внешнеполитический аспект русско-польской личной унии связывался с целой программой возвращения потерянных Польшей земель на Западе. Ныне, констатировал он, «земли прусская, поморская и инфлянская» не выполняют своих обязательств перед Речью Посполитой и намереваются в благоприятный момент вообще отделиться от нее «по совету и с помощью императора», а такая польская земля, как Силезия, вообще находится под чужеземной властью. С избранием царя положение изменится. Если после этого немцы попытаются напасть на Речь Посполитую, их постигнет то, что и при Ягайле (намек на Грюнвальд). Прусские же и поморские князья должны будут подчиниться Речи Посполитой, «ленные присяги и другие повинности давать, как делали и давали при других королях»[187].
Современные польские исследователи правильно констатируют тот факт, что даже в период вступления Речи Посполитой на путь восточной экспансии и отказа от проведения активной политики на Западе, в польской политической мысли все же сохраняются представления о необходимости для национальных интересов страны активной борьбы за возвращение польских западных земель и прекращения в связи с этим военных конфликтов на востоке[188]. Думается, не случайно такие представления получили отражение в проекте, составленном жителем Великой Польши, т. е. той земли, где сама жизнь постоянно сталкивала шляхту со скрытым, но непрерывным наступлением немецких феодалов[189]. В других памфлетах на первом плане стоит иная внешнеполитическая проблема — борьба с татарскими набегами и турецкой угрозой. В сочинениях Мычельского этой теме также уделяется большое внимание.
От унии с Россией польские шляхтичи ожидали прежде всего организации надежной обороны южных границ Короны: создание для их защиты большой постоянной армии и проведения работ по укреплению подольских замков, что, как можно понять по отдельным намекам, царь должен был осуществить на собственные средства. Далее открывались перспективы изгнания турок за Дунай, восстановления польского влияния в Молдавии и подчинения татарских орд верховной власти Речи Посполитой[190].
Эти высказывания, несомненно, свидетельствуют о высокой оценке частью польской шляхты военно-политических возможностей Русского государства. Как правильно отметил С. Грушецкий, по убеждению этих публицистов выбор Габсбурга привел бы к разорению Речи Посполитой турками (как это, например, случилось с Венгрией), в то время как избрание царя открывало перспективу победы над Османской империей[191]. В своих прогнозах сторонники царя опирались на известные им факты из историй взаимоотношений России с татарскими ханствами. Так, Мычельский, ожидая от царя организации эффективной защиты Польши, ссылался на созданную в России разветвленную систему обороны страны от татар[192], а один из анонимных авторов упоминал о покорении Казани и Астрахани[193]. Таким образом, реальные успехи России в борьбе с татарской опасностью повышали в глазах шляхты престиж страны и ее монарха, давали возможности для противопоставления Габсбургам, терпевшим в борьбе с турками неудачи[194].
Успешное решение южной проблемы имело серьезное значение для шляхты. Так, Мычельский указывает, что после организации надежной обороны Подолии «подольские пустыни» превратятся в «освоенные земли», отчего у Речи Посполитой прибавилось бы людей и скарбов, а обедневшему и раздробившемуся рыцарству — «маетностей»[195]. Освоение Подолии должно было дать польским феодалам новый фонд земель, на которых смогли бы разместиться владения тех групп в составе господствующего класса, для которых на основных, давно освоенных землях в данных условиях уже не было места.
В этих рассуждениях выступает вполне отчетливо один из главных мотивов, склонявших шляхетских политиков к династической унии с Россией, — расчеты на то, что таким путем удастся остановить начинающийся процесс разорения широких слоев господствующего класса Речи Посполитой путем колонизации новых неосвоенных районов. При этом имелась в виду феодальная колонизация не только Подолии, но и земель, входивших в состав Русского государства.
В проектах унии с Россией, разработанных шляхетскими публицистами, заинтересованность в феодальной колонизации русских земель выступает столь четко, что это было отмечено даже некоторыми польскими буржуазными исследователями[196]. В советской историографии (прежде всего, в работе Л. А. Дербова) эти расчеты были выдвинуты на первый план; как главная, определяющая часть всей концепции польских шляхетских политиков раскрыта их связь с формами восточной экспансии (и соответствующих им идеологических построений) польских феодалов на земли Украины и Белоруссии в предшествующий период[197].
Наиболее четко проблема, решения которой пытался достичь господствующий класс Речи Посполитой, сформулирована в первом памфлете Мычельского. «Нам, станам рыцарским, — писал автор, — из-за нашего размножения и раздробления наших владений нужно подумать, чтобы не обратились в крестьянское состояние, что между рыцарскими людьми уже случается». Чтобы избежать такой судьбы, шляхта нуждается в новых землях, а из всех соседних государей такие земли может предоставить шляхте только русский царь. Во-первых, он вернет Речи Посполитой отобранные у Великого княжества земли[198], на которых «в соответствии с заслугами» будут получать владения неимущие шляхтичи. Во-вторых, царь сам будет давать шляхтичам земли в России. Наконец, с открытием русских границ для польской феодальной колонизации станут возможными и другие способы добывать в тех краях владения.
В других памфлетах нет столь четкой постановки вопроса, как у Мычельского, но очевидно, что их авторы вполне разделяли его представления о возможных результатах унии. С наступлением унии, указывал анонимный автор памфлета «Sententia de elegendo novo rege», «было бы так, как сперва поляки на Литве выслужили себе много, то же счастье могло бы быть поляку и литвину в Москве». По мнению другого публициста, дело может пойти в России еще лучше, чем в Литве. У царя «в Москве множество земли, он раздавал бы, а наши рады берут»[199].
Таким образом, для шляхетских публицистов самым существенным было проведение мер, направленных на укрепление разными путями экономического положения шляхетского сословия. В большинстве памфлетов даже не ставился вопрос о возможности установления между Речью Посполитой и Россией «реальной» унии. Лишь у Мычельского мы встречаем скупое указание, что царь когда-то в будущем («
Заканчивая анализ совокупности воззрений публицистов «промосковского» лагеря, следует рассмотреть их ответы на вопрос, поставленный перед ними их политическими оппонентами: как повлияет на судьбу шляхетских прав и вольностей вступление на польский трон монарха, выросшего в условиях неограниченной власти. Изучение сохранившихся вариантов таких ответов позволяет не только составить представление о ряде дополнительных причин тяготения шляхты к русской кандидатуре, но и понять некоторые общие моменты в отношении шляхетских политиков не только к русскому монарху, но и к русскому народу и государству, что очень существенно для общей оценки системы их взглядов.
Наиболее полный и аргументированный ответ дал на поставленный вопрос Мычельский. Прежде всего он указывал, что «тирания» Ивана IV (под этим, как мы увидим далее, имелась в виду прежде всего его неограниченная власть) является не порождением его дурных качеств как личности, а результатом примитивного состояния русского общества. Иван IV «должен показывать над ними такую тиранию, так как он не может иным образом привести их к исполнению своих приказаний и сохранению веры»[201]. Царя Мычельский характеризовал самым лестным образом — как храброго, мудрого и справедливого правителя, который «не имеет себе равного среди всех христианских монархов и королей». Действуя не по совету комнатных прихлебателей, но лишь по указаниям собственного разума, он и приумножил свое государство, и содержит его в добром порядке[202]. «Тирании же своей он не обращает против добрых своих подданных…, но только против изменников своих и своего государства»[203]. Затем Мычельский обращается к перспективам, которые откроются после установления постоянных контактов русского монарха с польским обществом. Столкнувшись с высокоорганизованной польской средой, царь проникнется отвращением к «непристойным» русским обычаям и полюбит польские порядки и польский народ[204]. Угрозы польским «вольностям» от него ждать нечего, так как в русском обществе, из которого он происходит, нет писаных законов, и поэтому Иван IV должен подпасть под влияние развитого польского права[205]. К тому же ему придется считаться с реальным положением в стране, где он «за несоблюдение прав наших всегда может быть низложен». С другой стороны, то обстоятельство, что царь — правитель, привыкший к самостоятельным и решительным действиям, может иметь благодетельные следствия. Царь не станет подчиняться интригам придворных клик и будет решать дела публично при участии всех «станов»[206]. Кроме того, суровыми мерами добиваясь от своих подданных соблюдения порядка, Иван IV сумеет и в Польше добиться «быстрого и неотложного оказания справедливости» и прекращения насилий, наездов и убийств и других зол[207].
С. Грушецкий, обративший особое внимание на эти высказывания Мычельского, справедливо видит в них отражение устремлений антимагнатски настроенной части шляхты, искавшей себе сильного монарха, который сумел бы сломить могущество аристократии[208]. Однако эти соображения характерны лишь для сочинения Мычельского и не встречаются в других памфлетах, где отсутствует и свойственная Мычельскому высокая оценка Ивана IV как государственного деятеля. Что же касается веры в неотразимость воздействия польской культуры на русского монарха, то ее разделяли все авторы, выступавшие за избрание Ивана IV. «Московит, — вторил один из них Мычельскому, — почитал бы все обычаи наши, так как по сравнению с московской грубостью все бы ему казалось наилучшим, и народ наш, и людей наших он без сомнения предпочитал бы своим»[209]; другой подтверждал эту точку зрения сравнением из мира природы: лев, когда живет в лесу, становится жестоким, а в городе, среди людей, он меняется[210]. Примеру монарха последовал бы затем и весь русский народ, который бы поляки «легко покорили своей человечностью и обычаями», тем более, что они обыкновенно бывают рады чужеземцам и охотно дают им пропитание[211].
Можно отметить определенную противоречивость отношения шляхетских публицистов к русскому народу: признание его добрых качеств (например, гостеприимства) соседствует с явно пренебрежительной оценкой. Эта противоречивость станет еще более ясной, если принять во внимание специальную полемику этих публицистов против, по-видимому, распространенного среди части польской шляхты отрицательного отношения к русским. Так, один из анонимных публицистов писал: «А что говорят — Московский народ грубый — не видели его, а судят»[212]. Мычельский также находит нужным возражать против утверждения — «что это за люд Московский? Боязливый в бою», доказывая, что русские превосходят его соотечественников мужеством и сноровкой[213].
Сопоставление между собой столь разных отзывов, встречающихся в сочинениях одних и тех же авторов, явно указывает на то, что мы имеем дело не с типичными для средневековья определенными однозначными (позитивными или негативными) оценками соседних народов, а с явлениями иного порядка. Сложность оценки в данном случае проистекает из того, что рассмотренные высказывания представляют собой попытку обобщить и одновременно перенести на Россию результаты длительного исторического общения между польской шляхтой и господствующим классом Великого княжества в ХІV–XVI вв. Действительно, здесь — на территории Литвы, Белоруссии и Украины — польские шляхтичи сталкивались с обществом иным, чем в Польше, поскольку на этих территориях, претерпевших ужасы татарского нашествия, еще сохранялись те формы общественной жизни, характерные для раннего феодализма, которые в Польше отходили уже в прошлое, а в культурной жизни господствовал иной — восточно-христианский тип культуры. Как известно, процесс исторического общения завершился тем, что господствующий класс, а отчасти и городское население Великого княжества стало активно осваивать присущие Польше эпохи Возрождения формы общественной жизни и культуры, включая и связанный с этими формами польский язык. Это обстоятельство не могло не укреплять у польских феодалов чувство особого превосходства своей общественной организации и культуры над аналогичными явлениями в жизни обитателей Восточной Европы — восточных славян и литовцев — и сознание ее особой ценности. Вместе с тем развертывавшийся на Украине и в Белоруссии процесс быстрого освоения этих форм не оставлял места для утверждений о каких-либо естественных, природных недостатках восточных славян по сравнению с поляками, но, наоборот, показывал способность местных феодалов (с точки зрения польского шляхтича) к переходу от несовершенного, «варварского» состояния к совершенному устройству шляхетской «золотой вольности». Поскольку русский народ составлял в представлении польских публицистов одно целое с другими народами Восточной Европы, то ясно, что и ему такая способность также присуща по природе[214] и нужно лишь ознакомить русских феодалов с развитыми формами польской жизни, чтобы снова повторился процесс, проходивший в более ранний период на территории Литвы, Белоруссии и Украины. По характерному утверждению одного из публицистов «как мы потянули за собой литовские державы к нашему языку и к обычаям своим, и к строю, то можно быть уверенным, что если бы мы (к себе на трон. —
В таком механическом переносе известных явлений с одного объекта на другой заключался крупный политический просчет шляхетских политиков. Они не замечали качественных различий между монархией Ягайлы и Россией XVI в., где именно в это время на смену патримониальному княжеству Рюриковичей пришел возникший на самобытной основе русский вариант сословной монархии со своей сложной общественной структурой, своеобразными историко-правовыми и политическими доктринами. Внешние проявления действий этого нового общественного организма (например, организация сложной системы обороны южных границ) не прошли мимо внимания шляхетских политиков, но никаких выводов из этого не последовало. В целом, Русское государство, в котором, по свидетельству Мычельского, нет даже писаных законов[216], представлялось шляхетским идеологам как примитивное общество, развитие которого им легко удастся направить в нужном направлении. Эта концепция основывалась на предпосылках, не вытекавших из изучения действительности; поэтому и неудивительно, что она оказалась нереальной и практически неосуществимой.
Рассмотренные выше памфлеты составляли лишь небольшую часть появившихся в период первого «бескоролевья» публицистических произведений. Подавляющая их часть была написана людьми, враждебными кандидатуре царя и стремившимися опровергнуть аргументацию его сторонников.
Обращаясь к рассмотрению доводов противников кандидатуры Ивана IV, следует сразу же констатировать отсутствие у подавляющей части авторов каких-либо сомнений, что условия, которые ставят в своих памфлетах польские сторонники царя своему кандидату, будут им приняты и исполнены. Лишь один анонимный публицист — сторонник Габсбургов — полагал, что царь «для нас не оголодил бы в панстве своем собственных сынов, да и они бы того не терпели, чтобы он вотчину у них стал брать и нам давать»[217]. Другие таких сомнений не испытывали и были уверены, что трон Речи Посполитой представляет для правителей соседних стран столь большую ценность, что они примут любые предложенные польско-литовскими феодалами условия. Поэтому их аргументация была направлена прежде всего на доказательство того, что Ивана IV не следует выбирать, даже если он пойдет навстречу польско-литовским предложениям.
При таком подходе на первый план выдвигался, естественно, вопрос о «тирании» Ивана IV. Если публицисты, настроенные дружественно по отношению к Ивану IV, рассматривали его «тиранию» как продукт не личных свойств, а тех условий, в которых ему приходится действовать, то их противники, напротив, настаивали на том, что речь идет о «прирожденно» присущем Ивану IV стремлении к жестокости, «так как его мать — татарка», как отмечал один из публицистов[218]. Кроме того: все равно «злой и застарелый дурной обычай превращается в прирождение, а прирождения не выбьешь и палкой»[219]. Поскольку же царь по прирождению — жестокий «тиран», то нечего ждать, что после выбора на польский трон он станет считаться с шляхетскими «вольностями». Поэтому, — заключал один из авторов, — «боже избави нас от Москвы, если мы хотим быть вольной шляхтой польской»[220]. В подтверждение своих суждений об Иване IV ряд публицистов поместили в своих сочинениях описания устраивавшихся царем публичных казней и расправ[221], а один из них указывал, что Иван IV окружен ненавистью и русского общества: «Москва подданным своим так ненавистен, что убегают от него, как могут: сыновья также рады бы от него поскорей избавиться и собственная жена, как говорят по правде, хотела его убить в постели»[222]. Такого рода общей оценкой «тирании» Ивана IV и возможных последствий его вступления на польский трон большая часть публицистов и ограничилась. Более глубоко подошел к вопросу лишь анонимный публицист, автор рифмованной «Беседы Леха с Пястом», который подверг критике тезис Мычельского о том, что польская шляхта достаточно сильна, чтобы положить конец возможным посягательствам на свои «вольности». По его мнению, исход такого конфликта мог оказаться совсем иным, ведь Иван IV «имеет в Польше и Литве больше (народа. —
Хотя изложенные выше доводы занимали в аргументации антимосковских публицистов центральное место, в их сочинениях имеются и другие доводы против избрания Ивана IV. Это прежде всего соображения о внешнеполитических осложнениях, которые выбор царя может навлечь на Речь Посполитую. Так, для них было несомненно, что начнется война с Турцией, наступит конфликт с немецкими князьями и Габсбургами, наконец, Речи Посполитой придется и далее участвовать в Ливонской войне[224]. Менаду тем, рассуждали они, Россия — это не тот сильный союзник, который поможет Речи Посполитой преодолеть столь значительные затруднения. Речь Посполитая (и прежде всего Польша) — вообще более сильное государство, чем Россия, хотя она и меньше размером, но гораздо более населена и богата[225], а теперь Россия — совсем обеднела из-за частых поражений, угона массы населения в полон татарами и непрерывных расправ царя над своими подданными[226]. Такие оценки антирусскими публицистами военных возможностей России не только должны были подорвать доверие к доводам сторонников царя, но и дать обоснование для их собственной внешнеполитической программы. Не соглашаясь почти ни в чем со своими оппонентами из промосковского лагеря, публицисты других направлений молчаливо сходились с ними в одном: лишь выбор русского кандидата на польский трон мог привести к мирному разрешению противоречий между двумя восточноевропейскими державами. Отказ от выбора царя означал войну. В такой ситуации для противников царя приобретал значение вопрос, кто из возможных кандидатов на польский трон смог бы успешно вести борьбу с Иваном IV.
Теоретически, вероятно, наибольшее внимание с этой точки зрения могли привлечь к себе Габсбурги — правители наиболее крупной из соседствующих с Речью Посполитой держав. Кандидатура эрцгерцога Эрнеста, сына императора Максимилиана II, пользовалась поддержкой целого ряда влиятельных магнатов и представителей духовенства, но широкие круги шляхты почти с самого начала «бескоролевья» проявляли глубокую враждебность к австрийскому кандидату. Основные причины этой враждебности достаточно выявлены польскими исследователями. Во-первых, австрийский эрцгерцог был представителем германской княжеской династии, немцем, а представление о извечной непримиримости интересов польского и немецкого народов было к этому времени прочно усвоено польской шляхтой[227]. Во-вторых, Габсбурги имели среди шляхты прочную репутацию правителей, которые на подчиненных им территориях пытаются ограничить привилегии сословий и подчинить их своему централизованному аппарату с его бесчисленными поборами. Наконец, шляхта опасалась, что с выбором Габсбурга Речь Посполитая окажется вовлеченной в долгую войну с Турцией, которая разорит страну, а император не сможет оказать полякам реальной помощи (об этом выразительно говорил пример разоренной турками Венгрии)[228]. Такая позиция едва ли не подавляющей части коронной шляхты уже осенью 1572 г. заставила, как это уже отмечалось, более реалистических польских политиков искать других кандидатов на польский трон.
Часть протестантской магнатерии (сенаторы Королевской Пруссии, некоторые предводители малопольских протестантов) и шляхты склонна была поддержать кандидатуру шведского короля Юхана III[229]. Уже осенью 1572 г. появились первые памфлеты, рекомендовавшие его шляхте[230]. Наряду с другими аргументами определенная роль была отведена в них и ссылкам на успехи Юхана III в войне с Россией, которую он уже с 1569 г. вел в Ливонии[231]. Назначение этих ссылок раскрывается в одном из сочинений, написанных для пропаганды шведского кандидата: «С этим соединением (Речи Посполитой со Швецией. —
Ненадежность Швеции как союзника, недоверие к военно-политическим возможностям Шведского королевства обращали внимание шляхты к кандидатуре Генриха Анжуйского, представлявшего на выборах Францию, хотя и ослабленную религиозными войнами, но все же остававшуюся крупнейшей европейской державой того времени. О планах, связывавшихся господствующим классом Речи Посполитой с французской кандидатурой, позволяют судить обещания французских послов на элекции[236], несомненно подсказанные им польскими сторонниками Генриха Анжуйского. Послы обещали, что будет заключен «вечный союз» между Францией и Речью Посполитой и что Франция добьется прочного мира между Речью Посполитой и Турцией. Послы предложили также, чтобы французское правительство «на свои средства» (
Таким образом, перед средним шляхтичем — читателем рассмотренных нами ранее произведений — обрисовывались две перспективы дальнейшего развития Восточной Европы. Одна обещала мир на востоке, но угрожала опасностью шляхетским вольностям. Другая же вела к возобновлению долгой и разорительной войны. Обе эти перспективы не могли полностью удовлетворить шляхту, отдельные группы которой пытались найти третье решение, при котором отпали бы отрицательные стороны обоих обрисованных выше вариантов.
Попытка такого решения дана в памфлете «De electione novi regis». В заключительном разделе этого сочинения анонимный автор специально рассматривает возможности избрания на польский трон русского кандидата. Свой разбор он начинает со следующей дилеммы: выгоды от мира с Россией неоспоримы, но вместе с тем Иван IV «с большой свирепостью действовал против нас, а над подданными своими и теперь чинит зверства»[237]. Поэтому царя можно бы избрать лишь на определенных условиях, при которых бы он «жестоким тираном быть не мог». Условия эти следующие: царь должен вместе со своей землей принять «христианскую веру и религию» (т. е., очевидно, католицизм), взять в жены польскую принцессу, передать свою казну в коронный скарб и, наконец, «на вечные времена» присоединить к Короне своих сыновей и всю свою землю «как была присоединена прусская земля»[238]. Содержание кратких высказываний автора памфлета позволяет раскрыть сопоставление его проекта с более подробным проектом (1572 г.) А. Чешельского, близким рассуждениям нашего памфлетиста не только своей основной идеей, по и рядом конкретных решений.
Ясно, что выбор Ивана IV должен был привести прежде всего к ликвидации Русского государства как самостоятельной державы и его превращению в зависимое от Речи Посполитой образование — «лен», подобный Прусскому герцогству. Тем самым Иван IV утрачивал положение самостоятельного правителя и оказывался в определенной зависимости от польских феодалов. Эта зависимость усугублялась «присоединением» его сыновей к Речи Посполитой, т. е. их передачей на воспитание и под опеку польско-литовских сенаторов, которые, очевидно, решали бы в будущем, кто из них унаследует по смерти Ивана IV польский трон, а кто будет «ленником» Речи Посполитой на московском троне… К этим заимствованным у Чешельского положениям аноним добавил еще один пункт, который должен был усилить эту зависимость: передача царского «скарба» в польско-литовскую казну не позволила бы Ивану IV использовать эти средства для создания собственной «партии» в Речи Посполитой. Проведение в жизнь этих условий должно было передать распоряжение будущими судьбами утратившей самостоятельность России в руки польско-литовских феодалов и поставить бывшего русского монарха в полную от них зависимость. При этом, по-видимому, не должны были затрагиваться сословные права русских феодалов, как не были ограничены сословные права прусских феодалов с превращением княжеской Пруссии в польский лен.
Высказывания памфлетиста показывают, что в отдельных вопросах он был способен мыслить более реалистично, чем Чешельский. Так, если Чешельский думал, что Иван IV согласится на подобные условия в обмен лишь за возможность видеть в будущем своего сына на польском троне, то анонимный автор предлагал в обмен за уступки польский трон самому Ивану IV. Вместе с тем он в отличие от Чешельского не ставил вопроса о раздроблении Русского государства, которое, как польский «лен», должно было сохранить свое единство. Этих уступок реализму было, однако, недостаточно для того, чтобы обрисованная в памфлете программа могла быть принята какой-либо влиятельной группировкой польской шляхты. Никаких откликов на нее в богатой публицистике 1572–1573 гг. не обнаруживается. Судя по всему главные группировки шляхетских политиков при всех различиях во взглядах хорошо понимали, что нет никаких оснований ожидать, чтобы Иван IV согласился на подобные условия.
В январе 1573 г. был созван конвокационный сейм. Французский посол Ж. Монлюк сообщал в Париж, что на сейме слушали московского посланца, объяснявшего, что действия Ивана IV в Ливонии направлены только против шведов и просившего «опасной грамоты» для царских послов. Влоцлавский воевода Ян с Кротошина предложил обсудить с посланцем и другие вопросы, но остальные участники сейма резко выступили против этого[239]. Отчет Ж. Монлюка дополняет донесение неизвестного лица, где указывается, что, по мнению участников сейма, царь «последний кандидат, о котором следовало бы говорить»; при этом упоминалось о его «бесконечных жестокостях»[240]. Хотя упоминание о московском посланце на конвокации не подтверждается данными других источников[241], все же представляется вероятным, что на конвокации произошло столкновение, закончившееся неблагоприятно для сторонников царя. На участников сейма, очевидно, уже успели оказать влияние многочисленные брошюры, авторы которых ярко описывали «тиранство» Ивана IV. Это, однако, еще не означало полного отхода шляхты от русского кандидата. Характерно, что французские дипломаты и после января 1573 г. продолжали выражать свою озабоченность развитием событий в Речи Посполитой[242]. Еще более показательно, что уже после конвокации появился ряд новых памфлетов, направленных против кандидатуры царя, в том числе знаменитая «Крушвицкая беседа» Я. Д. Соликовского, датированная 10 февраля 1573 г. В этом сочинении главный публицист «французской» партии пытался подкрепить доводы антирусских политиков ссылками на экономическое соперничество России и Речи Посполитой на европейском рынке, что не позволит царю проводить такую политику, которая соответствовала бы интересам обоих государств одновременно[243].
Выпуск новых памфлетов не привел к серьезному ослаблению позиций «промосковской» группировки коронной шляхты. 5 апреля папский легат сообщал в Рим, что кандидатура царя встречает полное одобрение (
Неудивительно, что после зачтения царского «ответа», как отметил М. Бельский, «когда это услышали, отпало у всех сердце от московского»[247]. И это свидетельство не единично. «Московит, — вспоминал в своих мемуарах Ж. Шуанен, — внушал нам страх, но письмо, которое он написал, сделало его столь одиозным, что не было никого, кто хотел бы сказать о нем одобрительно»[248]. 1 мая, еще до вступления выборов в заключительную стадию, австрийские послы могли сообщить Максимилиану II, что победы царя на выборах можно не опасаться[249].
Стоит отметить, что при этом шляхта отнеслась отрицательно и к той части русских предложений, которые касались заключения «вечного мира» и союза против турок между Москвой и Речью Посполитой, что со всей определенностью вытекает из хода дискуссий на элекционном сейме. Показательно, — когда сторонники императора, используя царский ответ в своих целях, пытались привлечь шляхту на сторону эрцгерцога и указывали, что выбор этого кандидата позволит сохранить мир на Востоке и даст возможность европейским державам совместно действовать против турок[250], их попытки оказались безрезультатными. Еще более важно, что на завершающем этапе дискуссии, когда, как заметил С. Ожельский, были важны те доводы, которые говорили в пользу Генриха Валуа или шведского короля[251], заметное место занял вопрос об оценке военно-политических возможностей кандидатов с точки зрения их способности вести войну с Россией. Шведские дипломаты приложили значительные усилия, чтобы убедить сенаторов и шляхту избрать Юхана III на польский трон и заключить военно-политический союз со Швецией. Идея такого союза, выдвинутая первоначально в речи шведских послов от 16 апреля[252], была затем облачена в более четкие формы в их обращении от 5 мая 1573 г. к шляхте[253]. Они заверяли, что Речь Посполитая и Швеция, объединив свои войска, легко изгонят Ивана IV из Ливонии, вернут назад земли, некогда «коварно» отнятые у Великого княжества московскими князьями, и вообще смогут расширить границы Литвы и Короны на Востоке за счет «враждебных земель». Эти предложения полностью одобрил и развил в большой речи один из ведущих коронных политиков краковский воевода Ян Фирлей. Восхваляя военные достоинства шведских войск, которые «в совершенстве знают, как вести войну в московском крае», оратор убеждал слушателей, что после соединения военных сил Речи Посполитой и Швеции «государство Московское несомненно рухнет»[254]. Речь Фирлея следует оценить, как принципиально новое явление в истории польской политической мысли. Весьма влиятельная группировка феодалов Короны устами одного из своих ведущих представителей не только одобрила программу военных действий против России в союзе со Швецией (что не было новостью), но и сформулировала конечную цель войны как полное поражение Русского государства.
Однако убедить господствующий класс Речи Посполитой в реальности своей внешнеполитической программы «прашведской» группировке не удалось. Решительным оппонентом Фирлея выступил один из ведущих литовских политиков староста жмудский Ян Ходкевич. Подвергнув критике и личность Юхана III, и его методы правления (по мнению Ходкевича деспотические), он недвусмысленно указал на ту основную причину, которая побуждала шведского короля добиваться польской короны: «Если поляки не возьмут его к себе королем, то Москва у него заберет все будущей зимой»[255]. Как указывает С. Ожельский, это выступление Я. Ходкевича сыграло решающую роль в провале шведской кандидатуры. Несомненно, высказывания наместника Сигизмунда II в Ливонии, признанного знатока балтийских дел, были достаточно авторитетными для собравшейся на сейм шляхты. Но немалое значение имел, вероятно, и тот факт, что развитие событий в Ливонии зимой — весной 1573 г. наглядно подтверждало правильность его прогнозов. Уже зимой 1573 г. русская армия взяла штурмом Пайде — один из главных шведских опорных пунктов в Эстонии[256]. Военный перевес России был очевидным. Это делало доводы Яна Ходкевича особенно убедительными и заставляло шляхетских политиков соглашаться с той оценкой, которую дал возможным последствиям унии со Швецией Я. Д. Соликовский: «Тягот бы нам прибыло, так как мы должны были бы защищать их (шведов. —
Таким образом, когда выяснилось, что программу мирной экспансии польско-литовских феодалов на Восток русское правительство принять не желает, господствующий класс Речи Посполитой склонился к решению возобновить вооруженную борьбу за господство в Восточной Европе, используя при этом войска и финансы Франции. Правда, за время короткого правления Генриха Валуа до войны между Россией и Речью Посполитой дело не дошло, однако принятые сразу по приезде Генриха в Польшу меры по усилению блокады Нарвы[258] — русского порта на Балтике — ясно показывают, в каком направлении должна была развиваться в ближайшее время внешняя политика страны.
Второе «бескоролевье» в Речи Посполитой и кандидатура Ивана ІV на польский трон (1574–1576 гг.)
Правление Генриха Анжуйского вопреки ожиданиям оказалось непродолжительным. В июне 1574 г., узнав о смерти своего брата Карла IX, он тайно бежал в Париж, и польский троп стал вакантным. Расчеты польско-литовских феодалов решить свои проблемы с помощью Франции рухнули. Господствующему классу Речи Посполитой предстояло искать нового кандидата на польский трон, выбор которого помог бы укрепить международное положение государства и удовлетворить социальные требования борющихся за власть феодальных группировок. Благодаря работам ряда исследователей (прежде всего В. Закшевского, Ф. Вержбовского, И. Мацурека), достаточно хорошо известна общая расстановка сил в господствующем классе Речи Посполитой во время второго «бескоролевья».
Из государей и вельмож, стремившихся занять опустевший трон, далеко не все сумели обеспечить себе поддержку сильных группировок польско-литовских феодалов.
Несмотря на большие усилия, затраченные шведским послом А. Лорихсом, так и не сложилось «прошведской» группировки ни в Короне, ни в Литве. Новые неудачи в войне с Россией способствовали дальнейшему падению в глазах магнатерии и шляхты политического авторитета и шведского правителя, и шведского королевства. На элекционном сейме осенью 1575 г. лишь 5–6 второстепенных политиков отдали свои голоса за Юхана III[259]. Небольшая, но политически активная группировка протестантской малопольской шляхты, объединявшаяся вокруг краковского воеводы П. Зборовского, поддерживала кандидатуру крупнейшего чешского магната Вилема из Рожмберка. С его избранием связывались проекты создания в Центральной Европе польско-чешского политического блока, который должен был стать базой для ведения войны с Россией (сам претендент обязывался пожертвовать на войну 2 млн. золотых). Однако связанная с реализацией этого проекта перспектива усиления протестантизма в стране оттолкнула от него католическую шляхту, а сам В. Рожмберк — подданный Максимилиана II — не решился пойти на открытое единоборство с претендовавшими на польский трон Габсбургами[260]. Ряд влиятельных коронных политиков поддерживали кандидатуру феррарского герцога Альфонсо д'Эсте, но этот владелец маленького итальянского княжества также не посмел открыто противостоять Габсбургам[261]. Не выдвигал открыто свою кандидатуру на первых этапах политической борьбы и семиградский воевода Стефан Баторий, не имевший ни в Литве, ни в Короне своей сильной «партии»[262].
Такая нерешительность претендентов лишь отчасти объяснялась опасениями столкнуться со всем могуществом Австрийского дома. Не меньшее значение имело то обстоятельство, что в Речи Посполитой на протяжении 1574–1575 гг. сложилась влиятельная политическая группировка, готовая посадить на польский трон австрийского кандидата[263]. В Короне к числу его приверженцев принадлежал целый ряд представителей высшего католического клира, которым после долгих усилий удалось привлечь на свою сторону самого главу католической церкви архиепископа Я. Уханьского, а также многих светских сенаторов. Еще более сильными были позиции этой группировки в Великом княжестве, где подавляющая часть литовских магнатов последовательно поддерживала Габсбургов на протяжений всего второго «бескоролевья»[264]. Несомненно, как и в предшествующие годы, светские и духовные магнаты обеих частей Речи Посполитой связывали с победой австрийского кандидата планы установления магнатской олигархии в стране[265]. Наряду с этим следует выделить и некоторые мотивы, характерные именно для позиции литовцев. В соглашении литовских магнатов от 1 ноября 1574 г. необходимость выбора австрийского кандидата аргументировалась следующим образом: «С таким государем может быть [установлен] не только мир границам нашим… но и соглашение между главными христианскими государями против всех поганых врагов Креста Святого. И великий князь Московский еще на прошлой элекции через пана Гарабурду сообщал, что он желает этого»[266]. Ссылка на М. Гарабурду ясно показывает, что решение о поддержке австрийского кандидата сложилось у литовских магнатов под воздействием результатов русско-литовских переговоров. Не веря в успех войны против России и понимая невозможность подчинить русское правительство своим расчетам, литовские политики искали возможность выхода в предложенном Иваном IV проекте антитурецкой коалиции. Совместная война России, Речи Посполитой и империи Габсбургов против Турции (как следствие выбора австрийского кандидата) способствовала бы, согласно их расчетам, установлению длительного мира между Россией и Речью Посполитой и сохранению господства литовских феодалов над белорусскими землями. Принять это решение было тем легче, что с началом войны против Турции земли Великого княжества наверняка оказались бы вне сферы военных действий.
Кандидатура Ивана IV, как отметил уже В. Закшевский[267], в рядах сената не имела почти никакой поддержки: на собравшемся осенью 1575 г. элекционном сейме лишь двое сенаторов в своих выступлениях упомянули о возможности выбора царя. Вместе с тем уже на первых этапах политической борьбы Иван IV без всяких усилий с его стороны стал главным кандидатом литовской[268] и польской[269] шляхты на польский трон. Одной из главных причин нового обращения шляхты к кандидатуре русского царя было, как отметил уже В. Закшевский[270], наступившее в 1574–1575 гг. обострение отношений между магнатерией и шляхтой. Из компромисса феодальных группировок, который привел к избранию Генриха Анжуйского, всю выгоду извлекли магнаты. Пользуясь неопытностью молодого короля, они за краткий период его правления сумели завладеть значительной частью королевских имений, а теперь вынашивали планы установления магнатской олигархии. В ответ на эти действия в шляхетской среде получила популярность идея новой «экзекуции добр», более строгой чем первая, «если только не московской», т. е. проведенной путем расправы с магнатами[271]. В этих условиях взгляды шляхтичей обращались к Ивану IV как правителю, который решительными действиями мог бы сломить власть магнатов[272]. Разумеется, при этом речь не шла о каких-то уступках русскому монарху. Иван IV по-прежнему оставался для его сторонников «вторым Ягайлой» — орудием для осуществления внутри- и внешнеполитических концепций шляхты.
Главную силу этого лагеря составляли «рутены». Уже Ф. Коммендоне в 1573 г. констатировал, что именно они отстаивали кандидатуру царя[273]. О том, что почти «вся Русь» поддерживает кандидатуру Ивана IV, писали во время второго «бескоролевья» и папский нунций в Рим, и литовские сенаторы в Вену[274]. Из содержания их сообщений видно, что указанный термин охватывал и православных украинских феодалов Волыни и Киевщины, и польских шляхтичей юго-западных земель Короны («Русского» воеводства). При этом именно вторая из указанных групп отличалась наибольшей активностью. Нунций специально отмечал деятельность «русских» родственников примаса[275], членов семьи Уханьских, — шляхтичей Белзского воеводства. На элекционном сейме осенью 1575 г. Павел Уханьский был главным оратором «промосковского» лагеря. Известно также об общем решении польской шляхты Белзского, Русского и Подольского воеводств на предэлекционном сеймике поддержать на выборах кандидатуру Ивана IV[276]. То, что наибольшую политическую активность проявляла именно эта группировка шляхты, представляется глубоко закономерным. Осуществление «соединения» с Россией максимально соответствовало интересам этой группировки господствующего класса Речи Посполитой — главной силе польской феодальной колонизации на Востоке. «Соединение» должно было открыть для нее необъятные просторы «Московского царства» и одновременно обеспечить надежную защиту ее украинских имений от турецких и татарских набегов.
Правда, условия, предложенные Иваном IV через М. Гарабурду, были неприемлемы, но, по свидетельству М. Бельского, уже во время элекции часть шляхты сочла эти условия вымыслом враждебных царю литовских магнатов[277]. По мере обострения отношений с магнатерией эта версия стихийно получала в шляхетской среде все большее распространение. Однако намерения царя оставались неясными и неудивительно, что с самого начала «промосковский лагерь» стал энергично искать контактов со своим кандидатом. Дело было нелегким, так как М. Радзивилл и Я. Ходкевич поставили дозоры на литовско-русской границе, чтобы воспрепятствовать сношениям между русским правительством и польской шляхтой[278]. Все же сторонникам Ивана IV удалось найти путь к нему через литовского магната Яна Глебовича, зятя Яна с Кротошина.
В своих письмах к Ивану IV, написанных летом — осенью 1574 г., литовский вельможа информировал царя о плане созыва в Стенжице в мае 1575 г. сейма для решения вопроса о судьбе польского трона и от имени сторонников Ивана IV в Литве и Короне настоятельно советовал выслать на проектируемый съезд русских послов. «А не пошлешь никого, — писал Я. Глебович, — не начаися (стать польским королем. —
Так Иван IV был поставлен в известность о положении в Речи Посполитой и о том, что ждут от него его сторонники. Он, однако, отказался следовать их рекомендациям и не отправил в Стенжицу своих послов. Одной из причин такой сдержанности было, несомненно, то обстоятельство, что судьба польского трона оставалась неясной с правовой точки зрения. Несмотря на бегство Генриха Анжуйского из Польши, он не был низложен «станами» и юридически оставался польским королем. На эту сторону дела царь не преминул указать Я. Глебовичу в своем ответе, отклоняя его предложение. «Тому как возможно сстатися, — писал он, — что украсти государство и украдом на государство приехати и послов своих; послати, а король неведомо будет, неведомо не будет». Такое посольство будет для царя лишь «за поспешно я собе в укоризну»[281]. Сдержанность Ивана IV была результатом понесенной им незадолго до этого неудачи: когда уже после избрания Генриха Анжуйского в Москву прибыл польский гонец А. Тарановский для переговоров о продлении перемирия, он уверил царя, что Генрих Анжуйский в Польшу не приедет. Положившись на эти заверения, Иван IV обратился к польской и литовской «радам» с просьбой об опасной грамоте для «великих послов», которых он был намерен отправить в Польшу для переговоров об условиях «соединения»[282]. Когда Генрих Анжуйский все же прибыл в Польшу, царь и его советники оказались в неудобном положении. Поэтому в Москве были твердо намерены на этот раз не повторять подобной ошибки. Учитывая, однако, всю важность дела, можно все же думать, что русское правительство решилось бы пренебречь этими моментами, если бы оно могло быть уверено в конечном успехе своей акции. Но оснований для такой уверенности у царя и его советников не было. В возникновении сомнений относительно возможности выбора Ивана IV на польский трон не последнюю роль сыграл тот же А. Тарановский.
Не посвященный в махинации литовских политиков, посланец невольно выдал Ивану IV их игру, рассказав, как собравшаяся на элекции шляхта долго и безрезультатно ждала русских послов, а затем решила, что видно царь не хочет стать польским королем[283]. В гневе царь отправил к литовским сенаторам послание, в котором перечислял «все збродни, чим его отселе з Литвы сводили»[284]. Разумеется, после этого доверие в Москве к исходящим из Литвы предложениям сильно упало. Во-первых, не могла внушать большого доверия и личность Я. Глебовича, от которого, как ясно видно из царского ответа на письмо последнего, с момента его выезда из России не поступало никаких известий. Во-вторых, А. Тарановский сообщил царю, что присланные на элекционный сейм М. Гарабурдой царские «кондиции» включали в себя такие пункты (например, отмена вольной элекции), которые «были против вольностям и правам нашим» и «оскорбили панов Короны Польской и Великого княжества Литовского»[285]. Ознакомившись затем с «Генриховскими артикулами», царь и его советники могли уже составить себе полное и всестороннее представление о глубоких различиях между тем объемом власти, которого добивался для себя Иван IV как король польский, и тем, который готов был предоставить своему монарху господствующий класс Речи Посполитой. При учете всех этих обстоятельств отказ русского правительства от официальной дипломатической акции становится вполне понятным.
Однако это не означало, что оно было готово ограничиться ролью пассивного наблюдателя событий. Царь и его советники Афанасий Нагой и дьяк Ерш Михайлов воспользовались приездом в Москву по торговым делам польского шляхтича К. Граевского[286], чтобы через него неофициально передать литовской и польской шляхте новый вариант русских условий унии между Россией и Речью Посполитой. Известное представление об этих условиях дают записанные в литовской канцелярии со слов неудачливого посланца «Артикулы от князя великого московского через Криштофа Граевского сказаны»[287]. Так, Иван IV добивался, чтобы его коронация была проведена «не через арцыбискупа, але через митрополита», и настаивал, чтобы за ним был признан царский титул, который начинался бы с Киева, а лишь за ним шла Польша, доказывая «стародавность народов цесарства русского, который… с давне пред нашими монархи было». Одновременно в связи с этим был поднят и вопрос о передаче России Киева[288]. Первым пунктом в «Артикулах» зафиксировано требование, чтобы объединенные восточноевропейские державы «все посполом волное и едностайное обирание пана мели одного з народу его покол дом его ставати будет», т. е. речь шла об установлении наследственной власти царского рода в будущей восточноевропейской федерации. Все эти условия были без существенных изменений почерпнуты из царского «ответа» (март 1573 г.) М. Гарабурде, в котором они составляли самую существенную часть. Наряду с этим в «Артикулах» можно отметить и новые моменты. Это прежде всего описание состава будущей «рады» нового государственного образования: первое место в ней должен был занять (очевидно, в соответствии с разработанными в Москве историко-правовыми конструкциями) воевода киевский, а «потом рада московская так переплетаючи, як литовскую с корунною». Так, в московских проектах наряду с наследственной властью царского рода появляется еще один связующий элемент: общий сенат, объединяющий в своем составе вельмож всех трех частей будущего государственного объединения. Кроме того, царь выражал согласие по избрании на польский трон созвать специальное собрание для «разезнанья и померкованья веры», с тем чтобы Иван IV имел возможность окончательно решить, какой религии ему следует держаться. Такое обещание, по существу мало к чему обязывавшее Ивана IV, было явно направлено на то, чтобы смягчить возражения тех групп господствующего класса Речи Посполитой (прежде всего, католического духовенства), которые выступали против кандидатуры царя по вероисповедным мотивам.
Для установления социальной среды, которой был адресован новый русский проект, интерес представляет выдвинутое Иваном IV в «Артикулах» условие «абы ему вольно было давати оселости звлаща в пустых краях, которых есть в Москве немало, людем тым, котори бы того годне заслуговали». Несомненно, этим Иван IV делал шаг навстречу тем слоям шляхты, которые выступали за избрание царя, рассчитывая с его помощью получить новые возможности для феодальной колонизации и тем улучшить свое материальное положение. Однако Иван IV при этом проявил сдержанность (в «Артикулах» говорится прямо лишь о «пустых», т. е. незаселенных землях), а форма, в которую он данное условие облек (требование ничем не ограничивать монарха при раздаче данных земель), говорит за то, что в планах русских правителей подобные раздачи выступали, по-видимому, как одна из мер, направленных на укрепление власти царя над своими новыми подданными.
Таким образом, вразрез с рекомендациями его сторонников царь не пожелал стать правителем Речи Посполитой на условиях «Генриховских артикулов» и признать за шляхтой право на свободную элекцию. Наоборот, идя на ряд мелких уступок шляхте, он пытался добиться принятия с ее стороны главных положений разработанного в Москве государственно-правового устройства.
Думается, что обнародование этих условий могло явиться новым тяжелым ударом по планам польских шляхетских политиков. Однако К. Граевский не смог выполнить своей миссии, так как на обратном пути был арестован литовскими сенаторами. По-видимому, сидя в тюрьме, он, чтобы добиться вмешательства шляхты и освобождения, подверг царские условия существенным изменениям. В его письме брату Петру[289], распространявшемся среди съезжавшейся в Стенжицу шляхты, при изложении предложений царя отсутствовали все неприемлемые для польской шляхты условия, а на первом месте фигурировало заявление, что Иван IV «хочет соединить свои народы с Полыней такими узами, как некогда Ягайло соединил [с Польшей] Литву». «Письмо Граевского», несомненно, немало способствовало тому, что среди собравшейся в Стенжице польской шляхты сторонники московского кандидата решительно преобладали[290]. К ним хотели присоединиться и литовские шляхтичи, отправившие к полякам посла городенского повета К. Кунсовича с предложением «цысаря крестьянского на государство не взять и иных, только бы… нам видеть у нас на государстве Московского государя». Лишь поспешно арестовав Кунсовича и оказав прямое давление на шляхту Великого княжества, литовские сенаторы сумели предотвратить ее соединение с польскими сторонниками кандидатуры царя[291].
При таком соотношении сил «проавстрийская» партия не решилась поставить на съезде вопрос о выборе Габсбурга на польский трон, ограничившись лишь детронизацией Генриха. Однако и шляхетский лагерь не выдвинул прямо своего кандидата: доставленный в Степжицу по требованию шляхты русский гонец Ф. Ельчанинов, направленный царем еще к Генриху Анжуйскому, лишь передал сенаторам царскую грамоту, из которой шляхтичи не могли заключить, намерен Иван IV добиваться польского трона или нет. Кроме того среди «промосковской» шляхты не было единства относительно личности самого кандидата. Если одна часть шляхты желала выбора Ивана IV как сильного правителя, то другая — отдавала предпочтение кандидатуре Федора. Так, иа поле Степжицкого съезда был поставлен крест с надписью: «Кtо cesarza mianuie Ten śmierć sobie gotuje By chciał byc Fiedor jak Jagiełło Dobrre by nam z nim belo» («Кто избирает императора, готовит себе смерть. Если бы был Федор, как Ягайло, хорошо бы нам с ним было»)[292]. В итоге вопрос о судьбе польской короны остался открытым[293].
Соперничающие группировки старались создать себе благоприятные условия для продолжения борьбы за польскую корону. Усилия литовских сенаторов были направлены на то, чтобы не допустить установ л енпя контактов между польской шляхтой и Иваном IV. Я. Ходкевич на обратном пути из Стенжицы тайно посетил русского гонца в Бресте и убеждал его, что лишь с помощью Литвы царь сможет добиться польского трона, так как «ляхове, как первее приятеля цысаря турецкого хотели, так и теперь таково же ищут». Пусть царь присылает послов со своей «тайной думой» именно к литовским магнатам, а они не только сумеют добиться для него короны, но и обеспечат при формальной свободе элекции сохранение этой короны в руках потомков Ивана IV, как это было ранее с Ягеллонами[294]. Как видим, литовский магнат прибег к самым чувствительным для Ивана IV доводам, чтобы добиться своей цели.
В Стенжице по приказу Я. Ходкевича русского гонца держали в 7 верстах от города, пристав не пускал к нему «никакова человека»[295]. Все же к гонцу, «утаясь пристава», сумели проникнуть посланцы «рыцарства» Якуб Лашковский и Войтех Закревский. Они вручили Ф. Ельчанинову тексты грамот, которые Ивану IV, если он хочет достичь польского трона, следовало еще перед выборами прислать Якубу Уханьскому, сенаторам (в том числе ряду политиков персонально) и шляхте[296]. Эти «образцы», по словам посланцев, направлял к царю глава польской католической церкви архиепископ Гнезненский Я. Уханьский, но анализ их содержания вызывает сомнения в истинности этого утверждения. Так, грамота самому примасу была посвящена доказательству гибельности раздоров между православными и католиками, так как тех «дву сторон незгодою уросл Махумет», и того, что царя нельзя считать еретиком, так как он «хрещон во имя отца и сына его и духа святого». Письмо завершалось предложением Ивана IV как христианского государя «таково ж ведаючи народ ваш весь сарматцкии или словенский», «чтоб для добра крестьянского и вашие для обороны крепкие мне за пана и короля польского обрали»[297]. Как видим, в этом проекте грамоты нет ни обещания перехода в католическую веру, ни заверения, что права «костела римского» будут сохраняться нерушимыми, что, как представляется, должно было прежде всего интересовать главу польской церкви. Наоборот, почти все письмо заполняет аргументация о необходимости союза между православными и католиками против мусульман, типичная для воззрений господствующего класса южных районов Речи Посполитой, жестоко страдавших от татарских набегов[298].
Другим важным документом в группе «образцов» следует считать текст обращения к шляхте. Устами составителей грамоты царь заявлял, что «вас в Коруне польской людей мудрых много есть», которых он «рад имети больших в товарищех» и вообще желает быть «не так паном, али рыцерским людем как братом»[299]. Далее следовали обещания более конкретные: уплата долгов Сигизмунда-Августа «желнырем и дворяном», амнистия для русских политических эмигрантов в Речи Посполитой и, наконец, заверение — «толко меня королем оберете, о том стану думать, чтоб вас с людьми своими содиначить». Если первое из этих условий отражало конкретные интересы определенной части шляхты, а исполнение второго было как бы залогом того, что как король Речи Посполитой Иван IV изменит свои традиционные методы правления, то последнее носило общеполитический характер. Примечательно, что о смене религии в этих документах вопрос не поднимался, но по вопросу об установлении «реальной» унии между Россией и Речью Посполитой их составители проявили большую настойчивость, добиваясь хотя бы предварительного заявления, что в будущем царь предпримет шаги для ее заключения.
С этим документом резко контрастирует «образец». грамоты, которую следовало послать каждому из воевод[300]. Здесь нет ни конкретных обещаний, ни заверений, высказывания носят предельно общий характер. Такое сопоставление, думается, вполне определенно указывает, в какой среде интересующие нас документы возникли. Наконец, следует отметить рекомендации посланцев направить особые грамоты серадзскому воеводе Ольбрахту Ласскому, каштеляну бецкому Станиславу Шафранцу и старосте радзейовекому Рафалу Лещинскому; последнему нужно было обещать пост «скарбного»[301]. Всех этих политиков, расходившихся между собой и по вероисповеданию, и по политической ориентации, объединял в период второго «бескоролевья»[302]. лить один признак — популярность в шляхетской среде. Все это позволяет рассматривать миссию Я. Лашковского и В. Закревского как попытку сторонников царя среди польской шляхты вступить в непосредственные контакты со своим кандидатом, предложив ему конкретный план действий в борьбе за польскую корону. Таким образом, события Стенжицкого съезда завершились попыткой представителей двух совершенно разных политических групп навязать русскому правительству угодную им линию поведения в предвыборной борьбе. Хотя мотивы их действий, как показано выше, были весьма различными, советы совпадали в одном: русское правительство должно активизировать свою внешнюю политику, направив в Речь Посполитую своих представителей для переговоров об условиях унии.
Иван IV, однако, не последовал этим советам и избрал совсем иное решение. Вместо «великих послов» с чрезвычайными полномочиями в Литву был отправлен обычный гонец Семен Янглыч Бастанов[303]. Вся его миссия должна была ограничиться передачей литовской и польской раде царских грамот[304], в которых царь сообщал лишь о своем намерении направить в Речь Посполитую посланника, «а с ним хотим приказати к вам о своих делах»[305]. В грамотах никак не затрагивался вопрос о польском троне; в случае благоприятного ответа на них в Речь Посполитую должен был выехать посланник — Лука Новосильцев[306], чтобы передать отдельным сенаторам, а также «нанятом, княжатом и всему рыцарству» царские грамоты с просьбой поддержать кандидатуру Ивана IV на выборах[307]. Однако Л. Новосильцев тоже не получил полномочий для переговоров об условиях избрания. Он должен был лишь добиваться «опасной» грамоты для «великих» послов[308], которым царь обещал дать все необходимые указания, «как меж нас и государством Коруны Польской и Великого княжества Литовского, тое доброе дело совершить и постановить»[309]. «Великие» же послы, насколько можно судить по имеющимся материалам, вообще не были назначены и тем более не были подготовлены для них инструкции.
Избранный царем образ действий, направленный на явное затягивание переговоров, вызвал к жизни несколько комментариев исследователей, приходивших к разному мнению о причинах выбора именно такой линии поведения. Некоторые исследователи пришли даже к выводу, что в действительности Иван IV не добивался польской короны и стремился лишь затянуть избирательную борьбу в Речи Посполитой, чтобы создать выгодные условия для своих операций в Прибалтике[310]. Более обоснованной представляется точка зрения, выдвинутая Л. Л. Дербовым: не желая принять корону на условиях, предложенных польско-литовскими феодалами, царь затягивал переговоры, стремясь поставить польско-литовских партнеров в такое положение, когда он мог бы «сам продиктовать полякам свои условия»[311].
Действительно, сообщения, привезенные Ф. Ельчаииновым, свидетельствовали о серьезном политическом кризисе в Речи Посполитой, открытом противоборстве шляхты и магнатов, которые не могут найти кандидата, удовлетворявшего бы обе стороны[312]. Но одновременно снова явственно выступили различия между пониманием «унии», русским правительством и польско-литовскими феодалами. Так, Я. Ходкевич в упомянутой выше беседе с гонцом заявил о том, что для литовцев, а еще более для поляков неприемлемы такие условия, как отмена свободной элекции, коронация по православному обряду, уступка России Киева[313], посланцы же шляхты предлагали, чтобы царь признал себя «братом» и «товарищем» польских и литовских шляхтичей. Этого царь, конечно, делать не желал[314].
В этих условиях могло представляться правильным подождать, пока, запутавшись в своем конфликте вокруг австрийской кандидатуры, польско-литовские феодалы будут вынуждены сами обратиться к Ивану IV, который смог бы навязать им свою концепцию власти. К этому следует добавить, что, поступая так, Иван IV, по его представлениям, ничем особенно не рисковал. Ведь в Речи Посполитой был лишь один (как следовало из сообщений Ф. Ельчанинова) кандидат на трон — сын императора, а Габсбурги после бегства Генриха Анжуйского предлагали Ивану IV «заодин стояти против всех недругов» и действовать согласованно в борьбе за польский трон, поддерживая того из кандидатов (русского или австрийского), у кого будет больше шансов[315]. Царь, ответивший на это предложение согласием[316], мог рассчитывать, что новый польский король из династии Габсбургов пойдет с ним на компромисс в Ливонии и одобрит его планы большой антитурецкой коалиции[317]. Не случайно в это время резко активизировалась русская политика на юге[318].
При этом, конечно, не было намерения буквально тянуть до бесконечности и быть лишь пассивным свидетелем выборов. Характерно, что когда в августе 1575 г. oт С. Бастанова пришли сообщения, что «шляхта и земля и мещане… хотят, сказывают, бити челом, тебе, государю»[319], царь немедленно приказал «отпустити в Литву часа того» Луку Новосильцева[320]. Тогда же Новосильцев выехал в Смоленск, чтобы сразу по получении опасной грамоты ехать в Речь Посполитую[321]. Однако приезд русского посольства, которое выдвинуло официально кандидатуру Ивана IV, не соответствовал планам литовских и польских магнатов, которые продержали С. Бастанова до самой элекции, не давая ему опасной грамоты. В результате вопрос о судьбе польской короны на элекционном сейме в ноябре 1575 г. снова решался без участия русских дипломатов.
Накануне наступления элекции шляхетские политики так и не знали точно, что им следует ожидать от московского кандидата. Два известных им русских проекта унии — «Письмо Граевского» и «ответ» Ивана IV М. Гарабурде — резко расходились между собой по содержанию, и было неясно, какой из них является аутентичным выражением воли русского царя. О сумятице, возникавшей в этой ситуации в умах шляхетских идеологов, дает понятие написанный в октябре 1575 г.[322] памфлет Я. Д. Соликовского «Коморник и бурмистр», в котором оба означенных в заглавии персонажа ведут между собою спор о разных претендентах на польскую корону. «Коморник» отстаивал ту точку зрения, что Иван IV мог бы стать для Польши вторым Ягайло, «который и мир Короне принес и Литву присоединил». Правда, он — тиран, но тираном был сначала и Ягайло, который, однако, потом переменился, «и больше всего свобод и вольностей мы имеем от него и от его потомков, так бы и теперь было». «Бурмистр» возражал на это, что предложенные Иваном IV условия унии неприемлемы. Не годится, что Иван IV добивается, чтобы его короновал собственный митрополит, неприемлемо, что он желает сделать своей столицей Киев, но, главное, царь хочет «не Москву к королевству, но королевство к царству русскому присоединить»[323]. Эти рассуждения ясно показывают: первые контакты между сторонами наложили отпечаток не только на политику Ивана IV, но и на воззрения шляхетских политиков. Часть из них уже начала отдавать себе отчет в том, что она имеет дело с крупной самостоятельной политической силой, которая вовсе не намерена подчинять свои действия интересам Речи Посполитой. Отсюда — раскол в среде самой шляхты по вопросу об отношении к московскому кандидату. Не случайно значительная часть шляхетского лагеря во главе с М. Сеницким объединилась под лозунгом выбора «Пяста» — местного уроженца, который будет править в соответствии с интересами шляхты, отвергая всех иностранных кандидатов на трон (а в их числе и Ивана IV)[324].
Несмотря на это, позиции «промосковской» группировки среди шляхты накануне элекции продолжали оставаться весьма сильными. Правда, сторонников царя в Великом княжестве литовским сенаторам удалось устранить. Опасаясь их выступления, магнаты просто скрыли от литовской шляхты срок начала работы сейма, чтобы «выбрать короля, не уведомив их и без их желания»[325]. Однако приверженцев царя было много и среди польской шляхты, которая сумела прибыть на сейм. Его кандидатуру поддерживала шляхта на большей части южных территорий Польского королевства (Русское, Подольское, Белзское воеводства, Волынь, Киевщина)[326]. В северной части страны, по отрывочным сведениям С. Ожельского, на предэлекционных сеймиках приняла решение избрать царя шляхта Ленчицкого воеводства и Подляшья[327]. Об этом же свидетельствовал и торжественный прием, устроенный шляхтой русскому гонцу С. Бастанову, несмотря на противодействие сенаторов[328]. Как известно, приезд С. Бастанова не разъяснил положения. Отсутствие у него условий унии оживило страх перед «тиранией» и вызвало переход части сторонников царя во главе с Я. Замойским в лагеръ сторонников Пяста[329]. На этом, однако, дело не закончилось. Среди шляхты все еще оставалось много сторонников Ивана IV. Хотя сенаторы пытались убедить их, что Иван IV «не ищет короны»[330], шляхтичи знали, что русские послы «едут в Польшу, чтобы стараться о Короне и уже находятся в Смоленске»[331], и прямо обвиняли литовских магнатов в задержке этих послов[332].
Дальнейший ход событий во многом определило резкое обострение отношений между магнатами и шляхтой, вызванное стремлением сенаторов, не считаясь с волей шляхты, возвести на польский трон императора Максимилиана II. Когда конфликт между враждующими группировками стал явным, но инициативе одного из наиболее горячих сторонников царя Павла Уханьского, Познанское, Калишское, Краковское и Белзское воеводства обратились к сторонникам М. Сепицкого и к сенаторам с предложением оставить своих кандидатов — императора и Пяста — и согласиться на избрание Йвана IV[333]. Ответом на это предложение со стороны сенаторов было провозглашение Максимилиана II польским королем. Это решение в корне изменило ситуацию. Теперь всему шляхетскому лагерю, ущемленному олигархией в его важнейшей прерогативе — праве выбора монарха, был срочно необходим свой кандидат, готовый принять корону и выступить вместе с шляхтой против Габсбургов и сената. Иван IV не соответствовал этим требованиям. Его намерения не были известны, для завершения переговоров с ним нужно было время, которым шляхетский лагерь в данных условиях не располагал. Кроме того, шляхетские политики считали царя союзником Габсбургов[334]. В этом сложном положении внимание польской шляхты привлекла ранее не игравшая роли в политической борьбе кандидатура семиградского воеводы Стефана Батория. Этот правитель, которого Габсбурги незадолго до элекции пытались свергнуть с семиградского трона, как раз поэтому был готов принять польскую корону и вступить из-за нее в открытую борьбу с Максимилианом II[335]. В результате шляхетский лагерь[336] провозгласил Батория польским королем.
Разбирая причины, склонившие шляхту к такому решению, следует отметить одно важное обстоятельство: ее убеждение, что Иван IV — союзник Габсбургов, сложилось под влиянием соответствующих выступлений литовских сенаторов. Литовские магнаты, составлявшие главную силу сенаторского лагеря, в своей политической стратегии исходили из того, что на данном этапе господствующему классу Речи Посполитой необходимы прежде всего прекращение войны и мир с Россией. Поэтому на протяжении всего второго «бескоролевья» литовские магнаты настоятельно советовали императору добиться от Ивана IV заявления, что он сохранит мир с Речью Посполитой лишь в случае избрания Габсбурга на польский трон[337]. Утверждение, что только выбор австрийского кандидата дает Речи Посполитой мир на востоке, так как «на основе старых союзов… император держит царя в своих руках», было одним из главных доводов «проавстрийского» лагеря и на элекционном сейме[338]. Однако то, что казалось совершенно очевидным в разоренной войной Литве, получало совершенно другой отзвук в кругах коронной шляхты. «Говорят, что с Москвой будет мир, — заявлял Я. Замойский, — но этот неприятель много забрал у нас земли и добровольно ее не отдаст»[339]. «Не надеюсь, чтобы в правление императора в Польше можно было рассчитывать на мир с Москвой, — вторил ему С. Ожельский, — возвращение Северы, Смоленска, Полоцка и Ливонии требует немалых трудов»[340]. Таким образом, в отличие от литовцев коронная шляхта была согласна лишь на такой мир, который бы обеспечил руководящее положение Речи Посполитой в Восточной Европе. Разумеется, шляхетские политики предпочитали добиться этого мира путем соглашения с русским монархом. В случае если бы такое оказалось невозможным, они были готовы продвинуть границы своего государства на Восток и с помощью оружия.
Поделиться книгой: