Помоги проекту - поделись книгой:
14 января 1576 г. вернувшийся в Москву С. Бастанов вручил царю свой статейный список, а также «списки посольства турских и цесаревых и седмиградского воеводы послов», т. е. речи этих послов на элекционном сейме[341]. «Выслушав» эти материалы, царь приказал Л. Новосильцеву немедленно ехать в Речь Посполитую, т. е. принял решение официально выставить свою кандидатуру на польский трон[342]. Однако прошло совсем немного времени, и у русского правительства сложился иной план действий. 30 января 1576 г. в Литву была отправлена царская грамота с предложением о сепаратном «вынесении» на литовский великокняжеский стол либо самого Ивана IV, либо царевича Федора. Царь предлагал литовским сенаторам выслать к нему послов, «наказав и списав подлинно о всяких ваших повольностях и справах» для заключения соответствующего договора[343]. Думается, принятие такого решения было плодом более внимательного знакомства с сообщениями С. Бастанова. Помещенное в его статейном списке описание вооруженного «рокоша» шляхтичей, которые на самом элекционном поле «учали из луков и из самопалов стрелять и копьи шюрмовать»[344], могло только усилить сомнения в возможности управлять столь буйными подданными. Иван IV не желал уподобиться Сигизмунду II, которого он в своем послании А. Курбскому презрительно именовал «худейша худейших рабов суща, понеже от всех повелеваем»[345]. Представляется, что именно эти соображения определили решение царя не принимать короны из рук мятежной польской шляхты, а, воспользовавшись конфликтом между ней и литовской радой, попытаться посадить на литовский трон одного из членов царской семьи. Были предприняты и определенные шаги, чтобы заинтересовать русским проектом литовских магнатов. Уже само выдвижение кандидатуры Федора шло навстречу их пожеланиям. К этому добавлялся другой довод, пущенный в ход уже во время переговоров зимой 1573 г., — возможность возвращения Великому княжеству потерянных в 1569 г. украинских земель. Не случайно, отправленные к австрийскому двору в начале 1576 г. русские послы должны были заявить от имени Ивана IV: «А ныне наше хотенье то, чтоб Литовское Великое княжество и с Киевом и что к нему городы были к нашему государству к Московскому»[346]. Тем самым было бы осуществлено объединение большей части восточнославянских земель под властью династии Рюриковичей, хотя, конечно, не в той форме, как это предполагали первоначально Иван IV и его советники.
При условии, что Габсбурги согласятся на такие изменения и заключат с Иваном IV союз против турок, русское правительство было готово поддержать австрийского кандидата на польский трон в борьбе с непокорной польской шляхтой, «войною промышлять, как бы себе тех государств доступати»[347]. Успех задуманного плана зависел от позиции литовских магнатов. Они, правда, заверяли Ивана IV в своем расположении, но царь располагал сведениями о том, что на деле они ему враждебны[348]. Неудивительно поэтому, что с планом сепаратной элекции царь все же не связывал больших надежд. Не случайно в грамоте литовским сенаторам содержался совет выбрать австрийского кандидата, если их не устроит кандидатура царя или царевича. Неудача русского проекта выяснилась очень скоро. Несмотря на все различия политической ориентации, ни одна из группировок в Великом княжестве не была заинтересована в разрыве унии с Короной, к чему привело бы осуществление русских предложений.
Однако в ходе переговоров Л. Новосильцева с литовскими, а затем и коронными сенаторами открылись другие возможности. Уже на переговорах с Л. Новосильцевым в Вильно (февраль 1576 г.) виленский воевода М. Радзивилл Рыжий, отметив с сожалением, что вплоть до приезда посланника Иван IV «о царевиче Федоре к нам не писывал», заверил, что на повой элекціш он «всем своим сердцем и всею своею душою» будет добиваться выбора царевича[349]. Еще более определенно вопрос о выборе царевича на трои Речи Посполитой был поставлен в марте 1576 г. во время пребывания Л. Новосильцева в Ловиче — резиденции примаса Я. Уханьского. Беседовавший с посланцем по поручению примаса С. Уханьский сообщил, что на 8 апреля 1576 г. архиепископ гнезненский созывает в Варшаве съезд всех сенаторов и шляхты Речи Посполитой, на котором он намерен предложить сторонникам и Габсбургов, и Батория, оставив своих кандидатов, «бити челом» Ивану IV, чтобы тот «дал сына своего царевича Федора на государство»[350]. 11 марта Я. Уханьский вручил Л. Новосильцеву «опасную» грамоту для русских великих послов, которых он просил прислать как можно скорее[351].
На первый взгляд такие заявления выглядят странно, если учесть, что и Я. Уханьский и М. Радзивилл Рыжий были «столпами» «проавстрийской» партии и сыграли огромную роль в выборах Максимилиана II на польский трон. Однако следует учитывать, что по окончании элекции сторонники императора оказались в весьма неблагоприятном положении. Коронная шляхта в феврале 1576 г. заняла столицу страны — Краков, овладев находившимися на Вавеле королевскими регалиями, а император, вместо того чтобы направиться с войском на помощь своим сторонникам, затеял долгую и бесплодную дискуссию с польско-литовскими послами, отказываясь принять предложенные ему «
Приступая к осуществлению своих планов, примас 5 марта 1576 г. обратился к собравшимся в Кракове сенаторам и шляхте с предложением созвать 8 апреля в Варшаве съезд всех «частей» королевства, включая Литву и Пруссию. Одновременно были предприняты шаги для избавления от обязательств перед Максимилианом II. В своем послании (от 11 марта) императору сенаторы — сторонники Габсбургов — указывали, что, не выполнив своего обещания прибыть в Польшу через месяц после выборов, император поставил их в тяжелое положение, так что они могут быть вынуждены принять новые решения для спасения Речи Посполитой[356]. На сеймике Великого княжества, созванном М. Радзивиллом Рыжим в Геранонах в конце февраля 1576 г., литовские феодалы постановили назначить императору определенный срок для приезда в Речь Посполитую, «а не будет он к нам на тот срок, и ему-де у нас на государстве не быти»[357]. Из Литвы в Краков были также отправлены послы с предложением созвать съезд для выборов будущего монарха[358]. Литовские магнаты стремились согласовать свои действия с украинскими феодалами. Не случайно К. Радзивилл, отпуская Л. Новосильцева в Москву, просил, чтобы царь на будущих выборах обещал «обороняти… Волынь и Подолье от татар… и воинских людей своих давати… на помочь»[359]. 11 марта В. Лаурео писал, что наряду с литовцами кандидатуру царевича поддерживает «почти вся Волынь»[360].
Как с беспокойством сообщал папский нунций в Рим, Я. Уханьский и его сторонники были даже готовы не требовать перехода царевича в католицизм, ограничившись его согласием короноваться и причаститься по латинскому обряду с разрешения московского митрополита[361]. Это обстоятельство ясно свидетельствует о том, что в субъективном желании осуществить свой план у сторонников царевича недостатка не было. Гораздо хуже обстояло дело с необходимыми для этого реальными силами. Правда, в Великом княжестве весной 1576 г. позиции этой группировки оказались довольно сильными: на сеймике Великого княжества в Гродно в апреле 1576 г. сторонники царевича Федора явно преобладали[362]. Однако совершенно иным было положение на главных землях Короны. Здесь положение полностью контролировалось сторонниками С. Батория, позиции которых были настолько сильны, что они не чувствовали никакой необходимости искать компромисса с кучкой сенаторов, собравшихся в Ловиче вокруг примаса, тем более что к весне 1576 г. соглашения с С. Баторием стала энергично искать и целая группа литовских сенаторов во главе с Я. Ходкевичем.
Явная слабость позиций группировки примаса в Короне не укрылась и от внимания Л. Новосильцева, вернувшегося в Москву 20 апреля 1576 г. В своем статейном списке он сообщал и о занятии сторонниками С. Батория Кракова, и о переходе на их сторону виднейших коронных сенаторов, а сторонники примаса были выразительно обозначены термином «панове — рада Мазовецкого княжества» — по единственной территории, подчинявшейся руководству примаса[363]. По-видимому, именно сознавая всю ненадежность задуманной политической комбинации, царь и его советники не нашли нужным дать ответ на предложения М. Радзивилла и Я. Уханьского. Развитие событий в ближайшее же время полностью оправдало такую сдержанность. Когда С. Ваторий прибыл в Краков и дал понять, что он готов амнистировать организаторов, элекции императора[364], в лагере оппозиции наступил полный развал. Период, второго «бескоролевья» закончился.
Русское правительство за эти годы пришло к пониманию того, что его программа политического переустройства Восточной Европы неприемлема для господствующего класса Речи Посполитой. «Колебания» и «нерешительность» царя и его советников в отстаивании своего плана довольно точно отражали постепенное осознание этого факта русскими политиками. В дальнейшем мы увидим, на каких путях они пробовали искать выхода из создавшегося положения. Менее значительными были сдвиги во взглядах идеологов различных течений польско-литовских феодалов. Правда, польско-литовская магнатерия решительно исключила московскую кандидатуру из числа приемлемых претендентов на польский трон, но прежде всего из-за отрицательного отношения лично к Ивану IV, о чем говорит тот явный интерес, который в этой среде продолжали проявлять к проектам выбора «царевича». Что касается шляхетских политиков, то их воззрения мало изменились по сравнению с началом 70-х годов XVI в. Слабо наметившаяся тенденция к пересмотру первоначальных построений не получила развития главным образом потому, что так и не состоялись переговоры об условиях «соединения» между шляхтой и официальными русскими представителями.
Но если представления и цели шляхты остались прежними, то конкретные пути достижения этих целей, намеченные публицистами начала 70-х годов XVI в., не годились в новой ситуации, когда на польском тропе сел трансильванский воевода и на трон уже нельзя было посадить Ивана IV. Нужно было искать новые пути. Направление поисков определилось тогда, когда после военных побед С. Батория на востоке в 1579–1580 гг. многим политическим деятелям Речи Посполитой стало казаться, что в Восточной Европе складывается новое соотношение сил.
Перспективы политического развития Восточной Европы в концепциях польско-литовских политиков 1584–1586 гг.
Сопоставляя взгляды польско-литовских политиков времени правления С. Батория с высказываниями политиков и публицистов первой половины 70-х годов XVI в., можно отметить два новых момента, в которых нашли свое выражение итоги осмысления сложных событий последнего этапа Ливонской войны. Во-первых, под влиянием военных успехов Речи Посполитой в определенных кругах коронных политиков стало складываться пренебрежительное отношение к Русскому государству, возникать опасные иллюзии, что сложные восточноевропейские проблемы сможет легко и быстро решить сила польского оружия. Как иллюстрацию настроений такого рода можно привести высказывания коронного канцлера Я. Замойского, который в беседе с папским нунцием в июле 1581 г. заявил, что не только не считает Московита «столь могущественным, как об этом говорят… но что если его величество король Польши захочет дать ему половину [своего] войска… он надеется с божьей помощью за недолгое время довести Московита до крайности»[365].
Наряду с этим создавшаяся в России периода последних лет Ливонской войны обстановка брожения и недовольства провинциального дворянства политикой Ивана IV привела к новому оживлению тех концепций 60-х годов XVI в., которые определяли путь к реализации внешнеполитических целей Речи Посполитой на востоке на основе соглашения с оппозиционными силами в русском обществе. В 1579–1581 гг. польским правительством был предпринят целый ряд попыток побудить оппозицию открыто выступить против Ивана IV и перейти на сторону польского короля[366]. Хотя эти попытки и не привели к сколько-нибудь существенным результатам, расчеты на соглашение с оппозиционными по отношению к царской власти силами снова стали неотъемлемой частью политического багажа польско-литовских политиков.
Характерно, что первой реакцией сенаторов на сообщение о смерти Ивана IV было предложение направить в Москву посольство для выдвижения на русский трон кандидатуры С. Батория, который взял бы под свою опеку малолетних царевичей, — проект, в котором нельзя не видеть несомненного сходства с политическими комбинациями Сигизмунда II и М. Радзивилла Рыжего[367].
Как известно, смерть Ивана IV открыла собою полосу острой внутриполитической борьбы в Русском государстве. Эта борьба, которая уже на первом этапе привела к упразднению «опричных» порядков, как убедительно показано в работах советских исследователей, вышла за рамки узкого круга борющихся за власть дворцовых группировок. Уже в 1584 г. в столице страны имели место массовые выступления горожан и провинциальных дворян, требовавших упразднения злоупотреблений прежнего режима[368]. Для польско-литовских политиков, которые были довольно быстро информированы о происшедшем послом Речи Посполитой Львом Сапегой, оказавшимся в Москве в самый момент волнений[369], эти события были одновременно и свидетельством важного ослабления Русского государства, и сигналом для активизации своей внешней политики. Расходясь в представлениях о том, какую конкретную линию действий следует избрать, все группы польско-литовских политиков сходились на том, что следует использовать переживаемые Русским государством трудности для укрепления позиций Речи Посполитой в Восточной Европе. Первым конкретным шагом новой восточной политики, предпринятым по согласованному решению короля и сенаторов, было заявление Льва Сапеги, что польско-литовское правительство считает мирный договор между Россией и Речью Посполитой, заключенный в 1582 г. сроком на 10 лет, прекратившим свое действие со смертью Ивана IV[370]. Тем самым правительство Речи Посполитой приобретало на востоке свободу действий. С вопроса о том, как этой свободой следует воспользоваться, начинались разногласия.
Группировавшиеся вокруг С. Батория политики сочли, что наступил удобный момент для военного захвата России. Уже на совещаниях с сенаторами в Гродне в мае 1584 г. король поставил вопрос о необходимости начать войну, средства на ведение которой должен дать ближайший сейм[371]. Еще более определенно был поставлен вопрос о войне на совещании сенаторов в Люблине в августе 1584 г., где в подтверждение правильности расчетов на легкую победу зачитывались донесения Л. Сапеги[372]. Однако на этих совещаниях предложения короля натолкнулись на сопротивление. В Гродне литовские сенаторы отказались обсуждать королевский проект, прямо ссылаясь на то, что не оправившееся от последствий Ливонской войны Великое княжество не может выдержать тяжести военных расходов[373]. Не дало желательных королю результатов и совещание в Люблине. Не веря в реальность королевского проекта, сенаторы добились принятия иного плана действий, преследовавшего достижение более реальных, как им казалось, целей. Отказываясь от планов завоевания России, они рассчитывали, угрожая войной, добиться у русского правительства территориальных уступок. Если русское правительство, — заявил Л. Сапега на июльских переговорах 1584 г., — хочет мира, оно должно прислать в Речь Посполитую своих «великих послов» для заключения нового мирного договора между государствами. Договор будет заключен, если русское правительство признает права Речи Посполитой на Северскую землю и Смоленск. Сапега соглашался заключить перемирие лишь до приезда послов[374], этим русской стороне давалось понять, что в случае отказа подписать мир ее ожидает война.
Принятие таких решений вовсе не означало, что король и стоявшие за ним круги готовы и дальше покорно одобрять действия иных политических группировок. Просто обсуждение планов войны на востоке перешло в узкий круг немногих, близко связанных с королем политиков, обсуждавших свои дела в тайне от «сословий»[375]. Чисто военная сторона дела их не беспокоила. В сообщениях русских дипломатов от 1585–1586 гг. неоднократно встречаем сообщения, что планы С. Батория поддерживают те шляхтичи, «у которых имений нет, и то их промысл и кормля, что наймуются на службу»[376]. Положение этих слоев шляхты, пытавшихся на королевской службе добытъ себе средства пропитания, с окончанием московской войны (1582 г.) снова ухудшилось[377]. Возобновление войны с Россией под руководством любимого вождя открывало для них хороший выход из создавшегося положения и неудивительно, что они были готовы поддержать все шаги короля в данном направлении. Это означало, что король может быстро получить в свое распоряжение значительные военные силы, которые в любой ситуации будут повиноваться его приказам при наличии достаточных средств для их содержания хотя бы на начальном этапе военных действий. Таких средств, однако, у короля не было и в условиях Речи Посполитой представить их могла только шляхта, «ухвалив» соответствующие налоги на сейме. Уверенности, что шляхта займет позицию, благоприятную военным планам, между тем у короля и его окружения также не было.
В этих условиях возник замысел получить необходимые средства от римской курии. Решение об этом сложилось, по-видимому, после окончания совещания в Люблине в августе 1584 г., когда С. Баторий обратился к папскому легату Антонио Поссевино с просьбой вести от его имени переговоры с Римом и итальянскими государствами о предоставлении субсидий для завоевания России. Завоевание России, — разъясняли папскому представителю король и Я. Замойский, — не только позволит предотвратить захват этой страны турками, но и откроет ее для пропаганды католицизма и даст возможность С. Баторию, объединив под своей властью всю восточную Европу, нанести решающий удар Османской империи[378]. Эти заявления как свидетельство беспокойства и заботы короля Стефана о судьбах «христианского мира» неоднократно разбирались и комментировались в буржуазной литературе[379], хотя ясно, что для получения денег необходимо было прибегать к аргументам такого рода, даже если бы их авторы вовсе не верили в успех «крестового похода» против турок.
Гораздо меньше акцентировалась другая сторона вопроса: субсидии нужны были С. Баторию для того, чтобы вести войну, не считаясь с решениями сейма. В ответ на недоуменный вопрос А. Поссевино, разве имеет право польский король вести войну без согласия государства, он весьма ясно заявил: «Это правда, если война ведется на средства поляков, но не иначе». Позднее король снова заверил легата, что поляки не смогут ему противодействовать, если война будет вестись не на их счет[380]. Подобные разъяснения могли удовлетворить папского представителя, но близкие к королю политики (прежде всего Я. Замойский), несомненно, знали, что 4-я статья «Генриховских артикулов» — главных государственных законов Речи Посполитой — ясно определяла как обязательство со стороны короля: «О войне или о посполитом рушении мы не должны ничего начинать без позволения всех сословий на сейме»[381]. Такие замыслы объединенной вокруг С. Батория группы политиков позволяют рассматривать ее как исторического предшественника «дворцовой партии» Сигизмунда III, которой в 1609 г. удалось вовлечь Речь Посполитую в войну с Россией, даже не обсуждая этого вопроса на сейме.
Вместе с тем появление такого плана ясно свидетельствует о том, что у короля и его окружения было мало надежд добиться своих целей легальным путем при поддержке «сословий». Действительность скоро подтвердила основательность этих опасений. Хотя в королевской инструкции на предсеймовые сеймики осени 1584 г. лишь констатировалась выгодность сложившейся ситуации для Речи Посполитой и не делалось никаких определенных указаний относительно направления ее будущей политики[382], вопрос о том, следует или нет вести войну с Россией, занял в постановлениях сеймиков центральное место.
При всей отрывочности материалов можно констатировать, что планы С. Батория получили определенную поддержку на землях юго-запада Короны, где шляхта давно была сторонницей активной восточной политики. Однако эта поддержка была весьма далека от того, чего желали в королевском окружении. Так, сеймики Белзского и Подольского воеводств, одобрив планы войны с Россией, вместе с тем рекомендовали вести войну «без привлечения и угнетения подданных наших», т. е. фактически отказались вотировать поборы[383]. Таким образом, даже в Белзе, где старостой был сам соавтор военных планов Я. Замойский, королевской партии не удалось добиться своего. На других землях было еще хуже. Так, в проекте постановлений Краковского воеводства послам прямо рекомендовалось «не скоро приступать к этой войне, с которой должны прийти новые тяготы»[384]. Такой же была позиция мазовецких сеймиков[385].
Наконец, совершенно враждебным было отношение к военным планам Великого княжества. На этих землях, разоренных долгой войной и только что переживших тяжелый неурожай[386], намерения короля вызвали настоящую панику. «И земля о том необышно тужит, только война будет», — сообщал побывавший на Литве осенью 1584 г. русский гонец Прокофий Толстой[387]. Неудивительно, что сеймик Великого княжества в Волковыске резко отклонил королевские планы[388]. Сообщения русских дипломатов, что на сейме 1585 г. особенно резко против предложений С. Батория выступали «Волынцы»[389], позволяют предполагать, что и у украинских феодалов инициатива двора не нашла поддержки.
В широких кругах шляхты уроки войны с Россией, как мы увидим далее, оценивались совсем иначе, чем в королевском окружении. Неуспеху агитации двора способствовала также политика русского правительства, которое не только заявило сразу по вступлении Федора на престол о своем намерении подтвердить мирный договор, но и распорядилось 31 мая 1584 г. по случаю его венчания на царство освободить без выкупа всех находившихся в России польско-литовских пленных[390]. Сыграли, возможно, свою роль и опасения перед возможным покушением короля на свободу элекции, что как-то связывалось в сознании шляхты с его военными замыслами[391]. Шляхта скорее отдавала предпочтение плану действий, предложенному сенаторами. «Мир с Московским, если о нем просить будет, принять, сначала что-либо на нем выторговав», — указывалось в решениях сеймика Полоцкого воеводства[392].
Неуспех королевской программы у шляхты немедленно сказался на переговорах С. Батория в Риме. Сами по себе планы Батория, конечно, не вызывали возражений Ватикана, но затея вести войну с Россией, игнорируя позицию «сословий», не без оснований представлялась курии сомнительной. Поэтому, получив сведения о решениях сеймиков, курия постаралась отмежеваться от короля Стефана.
В феврале 1585 г. А. Поссевино получил приказ покинуть польский двор и отправиться преподавать в иезуитскую коллегию в Вармии[393].
Однако неудачи не остановили С. Батория. С открытием сейма в феврале 1585 г. «королевская» партия пошла буквально напролом, стремясь подчинить своей воле сенат и посольскую избу. В королевской «пропозиции», зачитанной на открытии сейма Я. Замойским, вопрос о войне с Россией был поставлен совершенно открыто.
Пустив в ход уже известные аргументы о необходимости «спасти» Россию от турок, коронный канцлер одновременно пытался убедить шляхту, что завоевание России не потребует от нее больших усилий[394]. В подтверждение правильности своих слов Я. Замойский ссылался на показания знатного русского перебежчика М. Роловина, утверждавшего, что в России «для розни и построенья служити и битися никто не хочет» и если король выступит, хотя бы с небольшим войском, то «где… ни придет, тут все ево будет, нигде против его руки поднять некому». Более того, часть дворян, недовольных теперешним правлением, может перейти на сторону короля[395]. Во время «вотованья» Я. Замойский в большой речи снова повторял и развивал эти аргументы[396]. Наконец, на заключительном этапе работы сейма 25 февраля люблинский каштелян выступил перед посольской избой, снова призывая от имени Короля дать средства на московский поход[397].
На этот раз инициатива короля встретила поддержку сенаторов, которые во время «вотования» уклонялись от рекомендаций по вопросам восточной политики[398]. Изменение их позиции было связано с тем, что задуманный сенаторами план при попытках его осуществления натолкнулся также на серьезные трудности. Правда, к 20 февраля 1585 г. в Варшаву прибыли для переговоров о мире русские «великие послы» Ф. М. Троекуров и М. А. Безнин, но принудить их к условиям мира, выработанным в Варшаве, сенаторы не смогли. Предлагая заключить с Речью Посполитой «вечный мир» и даже союз против турок и татар, послы, однако, решительно отклонили требования территориальных уступок[399]. Представляется, что в этих условиях сенаторы были не прочь инсценировать демонстрацию готовности сейма к войне, что могло бы заставить послов пойти на уступки.
Однако попытки воздействовать на посольскую избу оказались безрезультатными. В ответ на апелляцию к сообщениям М. Головина, шляхтичи, как сообщали русские послы, припомнили относящиеся к 1580 г. высказывания другого знатного русского эмигранта Д. Бельского: «Людей во Пскове нет и наряд вывезен и здадут тебе Псков тотчас», а в результате королевской армии после долгой и тяжелой осады пришлось отступить от города, не добившись успеха[400]. Так и теперь придется нести расходы, а результаты представляются весьма сомнительными «хоти-деи король землю свою опустошит, воеватца з государем московским станет, а тово еще не ведомо, доступи ли городов или потеряет свои»[401]. Таким образом, королевские планы завоевания России представлялись шляхетским послам явно нереальными. Неудивительно, что посольская изба решительно отклонила план войны[402]. На приеме у короля 26 февраля послы рекомендовали требовать уступки Северской земли, но если бы русские — «и этого не уступили, мир [все же] заключить, и для непокоя причины не давать»[403]. На той же аудиенции королю были изложены причины, побудившие послов принять данное решение: отсутствие прочного мира с соседями, неурожай на Литве, разорение «людей рыцерских», которым необходимо время, чтобы оправиться, и, следовательно, отсутствие средств на войну[404].
Такая позиция посольской избы не давала возможностей ни королю, ни сенату осуществить свои планы. В итоге русскими послами и польско-литовским правительством было заключено двухлетнее перемирие между государствами, повторявшее условия мирного договора 1582 г. Выбор такого срока, как отмечалось уже составителем одного из «дневников» сейма, объяснялся тем, что король рассчитывал добиться согласия на войну с Россией у следующего сейма[405].
В условиях, когда оказывалось невозможным ни идти войной на Россию, ни принудить русское правительство к выгодному для Речи Посполитой миру, на первый план в польско-литовской восточной политике выдвинулся еще один вариант решения восточноевропейских проблем. Речь шла о том, чтобы путем переговоров склонить верхушку русского дворянства к соединению с Речью Посполитой в одном государственном организме. Сообщения о том, что среди русских вельмож есть сторонники польского короля, стали приходить в Варшаву уже в первые месяцы после смерти Ивана IV[406]. Хотя эти сообщения первоначально, по-видимому, не вызвали к себе большого доверия[407], их все же оказалось достаточно, чтобы предпринять попытку зондирования позиции русской стороны в этом отношении. Проект соответствующего заявления стал подготавливаться еще в начале осени 1584 г.[408], а само заявление было оглашено от имени сената Я. Замойским перед русскими «великими» послами в феврале 1585 г.[409] Канцлер предложил, если царь Федор умрет без наследников, объединить обе державы в единый политический организм по образцу уже существующей унии между Польшей и Великим княжеством Литовским. Для создания подобного государства существуют такие естественные предпосылки, как Соседство, общность языка и происхождение от братьев Леха и Руса, а также единство веры — православный обряд распространен в Речи Посполитой, где отправляется свободно и беспрепятственно. Уния с Речью Посполитой защитила бы Россию от угрозы нашествия турок и татар и позволила бы соединенным державам нанести решительный удар мусульманам. Конкретные условия унии в заявлении коронного канцлера не излагались, думается, прежде всего потому, что в Варшаве не ждали от этого шага немедленных практических результатов. Здесь не сомневались, что русские послы, как это и произошло в действительности, откажутся обсуждать предложенный проект. Как отметил составитель «дневника» сейма, такой шаг был важен на будущее, чтобы русские вспомнили о сделанном им предложении, если царь умрет бездетным[410].
Новый, более серьезный шаг в этом направлении был предпринят в декабре 1585 г., когда король и сенат отправили с особой миссией в Москву каштеляна минского М. Гарабурду[411]. Поводом к отправке посольства явились распространявшиеся по Европе (не имевшие объективных оснований) слухи о тайном соглашении царя с Габсбургами, по которому один из братьев императора Рудольфа II должен был унаследовать русский престол после смерти Федора Ивановича[412]. Эти слухи вызвали серьезное беспокойство польско-литовских политиков, опасавшихся окружения Речи Посполитой с двух сторон владениями Австрийского дома[413]. Поскольку в Варшаве располагали сведениями, что переговоры с Габсбургами вела лишь часть боярской думы, «не ставя в известность других», то М. Гарабурда должен был информировать о переговорах «всю московскую раду» и тем способствовать провалу русско-австрийского соглашения[414]. Но этим цели его миссии не ограничивались. Слухи о переговорах вызвали у сенаторов надежды, что если русские ищут себе иноземного правителя, то, может быть, удастся добиться, чтобы они признали своим будущим государем польского короля[415]. В своей грамоте боярской думе, порицая поиски «дружбы с чюжими и от вас далекими народы», сенаторы выражали пожелание, чтобы Россия и Речь Посполитая «в вечную и нераздельную приязнь и единство сошли и случилися», повторяя аргументы в пользу такого соединения, содержавшиеся в изложенном выше заявлении Я. Замойского[416].
Конкретные условия соглашения, предложенные М. Гарабурдой в Москве, заключались в следующем: Речь Посполитая выражала готовность заключить «вечный мир», не требуя территориальных уступок, но при условии, что русская сторона даст письменное обязательство в случае смерти бездетного царя Федора возвести на русский трон С. Батория[417]. В то же время «станы» Речи Посполитой сохраняли за собой свободу действий в случае, если бы Баторий скончался раньше Федора Ивановича[418]. Тем самым становится ясным один из главных пунктов польско-литовского проекта «унии»: речь шла о создании такого двуединого организма, в котором лишь господствующий класс Речи Посполитой обладал правом решать вопрос о выборе будущего монарха, в то время как русское дворянство таким правом бы не располагало.
Переговоры, которые вел М. Гарабурда в Москве (в апреле 1586 г.), начались с требования посла дать ему возможность вести переговоры с боярской думой и митрополитом, но это требование было отклонено[419]. Лишь накануне отъезда Гарабурда был допущен на заседание боярской думы, однако не для дискуссии по возможным условиям мира, а для манифестации перед иностранным дипломатом[420] единства действий русской правящей верхушки. Из предложений сената Речи Посполитой лишь одно получило одобрение русского правительства: царь и боярская дума еще раз подтвердили свое желание заключить «вечный мир» с Речью Посполитой, но без уступок и обязательств с русской стороны. Что касается проекта династической унии, то его боярская дума вообще отказалась обсуждать[421]. Единственным, хотя и сомнительным по своей ценности, официальным результатом миссии М. Гарабурды было письменное заявление бояр, что все сведения о переговорах с Австрией являются чьим-то злостным вымыслом[422], а также обещание прислать в Речь Посполитую послов для дальнейших переговоров.
Иначе выглядела закулисная сторона переговоров[423]. Так, хотя посол не был допущен на заседания боярской думы, а переговоры с ним вели люди, несомненно, подобранные фактическим правителем при неспособном царе — его шурином Борисом Годуновым[424], посол сумел разослать членам боярской думы копии грамоты сенаторов. В результате князья Ф. И. Мстиславский, И. П. Шуйский, а также «иные бояре» потребовали объяснений по поводу тайных переговоров с Габсбургами у Б. Годунова и его ближайшего сподвижника — думного дьяка А. Щелкалова, стоявшего во главе Посольского приказа. В боярской думе начался «мятеж» (
Сообщения М. Гарабурды становятся понятнее при их сопоставлении с тем, что нам известно, по русским источникам, о внутреннем положении в стране. Уже в 1585 г. в русских правящих верхах сложились две боровшиеся за власть группировки, во главе которых стояли с одной стороны — Б. Годунов, с другой — князья Шуйские. Хотя группировка Годунова обладала большей долей власти (в ее ведении были, в частности, сношения с иностранными государствами), группировка Шуйских также имела сильные позиции в правительстве, опираясь, кроме того, на поддержку ряда церковных иерархов и верхушки московского посада. Несмотря на столь неоднородный характер поддерживающих ее сил, группировка эта в своем руководстве отражала стремления крупной боярской знати, оттесненной от власти при Иване IV, а теперь стремившейся восстановить прежнее положение[425]. Отчет М. Гарабурды вносит в эту картину новый штрих — готовность боярской группировки, чтобы отстранить Б. Годунова от власти, пойти на контакты с польско-литовским правительством. Об этих контактах, завязавшихся, по-видимому, в конце 1585 — начале 1586 г., сохранились упоминания и в других источниках[426]. Уже в марте 1586 г. А. Поссевино сообщал в Рим: «великий князь глуп и не имеет разума, а многие бояре не могут терпеть правления одного из родственников этого князя и нескольких других вельмож и потому просят, чтобы король как можно скорее вступил со своим войском в Московию»[427]. Утверждение, что бояре добивались военной интервенции С. Батория, является, возможно, вымыслом А. Поссевино (или его информаторов), но все же представляется бесспорным, что часть русского боярства обещала правительству Речи Посполитой способствовать «унии» между государствами, чтобы обеспечить себе успех в борьбе за власть[428]. Появление у польско-литовских планов «унии» влиятельной поддержки внутри России открывало перед восточной политикой Речи Посполитой новые перспективы. Неудивительно, что итоги миссии М. Гарабурды были восприняты с восторгом находившимися в Гродне (постоянной резиденции С. Батория в 1585–1586 гг.) коронными политиками. «Очень много этим посольством пана Минского сделано, — сообщал А. Опалиньскому коронный подканцлер, — Пан Бог, право, подает [нам] в руки то, чего предки самыми большими и сильными стараниями добиться не смогли»[429]. Здесь с нетерпением ждали обещанного русского посольства, рассчитывая на соглашение с устранившими Б. Годунова боярскими правителями. Эти расчеты, однако, не оправдались. Шуйским не удалось свергнуть Бориса или ослабить позиций его группировки в правительстве. На переговоры с польско-литовскими сенаторами в июне 1586 г. были направлены лица, связанные с правителем, — боярин Ф. М. Троекуров и дворянин Ф. А. Писемский, а врученные им инструкции даже не предусматривали возможности обсуждения каких-либо проектов «унии»[430].
Между тем на переговорах в Гродне в августе 1586 г. сенаторы, основываясь на сообщениях М. Гарабурды, снова выступили с предложением о заключении «унии» между Россией и Речью Посполитой после смерти царя Федора[431], так чтобы, как разъясняли сенаторы, «над всеми этими народами правил один государь, а каждый народ имел бы всякие свои права и обычаи». Такое соединение только усилило бы международные позиции обоих государств, а русские, кроме того, «легче могли бы дойти до свобод и вольностей». Последнее замечание явно адресовалось представителям боярской оппозиции, которых ожидали увидеть в составе русского посольства. Вместе с тем эта формулировка позволяет выявить еще один важный момент задуманного в Варшаве плана: именно обещание «свобод и вольностей» должно было привлечь к польско-литовскому проекту русское дворянство. Наряду с этим были пущены в ход угрозы. Заключение «унии» выдвигалось теперь как одно из условий жесткой альтернативы: либо уступка спорных территорий (в случае отказа — война по истечении срока перемирия), либо заключение после смерти Федора договора о «реальной» унии между государствами.
Доводы польско-литовской стороны не оказали никакого воздействия на русских послов, отказавшихся обсуждать польско-литовский проект. Решение всех спорных вопросов было отложено до пограничного съезда боярской думы и сената Речи Посполитой, который должен был состояться в июне 1587 г. При этом русские послы упорно возражали против включения вопроса о «соединении» в повестку дня съезда и согласились на это лишь после угрозы немедленного «отпуска» и полного разрыва отношений[432] между Россией и Речью Посполитой. Хотя в итоге вопрос о «соединении» в повестке дня съезда остался, русские послы не замедлили разъяснить Л. Санеге, что под словом «соединение» они понимают отнюдь не слияние двух государств в единый организм, а лишь военно-политический союз между ними[433]. И все эти длительные и ожесточенные споры шли лишь вокруг возможного перечня обсуждаемых вопросов, в котором никак не предопределялись результаты будущей дискуссии[434].
В этих условиях собравшимся в Гродне сенаторам стало ясно, что нет оснований ждать обнадеживающих результатов от съезда, если дипломатические демарши не будут подкреплены иными формами давления. «Каждый из нас легко мог увидать, что эти переговоры иначе нам не дадутся, как, если бы одной рукой к нужным условиям их приводить, а другой рукой — докучать им железом, а иначе слабая надежда [на успех]», — писал 6 сентября подканцлер коронный коронному маршалку А. Опалиньскому[435]. Не случайно, срок перемирия между Россией и Речью Посполитой истекал вскоре после начала работы намеченного съезда. К этому времени на границе должна была стать серьезная военная сила, присутствие которой заставило бы русских пойти на уступки. Средства для снаряжения такой армии должен был дать сейм. Такой поворот в настроениях сенаторов совпал по времени с новой активизацией «королевской» партии. Хорошо известно, что уже осенью 1585 г., получив известия об избрании нового папы — Сикста V, С. Баторий возобновил переговоры с курией о предоставлении ему субсидий на московскую войну. В апреле 1586 г. для личных переговоров с папой в Италию выехал племянник короля Андрей Баторий[436]. При этом и С. Баторий и действовавший в тесном контакте с ним А. Поссевино широко использовали сведения о контактах короля с боярской оппозицией, чтобы склонить курию на сторону королевских планов[437]. Возможно, благодаря этому обстоятельству королевская дипломатия на сей раз добилась определенного успеха. Правда, Сикст V заявил, что он желал бы выступить как посредник в урегулировании отношений между Россией и Речью Посполитой, но обещал выплачивать С. Баторию субсидии в случае неудачи посредничества. Более того, не дожидаясь реакции русского двора на свои предложения, папа уже в ноябре 1586 г. отправил в Польшу свой первый взнос — 25 тыс. дукатов[438]. Однако субсидии были предоставлены далеко не в том объеме, как просил С. Баторий (800 тыс. дукатов в год в течение 3 лет), и их было, безусловно, недостаточно для ведения большой войны. В этих условиях для короля оказывалось весьма выгодным присоединиться к разработанному сенаторами плану действий, поскольку его осуществление так или иначе давало королю средства для набора армии. Средства же у шляхты было легче извлечь, когда речь шла не о войне, а лишь об угрозе войны[439].
В результате в королевской инструкции на предсеймовые сеймики, разосланной в октябре 1586 г., именно этот план был предложен на рассмотрение шляхты. В инструкции говорилось, что на намеченном польско-литовском съезде нечего ждать уступок от русских, «если не будут видеть какой-либо грозы и что ваши милости взялись серьезно и со всеми силами за это дело». В противном случае посылка сенаторов на съезд принесла бы только вред государству: они стали бы посмешищем для русских политиков, которые бы еще более укрепились в своем отрицательном отношении к польским предложениям.
В инструкции, однако, был добавлен еще один важный довод в пользу предложенного плана, который позволяет раскрыть дополнительные мотивы действий его создателей. Автор инструкции обращал внимание шляхты на то, что и в России есть люди, «которые имеют немалую надежду, чтобы могли сами когда-нибудь прийти к этому» (к унии с Речью Посполитой. —
В декабре 1586 г. начали собираться предсеймовые сеймики. Хронисты единодушно сообщают, что настроение собиравшейся на сеймики шляхты было благоприятным для королевских планов и, выражаясь словами М. Бельского, «едва ли не все рыцарство к тому склонялось, чтобы короля на эту войну отправить и хорошо снарядить»[441]. Вслед за хронистами это повторяют и исследователи[442]. Однако можно думать, что хронисты обрисовывали положение в «розовых красках». Так, в письмах магнатов того времени встречается ряд сведений о проходивших летом 1586 г. совещаниях оппозиционных С. Баторию польских политиков (где ставился вопрос о низложении короля с трона), о направленных против него памфлетах, распространявшихся перед сеймом среди шляхты[443]. Очевидно, что полного единства в польском господствующем классе не было. Сложным было и положение в Великом княжестве. Коронный подканцлер, который лето 1586 г. провел в Гродне, сообщал, что Литва горит желанием воевать[444]. Однако русские дипломаты, также находившиеся в Гродне в августе 1586 г., передавали в своем отчете иные отзывы шляхтичей: следует помириться с Россией, так как «воеватца… не за что, только лише-деи воеватца королю для своей чести», и что «те-деи поветы, которые от государевы украины, грошей ему не поступятца и на войну думати не почнут»[445]. В письмах М. Радзивилла Сиротки также можно обнаружить целый ряд язвительных выпадов по адресу королевских планов и весьма пессимистические оценки возможных результатов, которые война принесет Великому княжеству[446].
В этих сложных условиях на исход работы сеймиков и на решения сейма могли решающим образом повлиять события, происходившие в это время в России. Осенью 1586 г. борьба политических группировок в России снова обострилась. Шуйские, стараясь лишить правителя опоры в царской семье, пытались организовать коллективное «челобитье» митрополита, бояр и «купецких людей» о разводе царя Федора со своей женой[447]. Годунов же обвинил своих противников в тайных контактах с польским королем. Отправленные в Литву летом 1586 г. послы пытались собрать сведения, нет ли у Шуйских каких-либо сношений с М. Головиным[448]. Зимой 1586/87 г. в пограничные города Великого княжества Литовского пришли известия, что Годунов обвинил перед думой «младшего Шуйского» в тайных контактах с литовскими сенаторами, для чего тот якобы выезжал на рубеж под видом охоты[449]. Наконец, австрийский посол Н. Варкоч, посетивший Москву в конце 80-х годов, записал в своем отчете, что назначенные Иваном IV правители «стали тайно сноситься с Польшей и хотели присоединить к ней (
Как бы то ни было, осенью 1586 г. оппозиция была разгромлена. Тем самым пропадала (пусть даже проблематичная) возможность сотрудничества с внутренними силами в России и задуманный сенаторами план становился полностью нереальным. Однако сообщения об этих событиях еще не стали известными шляхте, когда 13 декабря 1586 г. в разгар приготовлений к созыву сейма и будущей военной кампании С. Баторий неожиданно скончался; сеймики разошлись, не приняв никаких решений[452]. Ситуация изменилась, а это требовало от обеих сторон поисков новых конкретных путей, которые вели бы к осуществлению их целей.
Формирование русской внешнеполитической программы во время третьего «бескоролевья» (1587 г.)
Первоначальный план действий сложился у русского правительства быстро. Уже в январе 1587 г. в Литву выехали русские посланники Е. Ржевский и 3. Свиязев с предложением польско-литовским феодалам быть «под… царскою рукою с государством Московским сопча заодин»[453]. В грамотах сенату и «рыцарству» обеих частей Речи Посполитой[454] говорилось, что царь, желая всякого добра «как своему государству, так и вашим землям», предлагает обоим государствам объединиться под его «царскою рукой» и «против всех недругов стояти обще заодин». Если польско-литовские феодалы относятся к этому предложению положительно, то им следует присылать в Москву «великих» послов, «умыслив накрепко со всею землею как которым делом были пригож». В соответствии с предложенной процедурой посланникам не было дано указаний о возможных условиях унии: все вопросы должны были решаться на переговорах царя с «великими» послами Речи Посполитой[455]. Одновременно послам было дано поручение, которое позволяло представить русский внешнеполитический замысел конкретнее. Послам следовало проинформировать литовцев, что если поляки «одни кого себе за государя оберут», то царь согласен на то, чтобы его выбрали только на литовский трон. Одновременно послы должны были заверить литовцев, что царь в этом случае не только сохранит в неприкосновенности права и вольности дворянства Великого княжества, но и позаботится о том, чтобы «начальное государство Киевское» и другие земли, которые поляки «приворотили к польской земле насильством», были снова присоединены к Литве[456]. В ответ на возможные сомнения в реальности таких предложений, послам предписывалось разъяснять, что ведь «государство Литовское, коли было за великими князьями Литовскими опроче Коруны польские, ино и тогды против Польши стояло, а ныне коли будут такие два государства вместе, ино кто может против их стояти»[457]. Предпочтительность для Великого княжества соединения с Россией, а не с Польшей дополнительно аргументировалась тем, что «поляки верою с крестьяны на рознь, а вы, паны-рада и вся земля литовская крестьяне с нашею землею вера одна и обычай один»[458].
Таким образом, на первом этапе третьего «бескоролевья» русская политическая линия была прямым продолжением тех проектов начала 70-х годов XVI в., которые предусматривали разрыв Люблинской унии, создание русско-литовского объединения и восстановление Великого княжества в его первоначальных границах. Правда, с самого начала русское правительство проявило в своем подходе известную гибкость. Так, если бы предложение разорвать унию с Польшей встретилось с отрицательной реакцией литовских политиков, посланники должны были придать своему предложению о сепаратной элекции другой смысл, утверждая, что это просто лучший способ привести «бескоролевье» к нужному литовским феодалам результату: если царь станет великим князем литовским, «тогды и у неволи быти Коруне Польской с Великим княжеством Литовским»[459]. Однако, очевидно, какой вариант переустройства Восточной Европы был для русских политиков более желательным. Не менее ясно это видно из перечня магнатов, которым были адресованы грамоты царя и бояр[460]: все высшие сенаторы Великого княжества, украинские магнаты — К. Острожский и Я. Збаражский — и лишь два представителя Короны в узком смысле слова (архиепископ гнезненский и подканцлер коронный).
Не случайно также посланники должны были уговаривать литовцев присылать в Москву своих послов — «наперед польских панов», заверяя их, что после своего избрания царь будет «Великое княжество Литовское и любить больше, и оберегать больше Коруны польские, потому что и земля со государя нашего заодно вместе и вера одна и обычай крестьянской»[461].
Мотивы, склонявшие русское правительство к проведению такого курса, были по существу теми же, которые определяли аналогичные шаги Ивана IV. Возможно, что к этому добавились дополнительно опасения перед экспансионистскими акциями польских феодалов и их вождя — Я. Замойского[462]. Неясно, однако, что убеждало Б. Годунова и А. Щелкалова в реальности их плана разрыва Люблинской унии. Неясно также, чем руководствовалось русское правительство, когда в условиях роста экспансионистских тенденций польско-литовских феодалов и ослабления международного престижа России после Ливонской войны настаивало на том, чтобы переговоры об условиях унии происходили непременно в Москве, хотя этого не требовал действовавший в гораздо более благоприятной ситуации Иван IV.
На чем бы, однако, эти планы ни основывались, действительность, как увидим далее, скоро заставила внести в них серьезные поправки. Правда, русских посланников встретил в Великом княжестве теплый прием. В различных городах «шляхта многие и мещане и чернь» выражали свое желание видеть на опустевшем троне царя Федора[463]. Одновременно посланникам неофициально сообщали, что виленский воевода К. Радзивилл «да с ним подканцлер Лев Сапега да подскарбей Федор Скумин о крестьянстве радеют и хотят тово, чтоб у них пановал государь ваш»[464]. Позднее от имени этих магнатов посланников тайно посетил виленский купец Лука Мамонич, подававший различные советы как действовать, чтобы добиться избрания царя[465]. Наконец, в апреле Ф. Скумин дал в честь посланников в своем доме официальный прием, на котором присутствовал целый ряд литовских сенаторов, заверявших, что они будут поддерживать кандидатуру царя на элекции[466]. Весной 1587 г. стали завязываться и контакты между русским правительством и украинской магнатерией. 15 марта послов посетил католический епископ Киева Я. Воронецкий, заверивший их, что его родственник, князь Януш Збаражский готов способствовать выбору царя[467]. Положительно отнесся к русской инициативе и князь Константин Острожский, к которому было отправлено особое «посольство»[468]. Его «человек» Василий доставил в Москву «речи» своего господина с рекомендациями, как следует действовать[469]. Настроение населения на украинских землях, по мнению посланников, было благоприятным для царя[470]. Из Короны также приходили сообщения, что среди польской шляхты есть сторонники русского кандидата[471]. Однако, хотя русская инициатива встретила благоприятный отклик в разных слоях польско-литовского общества, выполнение задуманного плана натолкнулось на трудности.
Прежде всего ни литовские шляхтичи, ни посланцы литовских магнатов ни разу не поставили вопрос о разрыве польско-литовской унии, а когда посланники по собственной инициативе затронули эту тему, реакция оказалась отрицательной[472]. В итоге, 27 марта посланники были вынуждены сообщить в Москву, что «литовским людей от польских отстать никак не мочно», так как «сцепилися меж себя племянством, и имения у литовских панов в Польше, а у польских в Литве». Кроме того, «в Литве умножилося лятцкие веры (т. е. католической религии. —
В начале мая посланников, находившихся еще в Литве, известили о намерении царя отправить на элекционный сейм в Варшаву «великое посольство»[475]. Еще раньше, в конце апреля, польско-литовским посланникам П. Черниковскому и Б. Огинскому, приехавшим в Москву для переговоров о продлении перемирия, был вручен перечень «прибытков», которые принесет Речи Посполитой выбор царя, — первый набросок проекта русско-польско-литовской унии[476]. Этот набросок лег в основу развернутого текста русских предложений[477], врученного «великим послам» — С. В. Годунову, Ф. М. Троекурову, В. Я. Щелкалову и Д. П. Петелину, которые в июне 1587 г. выехали в Варшаву для официального выдвижения кандидатуры Федора Ивановича на элекционном сейме. При составлении текста предложений были использованы как информации, собранные русскими посланниками, так и советы литовского посланника Б. Огинского, с которым неофициально консультировались по ряду вопросов[478].
Весь комплекс русских предложений можно условно разделить на пункты, определяющие: а) взаимоотношения между царем как представителем королевской власти и сословиями внутри Речи Посполитой; б) взаимоотношения между двумя государственными организмами в рамках будущего политического объединения; в) основные направления внешней политики этого объединения.
Переходя к рассмотрению первой группы вопросов, следует сразу же констатировать, что русское правительство молчаливо отказалось от притязаний на установление в Речи Посполитой наследственной власти Рюриковичей и признания их особых прав патроната над православной церковью в Короне и Великом княжестве. Федор Иванович соглашался стать польским королем на тех же условиях, что и С. Баторий, и заранее заверял будущих подданных, что он их «справ и водностей не нарушит, ещо к тому и прибавливати хочет»[479] и «людем всяким тех государств вера вольно будет держать по своей вере, хто в которой вере живет…»[480]. С предложениями Ивана IV данную часть русского проекта сближало лишь условие, что, когда царь «по времени» поедет в Речь Посполитую, то он имеет право «ехать с своими людьми Московского государства с своим двором»[481], а также требование, чтобы подданные (от сенаторов до «мещан») принесли присягу «хитрости никоторые не учинити и о лихе о всяком о нас… ни о чем ни с кем не ссылатися и государства нашего под нами не подыскивати никоторыми делы»[482]. Стоит отметить, что текст присяги — это стандартное, обычное для русских документов обязательство лояльности и не содержит характерных для исходивших от Ивана IV бумаг упоминаний о «мятежах», которые не удастся урегулировать мирным путем. Поскольку Б. Годунов и А. Щелкалов не выступали с программой перестройки системы власти в Речи Посполитой, у них и не было оснований ожидать возникновения серьезных конфликтов. Что же касается стремления окружить монарха близкими ему людьми, то, помимо сложившихся навыков русской жизни, на такое решение вопроса несомненно влияла неспособность Федора к самостоятельному управлению делами.
Новым элементом русской внешнеполитической программы была готовность русского правительства не только полностью сохранить существующее устройство Речи Посполитой, но и внести в него изменения, которые сделали бы его еще более благоприятным для польско-литовских феодалов. Так, в условия будущей унии было включено обязательство царя «не вступатися» «ни в какие доходы и скарбы» Речи Посполитой[483]. Не совсем ясная формулировка посольских инструкций разъясняется текстом первоначального наброска, где читаем: «каких доходов ни будет, которые приходили на короля, всяких прибытков, в то ни во что государь вступатися не хочет, а обещает то все паном радным и рыцарству всему да ещо к тому и своею казною… хочет наддавати»[484]. Таким образом, речь шла об использовании на нужды Речи Посполитой тех доходов, которые ранее шли на содержание королевской семьи. Соответствующие средства царь обязывался черпать из своей русской казны[485]. Одновременно русское правительство обещало выплатить долги прежних монархов «желнырем» в размере до 100 тыс. «угорских золотых»[486]. Несомненно, содержание этих предложений было подсказано литовскими политиками (советы Мамонича)[487], а также жалобами литовской шляхты на прежних монархов, которые государство «истощили» (в особенности на С. Батория, который «воевался, а нас всех истощил и для войны рыцарские люди многие именья свой закладывали, а что кому за наем посулено, и тому никому платеж не бывал»[488]). Однако внимание русского правительства к этим жалобам ясно говорит о его стремлении обеспечить себе на выборах поддержку шляхты, в особенности тех ее слоев, которые были связаны с военной службой и по окончании Ливонской войны столкнулись с серьезными материальными затруднениями. Не случайно, в царских грамотах, направленных с «великими послами» сенаторам, указанные выше предложения отсутствовали, вместе с тем они были специально включены в грамоты, адресованные шляхте[489].
В выборе такой ориентации сказывался прежде всего учет итогов политической борьбы 70-х годов XVI в., которые ясно показывали, что не магнаты, а шляхта является решающей политической силой в Речи Посполитой. Вместе с тем был принят во внимание и политический опыт 1584–1586 гг., когда страдавшие от хозяйственных разорений слои мелкой шляхты оказались опорой группировки, выступавшей за возобновление войны с Россией. Выдвигая разобранные выше предложения, русское правительство стремилось оторвать эти слои от Я. Замойского и политиков его круга и сделать их опорой своего политического влияния в Речи Посполитой.
Аналогичные тенденции можно, как увидим далее, проследить и в комплексе тех норм, которые должны были определять сферу внутренних отношений между Россией и Речью Посполитой. При разработке данной группы вопросов русские политики исходили из того, что и после заключения унии оба государства будут представлять собой особые организмы, внутренняя жизнь которых не связана друг с другом. Все нововведения, которые в этой сфере готово было предложить русское правительство, ограничивались мерами по известному облегчению контактов между жителями обоих государств. Первоначальный набросок условий унии предусматривал, что купцам из Речи Посполитой будет предоставлено право свободного проезда по всей русской территории и через нее в восточные страны[490]. В окончательном тексте проекта это установление было дополнено взаимным обязательством польско-литовской стороны предоставить русским купцам свободный проезд по всей территории Речи Посполитой[491]. Конечно, такие меры облегчали экономическое общение между государствами, по они не сопровождались какими-либо предложениями по изменению системы сбора пошлин или установлению единой монеты, что показывает осторожный подход, стремление пока удовлетворяться в основном фиксацией существующего положения. Одновременно русские проекты унии предусматривали, что подданные[492] одного из государств, которые имеют родственников в другом, могут свободно «приятелю до приятеля ездить и с ними ся видать и свататься». Однако, проявляя готовность к облегчению контактов, русское правительство и в этом вопросе занимало осторожную позицию, очерчивая круг возможных поездок описанной выше житейской ситуацией и стремясь поставить такие поездки под контроль государственных органов России и Речи Посполитой[493].
Лишь в одном важном вопросе оно изменило свою осторожную позицию. Предписывая послам категорически отвергать притязания польско-литовских феодалов на какую-либо часть русской территории[494], русское правительство взяло на себя обязательство, если «польские и литовские люди, и мозырове (т. е. мазуры. —
В данной связи важнее, однако, отметить другие стороны этого предложения, рассмотрение которых помогает лучше понять тактику русского правительства в предвыборной борьбе и отчасти его дальнейшие политические планы. Прежде всего обещанные пожалования должны были достаться не всему господствующему классу Речи Посполитой, и тем более не его верхушке — магнатерии, а низшим, малоимущим слоям. В этом нельзя не видеть еще одно подтверждение того, что на выборах русское правительство определенно ориентировалось на завоевание поддержки шляхты. С другой стороны, речь шла не об открытии границы и занятии земель польско-литовской шляхтой, так сказать, явочным порядком, а о планомерной акции, которая должна была проводиться русскими властями. Понимаемая таким образом раздача земель из уступки польско-литовской шляхте превращалась по существу в инструмент русского политического влияния в Речи Посполитой, в средство укрепления власти монарха в будущем[497].
Аналогичным образом русское правительство подходило и к вопросу о «возмещении» тем феодальным родам, которые потеряли свои земли на Смоленщине и в Северской земле в период русско-литовских войн конца XV — начала XVI в. Этот вопрос неоднократно ставился во время польско-русских переговоров при С. Батории, и в Москве ожидали, что он может быть снова поднят на элекции. В этом случае русские представители должны были категорически отклонить предложение о возвращении старых «вотчин» в общем порядке, но вместе с тем заверить, что после избрания царя отдельные лица могут обращаться к нему со своими просьбами, «и государю нашему… в своем государстве в Московском которого пана или воеводу или дворянина пожаловать будет вольно, как ему, государю, бог известит»[498]. Естественно, что и в этом случае царь, ничем формально не ограниченный в своих действиях, мог осуществлять такие пожалования в соответствии со своими интересами, предоставляя земли лишь тем, кто держался бы приемлемой для него политической линии. Такой курс, направленный на привлечение шляхты на сторону русского кандидата и ее одновременное подчинение русскому политическому влиянию, был дальнейшим развитием решений, первоначально наметившихся в условиях унии, переданных еще Иваном IV К. Граевскому.
Указанные меры во внешнеполитическом замысле русских политиков занимали все же второстепенное место. Главное, что должно было привлечь польско-литовскую шляхту на сторону русского кандидата, это была развитая уже в перечне «прибытков» (апрель 1587 г.) концепция военно-политического союза между Россией и Речью Посполитой. Если при решении других вопросов русские политики последовательно придерживались того, что уния между Россией и Речью Посполитой будет личной, то при трактовке вопросов внешней политики они вышли за рамки такого представления. Врученные послам проекты договоров предусматривали, что одновременно со вступлением царя Федора на польский трон между Россией и Речью Посполитой будет заключен вечный союз со взаимными обязательствами обеих сторон помогать союзнику «людьми своими» и «оберегать» его территорию «ото всяких наших и от их недругов»[499]. Тем самым заранее исключалась ситуация, когда одна из стран могла бы вести войны, в которых другая страна не участвовала[500], и устанавливалась практически единая внешняя политика для всего образующегося политического организма. Направленность этого союза оставалась традиционной: как и при Иване IV, речь шла о совместных действиях против держав, посягающих на Прибалтику (в конкретной ситуации середины 80-х годов XVI в. это были не Габсбурги, а Швеция), с одной стороны, и против Турции и Крымского ханства — с другой[501].
Проект 1587 г. предусматривал, что войну за Ливонию с Данией и Швецией Россия возьмет на себя (как указывалось в тексте, царь даст Речи Посполитой «и рать свою и наряд») и «доступя» земли, занятые шведами и датчанами, передаст их Речи Посполитой, оставя себе только город Нарву[502]. Аналогичным образом основную тяжесть войны с Османской империей и Крымским ханством в рамках будущей антитурецкой коалиции должна была взять на себя Россия. Так, царь обещал на свои средства построить крепости на Донце, Дону и Днепре для защиты владений обоих государств от татарских набегов[503]. Одновременно он должен был «на Крым наступити своими людми с прибыльными государствы татарскими и своею казною»[504]. С началом на Балканах войны против Османской империи царь также обязывался посылать войско против турок «своим накладом»[505]. Если Крымское ханство должно было стать особым вассальным государством под совместным протекторатом России и Речи Посполитой, то относительно возможных завоеваний на Балканах определенно подчеркивалось, что все завоеванные земли будут «приворочены к Польше и к Литовской земле»[506]. Таким образом, и при осуществлении восточной политики основная тяжесть борьбы должна была пасть на Россию, а главные достижения — достаться Речи Посполитой.
Выдвигая такие неравноправные, выгодные прежде всего польско-литовской стороне условия союза, русское правительство, несомненно, учитывало политический опыт русско-польских контактов 1584–1586 гг. Наступившее в эти годы усиление экспансионистских тенденций в восточной политике Речи Посполитой ясно показывало, что польско-литовские феодалы могут пойти лишь на такой военно-политический союз с Россией, который принес бы им существенные выгоды, ни в чем не ущемляя их интересов. Такое решение определялось прежде всего логикой предвыборной борьбы, когда в ходе ее приходилось доказывать преимущество своего кандидата над другими, также обещавшими Речи Посполитой разного рода приобретения и выгоды. Это была лишь одна сторона дела. Внимательное рассмотрение посольских инструкций показывает, что, принимая на себя всю тяжесть затрат по укреплению международных позиций Речи Посполитой на Балтийском и Черных морях, русское правительство рассчитывало в обмен за это получить ряд преимуществ иного порядка.
Установление единой внешней политики для всей восточноевропейской федерации делало особенно насущным вопрос, из какого центра будет осуществляться руководство этой политикой. Русские политики старались не акцентировать на этом внимание, но, как видно из текстов наказа, у них были на этот счет вполне определенные представления. Б. Годунов и А. Щелкалов исходили из того, что царь постоянно будет жить «на своем прежнем государстве на Московском», а в Речь Посполитую приезжать на «недолгое время»[507]. В этих условиях царь явно не мог бы осуществлять повседневного управления Короной и Литвой и поэтому всякие дела, касавшиеся их внутренней жизни, должны были решать паны — рада «по прежнему обычаю»[508]. Рада могла осуществлять и прием иностранных дипломатов, которые придут с «невеликими делами». Что же касается важных дипломатических миссий, то они должны были отсылаться для переговоров с самим царем в Москву. При этом указывалось, что для обеспечения интересов Речи Посполитой «у государя в то гремя» должно находиться «человека по два, по пану радному да писарю»[509], но ясно, что в такой ситуации все важные вопросы, касающиеся внешней политики обоих государств, должны были решаться при определяющем участии русских политиков.
Кроме того, русское правительство рассчитывало провести свою линию в вопросах, связанных с процедурой вступления Федора Ивановича на польский трон и официальным оформлением положения России и Речи Посполитой в рамках федерации. Речь шла о проблемах, поставленных еще в период первого «бескоролевья», но не нашедших тогда приемлемого для обеих сторон решения. Одна из сложностей заключалась в том, что окончательно стать польским королем Федор Иванович мог только после обряда коронации, который по традиции совершал в Кракове в кафедральном соборе глава польской католической церкви архиепископ Гнезненский. Невозможность осуществить этот акт без участия представителей католического епископата привела к тому, что, хотя это и не было зафиксировано в каких-либо правовых нормах, фактически на польский трон мог вступить только правитель, исповедующий католическую веру. Поэтому уже на русско-литовских переговорах начала 70-х годов XVI в. перед Иваном IV был поставлен вопрос о перемене вероисповедания, если он хочет стать польским королем.
Вторая сложность вставала при попытках составления титулатуры будущего правителя Восточной Европы. По прочной средневековой традиции титул государя должен был состоять из наименований всех территорий, на которые распространялась его власть, и порядок расположения этих наименований соответствовал месту и значению тех или иных территорий в рамках единого целого. При этом сама техническая сторона не позволяла ставить вопрос о соблюдении формального равноправия, что было возможно при создании иных знаков эмблематики (гербов, печатей). В результате, казалось бы, чисто формальное дело с составлением титулатуры вело к бескомпромиссной постановке вопроса о том, какое из двух государств — Речь Посполитая или Россия — будет признано первым (а следовательно, и главным) членом федерации. Этот вопрос для русско-польских отношений также был к 1587 г. уже традиционным, но, несмотря на это, не потерял своей актуальности. Уже литовские собеседники Е. Ржевского и 3. Свиязева (Л. Мамонич, Ф. Скумин) доставили их в известность, что при обсуждении московской кандидатуры на элекции вопросы о проведении коронации, смене веры и титулатуре окажутся в центре дискуссии[510].
В решении этих вопросов русское правительство следовало линии, намеченной в условиях, переданных Иваном IV К. Граевскому. Чтобы ослабить возможную оппозицию со стороны католической шляхты Короны, правительство Б. Годунова, как ранее Иван IV, готово было обещать, если вопрос о выборе Федора будет решен положительно, созвать после его вступления на трон «собор людей мудрых… как греческих, так и иных». На этом «соборе» в зависимости от итогов дискуссии царь примет ту веру, какую найдет лучшей[511]. Вместе с тем сама коронация Федора на польский трон должна была быть осуществлена митрополитом московским в Успенском соборе Кремля, куда католические епископы и светские сановники Речи Посполитой доставили бы королевскую корону из Кракова[512]. В случае возражений польско-литовской стороны послы могли пойти на уступки, но эти уступки носили второстепенный характер[513], поскольку и в измененном варианте коронация должна была быть проведена московским митрополитом на русской территории. Свою жесткую позицию в этом вопросе русские политики мотивировали тем, что для царя совершенно невозможно «оставя такое свое великое государство Российское царство и опустив свое царское достояние ехати в Коруну Польскую и в Великое княжество Литовское коруноватись» и разъясняли: «Коруноватися государю нашему коруною на великие государства к своему Московскому государству»[514]. По вопросу о титулатуре будущего монарха послам также предписывали настаивать, чтобы титул «государя, царя и великого князя Владимирского и Московского» предшествовал титулу польского короля и литовской: великого князя[515]. В подтверждение своей точки зрения они должны были подробно аргументировать и особую древность царского рода, и особое достоинство восходящего к византийской традиции царского титула, основываясь на материале «Сказания о великих князьях Владимирских»[516], текст которого был подвергнут новой обработке[517].
Приведенные выше высказывания не оставляют сомнений, что в обмен за отказ от пользования польско-литовским «скарбом», земельные раздачи шляхте и будущие усилия по укреплению международного положения Речи Посполитой русское правительство стремилось добиться не только перехода в его руки фактического руководства внешней политикой восточноевропейской федерации, но и четкого формального признания первенствующего места Российского государства в политической структуре Восточной Европы (что, в частности, находило свое отражение и в процедуре коронации, и в титулатуре монарха).
Сопоставление данного проекта с предшествующими планами Ивана IV показывает, что к 1587 г. сложившаяся в 70-х годах внешнеполитическая концепция подверглась всестороннему пересмотру для определения более реальных, более соответствующих существующим условиям политических целей, а также путей и средств их достижения. При этом были отвергнуты характерные для политики Ивана IV прямолинейные методы и развиты дальше те элементы более долговременной стратегии и маневрирования, которые наметились в его программе в период «второго» бескоролевья. Следует отметить, что этот пересмотр коснулся именно концепции унии. При решении других политических проблем Б. Годунов и А. Щелкалов действовали таким же образом, как и Иван IV в начале 70-х годов. Это и понятно, так как Изменился характер отношений между Россией и Речью Посполитой, широко возрос объем знаний русских политиков о внутренних противоречиях в Речи Посполитой и внешнеполитических установках польско-литовских феодалов, в то время как общая расстановка сил в Центральной и Юго-Восточной Европе с начала 70-х годов принципиально не изменилась.
Преемственность с внешнеполитической линией Ивана IV проявлялась также в том, что русское правительство было готово заключить «вечный мир» и союз с Речью Посполитой[518], даже если бы выбор царя Федора но каким-либо причинам оказался невозможным (лишь бы Речь Посполитая гарантировала, что выбранный король будет соблюдать заключенный договор[519]). Даже при заключении 9-летнего перемирия послы должны были добиваться, чтобы в тексте соглашения фиксировалось обязательство сторон действовать «против всех недругов заодин». «А будет так не напишут, — разъяснялось в наказе, — оно бы хоти именно так написати: стояти на крымского сопча заодин»[520]. Последние замечания ясно показывают, против кого прежде всего должен был быть направлен этот союз. Хотя в конце 70-х — начале 80-х годов XVI в. набеги татар на Россию не достигали прежней интенсивности, усиление влияния Османской империи на Северном Кавказе и захват турецкими войсками в конце 70-х — начале 80-х годов Азербайджана открывали перспективу возобновления турецкой экспансии в Поволжье в новой, еще более опасной для Русского государства ситуации, чем в начале 70-х годов. Неудивительно, что проблема ослабления позиций Турции и Крыма в Восточной Европе продолжала оставаться весьма актуальной и в русской внешней политике 80-х годов[521]. Не менее важным для выгодного России решения балтийского вопроса было добиться согласованных с Речью Посполитой действий в Прибалтике. Врученные послам инструкции, касающиеся содержания союзного договора, указывают несколько возможных вариантов раздела шведских владений в Прибалтике между Россией и Речью Посполитой[522]. Разумеется, в этом разделе посольских инструкций не упоминалось о каких-либо обязательствах русской стороны отвоевать для Речи Посполитой те или иные земли, принадлежащие Турции или Швеции. Таким образом, даже если бы избрание Федора оказалось невозможным, русское правительство было намерено искать военно-политического союза с Речью Посполитой для согласованного решения балтийской и черноморской проблем, хотя и на иных условиях, чем в случае заключения унии.
Выбор такого политического курса определил и отношение в Москве к претендентам на польскую корону, соперничавшим с царем на третьей элекции: австрийскому эрцгерцогу Максимилиану, брату императора Рудольфа II, и шведскому принцу Сигизмунду Вазе, сыну Юхана III.
К началу 80-х годов XVI в. планы создания антитурецкой коалиции с участием России, империи Габсбургов и Речи Посполитой стали для русской внешней политики уже своеобразной традицией, которой Б. Годунов и А. Щелкалов намерены были следовать и в новой ситуации[523]. Репутация Габсбургов как главных противников турок в Европе (далеко не всегда соответствовавшая реальным фактам) порождала в Москве расчеты на осуществление с их помощью своих планов борьбы с Османской империей и Крымским ханством. Отсюда — линия на то, чтобы, если выбор царя Федора окажется невозможным, содействовать избранию Максимилиана[524]. Послы должны были «вмещати… накрепко паном — радам и всему рыцерству, чтоб обрали себе цесарева брата» и согласовывать свою деятельность с австрийскими послами[525]. В этом отношении правительство Б. Годунова также шло по стопам Ивана IV.
Отношение к другому кандидату — шведскому — определялось прежде всего тем, что его выбор полностью перечеркивал все планы согласованной политики России и Речи Посполитой в Прибалтике, а намечавшаяся после смерти Юхана III личная уния между Швецией и Речью Посполитой исключала возможность соответствовавшего интересам России решения балтийского вопроса. Немалое значение имело и то, что на выборах шведский принц выступал как кандидат тех сил, которые добивались сохранения дружественных отношений между Речью Посполитой и Турцией. В артикулах, рассылавшихся по стране его сторонниками (к апрелю 1587 г. они попали и в Москву), прямо указывалось, что выбор шведского принца «турскому не в досаду будет»[526]. Избрание шведского кандидата, таким образом, грозило русскому правительству неудачей всех его внешнеполитических планов. Неудивительно поэтому, что русские политики приложили максимум усилий, чтобы провалить эту кандидатуру. В январе 1587 г., получив сведения о том, что шведский королевич может оказаться в числе кандидатов на польский трон, Б. Годунов и А. Щелкалов поручили Е. Ржевскому и 3. Свиязеву заявить, что в случае выбора шведского принца на Речь Посполитую падет вся вина за возможные последствия[527]. Весной 1587 г. русское правительство еще более усилило давление. Ф. М. Троекуров и А. Щелкалов заявили польско-литовским посланникам, что, если будет избран шведский принц, «тогды на первой час которым было из Асторохани и из-за Волги нагайским людей и казанским итти на Крым… и тех в тот же час поворотят на Литовскую землю»[528]. Таким образом, выступая против шведского кандидата, русские политики прибегли к тем же мерам воздействия, что и Иван IV, возражая против кандидатуры Генриха Анжуйского. Аналогия с действиями Ивана IV в 1573 г. будет еще более полной, если учесть, что, как и в период первого «бескоролевья», угрожая войной, они были далеки от того, чтобы привести эту угрозу в исполнение. Великим послам были даны полномочия добиваться мира и союза с Речью Посполитой даже в том случае, если элекция закончится выбором Сигизмунда Вазы[529].
Таковы были в основных чертах планы политического переустройства Восточной Европы, разработанные русскими политиками во второй половине 80-х годов XVI в. При их разработке Б. Годунов и А. Щелкалов опирались на донесения русских дипломатов из Речи Посполитой, оценивавших положение в стране, как весьма благоприятное для победы русского кандидата. В какой мере, однако, их оценки соответствовали реальной ситуации? Что побуждало польско-литовских феодалов на этом этапе развития поддерживать кандидатуру царя? В какой мере их планы унии совпадали с русской программой? Рассмотрению этих вопросов и посвящена следующая глава.
«Промосковский» лагерь на элекции 1587 г. и его политическая программа
Обзор настроений различных групп господствующего класса Речи Посполитой весной — летом 1587 г. следует начать с той, о взглядах которой нам известно больше всего, — с политических руководителей Великого княжества.
Первой реакцией литовских политиков на смерть С. Батория была попытка урегулировать отношения с Россией, поскольку стало ясно, что с наступлением третьего «бескоролевья» назначенный на июнь 1587 г. пограничный съезд не может состояться в установленное время. На конвокационный съезд в феврале 1587 г. представители Великого княжества привезли проект грамоты царю с сообщением о происшедших событиях и с просьбой перенести срок съезда на более позднее время[530]. Одновременно глава литовской делегации Я. Глебович предложил собравшимся под Варшавой коронным сенаторам и послам в соответствии с достигнутой ранее договоренностью выделить из своей среды трех представителей, которые могут быть на этот съезд посланы[531]. По первому вопросу было достигнуто соглашение, и в конце февраля в Москву было отправлено посольство с просьбой «абы тот зъезд на ишпии далши час преложон был»[532]. Одновременно сейм дал разрешение литовским сенаторам принять и отправить московских посланцев 3. Свиязева и Е. Ржевского, однако выделить делегатов на съезд с русскими боярами представители Короны отказались[533]. Принятое решение вызвало явное недовольство собравшихся в Новогрудке литовских сенаторов, которые писали: «Действительно надо нам жалеть, что Ваши милости, отнесясь легкомысленно к столь важному и опасному для Речи Посполитой делу, на сторону его отложили и забросили»[534].
Хлопоты литовских политиков вокруг организации съезда отчасти, конечно, объяснялись надеждами, что таким образом им удастся защитить территорию Великого княжества от возможного нападения с русской стороны[535]. Однако этим по исчерпывались те мотивы, которые побуждали их настаивать на немедленных переговорах. Раскрыть эти моменты позволяет письмо лидского старосты Яна Абрамовича, написанное вскоре после окончания конвокационного сейма. Я. Абрамович советовал своему корреспонденту — виленскому воеводе К. Радзивиллу — выбрать представителей из числа одних литовцев и послать их вести переговоры о «вечном мире» с Россией, «не боясь нарушения унии, так как поляки о нас не думают». Более того, он рекомендовал провести такой съезд еще до окончания элекции, так как «новому государю паны поляки ни чем иным так не послужат, как войной с Москвой и литовской гибелью». «Наши» могут согласиться на это, «забыв о вечном мире, который всего нужнее Литве», и так доброе дело «обратится в ничто к нашей вечной гибели и позору»[536]. В сопоставлении с приведенными выше фактами данные высказывания позволяют установить, что в начале 1587 г. в восточной политике Великого княжества произошел резкий поворот. В борьбе ориентаций, среди руководящей группы литовских политиков возобладали взгляды противников внешнеполитической линии С. Батория, подобных М. Радзивиллу Сиротке. В связи с этим была взята ориентация на заключение длительного мира с Россией. Конкретные рекомендации Я. Абрамовича, правда, не были приняты, но его предложение сепаратными действиями навязать Речи Посполитой нужную Великому княжеству внешнеполитическую линию, несомненно, звучало в унисон с настроениями других магнатов, которые, как увидим далее, действовали именно в этом духе на элекционном сейме. Думается, что эта смена курса была вызвана приходом в Литву известий о разгроме Б. Годуновым летом — осенью 1586 г. политической оппозиции. В этих условиях виды на успех сильно уменьшились, а поход на восток приобретал характер обыкновенной войны между государствами, от которой можно было ждать тяжелых последствий для Великого княжества.
С приездом 3. Свиязева и Е. Ржевского перед литовскими политиками встала еще одна проблема — как следует относиться к выдвижению кандидатуры царя на польский трои.
Об их первой реакции мы узнаем из уже цитировавшегося выше послания литовской рады, отправленного в Корону на следующий день после официального приема русских посланников. Посылая коронным политикам копии царских грамот и проект ответа с предложением царю прислать своих послов на элекцию, литовские сенаторы предупреждали, что если их коллеги захотели бы русских «посланцев либо долго здесь держать, либо как попало отправить», то им ничего но оставалось бы, как сделать вывод, что коронные политики «умышленно и по нерасположению к нам этого неприятеля хотят всадить к нам на шею» и уже без согласования с поляками улаживать свои отношения с Россией. Одновременно они выражали надежду, что политики Короны, так же как и они, желают Речи Посполитой «вечного успокоения» и «оказию эту, которая сама, сверх всех надежд к нам приходит, как попало, мимо себя пустить» не захотят[537]. Из этих рассуждений ясно выступает опасение, что коронные сенаторы проводят политику, не соответствующую интересам Великого княжества, и могут препятствовать переговорам с Россией. Эти опасения должны были несколько утихнуть с получением в конце апреля 1587 г. писем от коронных сенаторов с полным одобрением предложенного ответа[538], но заинтересованность литовских политиков в продолжении дипломатических контактов и приезде русских послов на элекционный сейм из приведенных текстов следует с полной очевидностью. Отчасти это было связано с расчетами, что на переговорах с послами удастся добиться тех целей, которые литовские сенаторы преследовали, добиваясь созыва съезда[539].
Однако ряд высказываний в корреспонденции литовских магнатов заставляет вкладывать иной смысл в понятие «оказии», которая «сама идет в руки». Здесь прежде всего следует остановиться на письмах М. Радзивилла Сиротки его двоюродному брату К. Радзивиллу, воеводе Виленскому. Уже в первом из них М. Радзивилл писал об избрании царя: «Если смотреть не только на настоящее, но и в будущее (как мы говорили с тобой в Коиданове), то что лучшего могло бы быть для этих государств. Правда, по слухам, — продолжал он далее, — царь не способен к управлению, но с этим можно и примириться, если удастся решить вопрос, кто будет опекуном, и литовцы не поссорятся на этой почве с поляками, которые хотят всем управлять[540]. В другом письме он просил К. Радзивилла рекомендовать московским послам, чтобы в «условиях», которые представители царя предложат на элекции, было точно указано, какую помощь Россия сможет оказать Речи Посполитой в случае войны с Турцией. Внесение такого условия, по его мнению, могло бы способствовать успеху русского кандидата на выборах[541]. В следующем письме встречается упоминание — о каком-то соглашении между магнатами, чтобы на выборах, если не пройдет царь, отдать предпочтение австрийцу, а если не пройдет тот, — шведу[542]. А Я. Кишка в апреле 1587 г. предлагал московских послов отправить с «большой признательностью», добиваться от них, чтобы царь «не позволил интригам чужеземцев свести себя с правильного пути и для себя, а не для кого другого склонял и приготавливал людские души». Я. Кишка подавал также советы насчет условий, которые русские послы должны привезти на элекцию[543]. Следует отметить и сделанные, правда
К этим свидетельствам следует присоединить и письмо неизвестного по имени литовского сенатора, который отвергал возможность выбора Пяста, указывая, что это не принесет стране тех выгод, которые может дать избрание царя. Любопытно, что, стараясь получить возможно более точную информацию об обещаниях царя, неизвестный автор поставил перед своими корреспондентами вопрос: если поляки (или часть их) не захотят вместе с литовцами выбрать царя и предпочтут другого кандидата, согласится ли последний в этих условиях принять «разорванное государство» и даст ли компенсацию тем обитателям Великого княжества, которые бы «после этого разрыва потеряли из-за него свои имения», расположенные в Короне[546]. Постановка этого вопроса ясно говорит о том, что в кругу литовских политиков (возможно, под воздействием заявлений 3. Свиязева и Е. Ржевского) обсуждалась возможность сепаратного «вынесения» царя на литовский великокняжеский стол.
Приведенные высказывания интересны не столько как свидетельство позиции отдельных магнатов, которые за время третьего «бескоролевья» неоднократно меняли свою ориентацию, сколько как показатель того, что на этот раз по крайней мере часть литовской магнатерии готова была серьезно обсуждать вопрос об унии с Россией. С приближением элокции число приверженцев царя в рядах литовской магнатерии, по-видимому, уменьшилось[547], однако, когда в конце элекционного сейма его сторонники письменно протестовали против выбора других кандидатов, этот «протест» скрепили своими подписями два первых сенатора Литвы — виленский воевода К. Радзивилл и Троцкий воевода Я. Глебович, а также подканцлер Л. Сапега, маршалок Дмитрий Скумин и Лукаш Сапега[548].
Причины такой позиции части литовских политиков понятны. Хотя их в известной мере беспокоила неспособность Федора к правлению, однако уже поэтому они не боялись, что он сможет, подобно Ивану IV, ввести в стране «тиранское правление». Вместе с тем ослабление России в результате Ливонской войны вызывало у них надежды, что им удастся добиться заключения унии на условиях, продиктованных польско-литовской стороной. В то же время виды на завоевание России после подавления их возможного союзника — боярской оппозиции — представлялись весьма сомнительными.
От рассмотрения позиции правящей элиты Великого княжества перейдем к анализу эволюции взглядов широких слоев шляхты. Первые отзывы о настроениях литовской шляхты относятся к зиме 1587 г. В это время в Вильне уже шли толки о «Московском», который, «если бы он не был так глуп, как о нем говорят… скоро имел бы неплохую партию»[549]. Последующие отзывы относятся к весне 1587 г., когда шляхта уже узнала, что царь Федор выставляет свою кандидатуру на польский трон. В апреле 1587 г. М. Радзивилл Сиротка, оценивая реакцию шляхты на русские предложения, писал, что «нашим это очень пришлось по вкусу». Видя те выгоды, которые это принесет Речи Посполитой, они готовы Стать на сторону русского кандидата и ожидают, что и в Польше многие последуют их примеру[550]. Аналогичную оценку ситуации дал несколько позднее епископ виленский Ю. Радзивилл. Когда стали известны, — писал он, — «мягкие и заманчивые» предложения царя, то «кажется все единодушно склонились к нему, как бы по думая более о других»[551]. Сам епископ, фанатичный католик и приверженец Габсбургов, прилагал большие усилия к тому, чтобы изменить это настроение, но с горечью вынужден был признать, сообщая нунцию о съезде сенаторов и шляхты Великого княжества, состоявшемся в Волковыске перед элекцией, что «многие дворяне очень упорствуют в своем желании» выбрать царя на польский трон[552]. Наконец, уже в период элекции, 1 августа 1587 г., «все литовские дворяне», съехавшиеся на выборы под Варшаву, подписали обязательство «не желать другого короля, кроме Московита под страхом потери имущества, чести и жизни»[553]. При обсуждении кандидатур литовская шляхта действовала на элекционном поле как единая группа, от имени которой выступал в поддержку кандидатуры царя избранный ею маршалок[554].
Таким образом, с наступлением третьего «бескоролевья» традиционные для литовской шляхты симпатии к русскому кандидату вспыхнули с повой силой. В условиях, когда за кандидатуру царя высказались и подавляющая часть шляхты, и ряд ведущих представителей магнатерии, лагерь его сторонников стал ведущей политической силой в Великом княжестве. Иной характер имел ход событий и расстановка политических сил в Короне.
Польские сенаторы, конечно, также придавали значение сохранению мира с соседями в период «бескоролевья» и поэтому охотно согласились на предложения литовской рады выслать представителя в Москву для продления перемирия. Но и русские дела, и русский кандидат стояли у них явно на втором плане. Так, когда весной 1587 г. Л. Сапега переслал подканцлеру коронному В. Барановскому адресованную ему грамоту царя, тот ответил, что за отсутствием при нем «русского дьяка» он грамоты прочитать не мог, а если бы даже и прочитал, то не нашел бы нужным на нее ответить[555]. Некоторые польские политики, однако, и в это время проявили интерес к русским предложениям.
Наиболее благоприятное впечатление русская инициатива произвела на главу католической церкви в Польше, гнезненского архиепископа Станислава Карнковского. Этот прелат еще в 1585 г., когда С. Баторий серьезно заболел, нашел нужным пригласить к себе русского посла, ехавшего в Австрию, и выразить надежду, что в случае наступления «бескоролевья» царь Федор может вступить на русский трон[556]. Узнав о русских предложениях, примас заявил, что он готов поддержать русского кандидата, если тот станет католиком, и через нунция просил папу предоставить ему полномочия для принятия царя в лоно католической церкви. Помимо честолюбивых надежд на роль «апостола Востока», примасом, по его собственным словам, руководили расчеты на то, что кандидатура царя может стать популярной среди шляхты[557]. В тот момент это были только расчеты — в адресованных К. Радзивиллу письмах польских сенаторов встречаем ясные указания, что весной 1587 г. русские предложения обсуждались в Короне лишь в узком кругу ведущих политиков, а шляхта еще не имела своего мнения по этому вопросу[558].
Положение изменилось с возвращением из Москвы в мае 1587 г. польско-литовского посольства. Перемены эти были связаны с деятельностью представителя Короны в составе посольства — люблинского подстолия П. Черниковского. После переговоров с русскими политиками он стал убежденным сторонником московского кандидата[559]. 12 мая, перед отъездом из Москвы, он направил письмо люблинскому старосте, в котором энергично опровергал «фальшивые» слухи о неспособности царя к управлению государством и доказывал, что царь обладает всеми качествами большого государя, которые соединяются в нем с добротой натуры, в чем послы Речи Посполитой могли сами убедиться, видя его подданных, оживающих после «тирании» покойного правителя[560]. По-видимому, он же стал распространять среди населения Короны переданный послам текст обещаний русского правительства[561], что привело к существенным переменам в отношении господствующего класса Короны к русской кандидатуре. Некоторые сенаторы поспешили уведомить литовских политиков о своем положительном отношении к выбору царя[562].
Еще более значительным оказалось влияние этих текстов на коронную шляхту. Хотя в нашем распоряжении нет цифровых данных, к началу элекции большая группировка шляхты перешла в лагерь сторонников царя, о чем свидетельствуют обозначившиеся летом 1587 г. перемены в тактике действий отдельных политических группировок[563]. Рост популярности кандидатуры царя среди шляхты нашел свое отражение и в действиях примаса, который выслал навстречу ехавшим на элекцию русским послам своего «человека» Якуба Кленовского с сообщением, что он «коруны ни на кого положити не хочет опричь государя, царя и великого князя»[564]. Он также публично восхвалял перед собравшейся под Варшавой шляхтой достоинства русского кандидата[565].
О составе этого лагеря позволяют судить подписи на сохранившихся экземплярах «Протестации» сторонников царя против выборов Максимилиана и Сигизмунда, а также те данные о голосовании на выборах, которые приводятся в двух различных «Дневниках» элекционного сейма. Наиболее слабыми были позиции «промосковской» партии в юго-западных воеводствах Короны. Воеводства Русское, Белзское и Подольское были представлены лишь каштеляном львовским Яном Сененским[566] и львовским хорунжим Яном Гербуртом[567]. Кроме них, лишь небольшая группа подолян во главе со старостой скальским Станиславом Ланцкоронским после долгих колебаний выступила за избрание царя[568]. На территории Великой Польши сторонниками царя была, по-видимому, небольшая группа шляхты, главным образом из Калишского воеводства, к ней принадлежали, в частности, калишский подстолий Фалейбовский и автор одного из «Дневников» сейма писарь гродский конинский Яп Любоньский[569]. Наряду с великополянами можно выделить также не очень большую, но активную группу малополян, среди которых главную роль играли краковянин Адриан Марцинковский, земский судья люблинский Петр Козловский, а также такие известные шляхетские политики-протестанты, как Миколай Казимирский[570] и Адам Горайский[571] (их подписи мы встречаем на всех известных экземплярах «Протестации»). Больше всего приверженцев этой группе удалось собрать на Любельщине[572].
Основную массу сторонников царя составляла на элекции шляхта северо-восточных воеводств Короны, прежде всего Мазовии. Так, незадолго перед началом выборов на дороге в Варшаву примаса встретила толпа мазовецких шляхтичей, просивших его способствовать избранию царя. В день начала работ сейма у места заседаний сенаторов также собралось около 2 тысяч Мазуров, многие из которых пришли на элекцию пешими, требуя чтобы «Московский нашим паном был»[573]. В этом нельзя не видеть непосредственного воздействия на неимущую «загродовую шляхту» Мазовип царских обещаний раздавать обедневшим «мазурам» земли. На одном из экземпляров «Протестации»[574] также обнаруживается большая группа подписей шляхтичей из Мазовецкого и Плоцкого воеводств. Таким образом, часть мазовецкой шляхты сохранила расположение к кандидатуре царя даже на заключительном этапе элекции, когда было ясно, что он не намерен переходить в католическую веру. В этой группе главными лицами были, по-видимому, подкоморий плоцкий Михал Францкевич с Радзимина и Анджей Чехановский с Чеханова, подписавшие в числе первых несколько текстов «Протестации». Вероятно, под влиянием шляхты склонился к кандидатуре царя и один из мазовецких сенаторов каштелян черский Станислав Радзиминский[575]. Еще более прочные позиции кандидатура царя имела в куявских воеводствах. На отмеченном выше экземпляре «Протестации» имеется значительное число подписей шляхтичей из Брест-Куявского воеводства. На элекции они выступали сплоченной группой, через своего представителя единодушно отдавшей свои голоса за «Московского»[576]. Куявскую шляхту возглавлял староста крушвицкий Адам Былиньский. Наконец, за избрание царя выступала и часть феодалов Восточной Украины. Его кандидатуру поддерживал крупнейший восточноукраинский магнат воевода брацлавский — князь Януш Збаражский[577], а заметка в «Диариуше», что шляхта из Киевского воеводства через своего представителя единодушно отдала свои голоса за царя[578], показывает, что за ним пошла достаточно заметная часть шляхты этого района.
Сопоставляя эти данные с размежеванием политических группировок в Короне в период второго «бескоролевья», следует сделать вывод о весьма значительных изменениях, происшедших в отношении различных групп шляхты к московской кандидатуре. Лишь феодалы юго-восточных областей (Киевское воеводство) сохранили свою прежнюю ориентацию. Что касается главной силы, выдвигавшей кандидатуру царя в период второй элекции, малопольской шляхты юго-западных воеводств Короны, то теперь она либо вовсе отсутствовала в «промосковском» лагере (Русское, Белзское воеводства), либо представляла явное меньшинство господствующего класса своих районов (Малая Польша, Подолье). Главными центрами «промосковского» лагеря стали к концу 80-х годов районы, господствующий класс которых в начале 70-х годов еще не проявил особой активности в поддержке русской кандидатуры. Происшедшие сдвиги оказались устойчивыми, наметившееся в 1587 г. распределение сил может быть отмечено и в последующие годы.
Характерно, что и в 1587 г. движение в поддержку кандидатуры царя носило характер самостоятельной акции шляхты. То обстоятельство, что вместе со шляхтой действовало и несколько сенаторов, занимавших в рядах коронной магнатерии и в системе должностной иерархии второстепенное положение (это не относится лишь к Янушу Збаражскому), а часть сторонников царя поддерживала контакты с примасом, не может этого вывода изменить. Тем самым нужно внести и определенные поправки в возобладавшее в историографии представление, что политическая борьба на элекции 1587 г. носила характер соперничества исключительно между группами знатных родов.
Программа выступавшей самостоятельно группировки коронной шляхты, как представляется, нашла свое отражение в распространявшемся на элекционном сейме документе под названием «Conditiae Moskiewskie»[579] (Московские условия). Судя по названию, следовало бы полагать, что перед нами — текст обещаний, распространявшихся на элекции русскими послами, подобно тому, как это делали австрийские или шведские послы. Действительно, в тексте этого документа имеется целый ряд пунктов, которые можно обнаружить в тексте «прибытков», переданном в апреле 1587 г. П. Черниковскому, либо в тексте условий, которые русские «великие послы» должны были огласить на элекции в августе 1587 г. Это — обязательство вести войны с неприятелями Речи Посполитой, строить замки на ее южной границе и содержать двор на собственные средства, предоставить польско-литовским купцам свободу торговли со странами Востока и «освободить остаток Инфлянт от… персон».
Однако уже здесь обращают на себя внимание конкретные определения размера обязательств, которые отсутствуют в русских документах[580]. Это заставляет подозревать, что мы имеем дело не с официальным документом русской стороны, а с какой-то его переработкой. О направленности переработки говорит следующее сопоставление. Если и в первичной версии русских условий, и в окончательной указывалось, что царь будет помогать Речи Посполитой «людьми своими»[581], то в «Кондициях», наоборот, отмечается, что царь обязуется вести войну «на свои средства, из Москвы привезенные». Если припомнить приведенные выше высказывания М. Радзивилла Сиротки, что Речи Посполитой нужны от России не войска, а деньги, то станет ясно, что русское предложение обработано здесь в духе, нужном польской стороне. Еще более существенно, что пункты, заимствованные из русских предложений, пополнены в «Кондициях» рядом условий, которым нет никаких аналогий в русских официальных материалах. Речь идет, в частности, об обязательствах царя «подорванное правя поправить» и «добра Речи Посполитой на свои средства освободить как в панстве Литовском, так и в Короне». Нетрудно видеть, что здесь имеются в виду общее упорядочение и унификация законодательства и выкуп на средства из царской казны заложенных магнатам земель королевского домена не только в Польше, где результаты аналогичных реформ, проведенных при Сигизмунде II, были в значительной мере утрачены при С. Батории[582], но и в Литве, где акт Люблинской унии прямо запрещал проведение подобных мер.
Осуществление таких реформ было на протяжении всего XVI в. главным требованием польской шляхты, боровшейся с магнатерией за власть в государстве. Включение подобных условий в «Кондиции» ясно показывает, что их составление было делом рук шляхетских политиков, а сам документ представлял политическую платформу интересующего нас течения на выборах. В нем ряд приемлемых для шляхты условий, почерпнутых из русских предложений, соединен с перечнем тех обязательств, которые шляхта со своей стороны намерена была потребовать от Русского государства[583]. Рассмотрение этих обязательств позволяет представить в основных чертах концепцию русско-польской унии той части коронной шляхты, которая выступала за избрание царя на польский трон. Царь должен был прежде всего вернуть потомкам бывших владельцев земли, «от века отнятые Москвой», принять католическую веру и не держать при себе в Речи Посполитой людей из своего русского «двора» и — главное — «учинить вечную унию с Короной и Княжеством Литовским с уступленном сукцессии».
Сопоставление этих предложений с материалами переговоров между русскими послами и «промосковским» лагерем на элекции (18–20 августа 1587 г.), а также с записями выступлений на элекционном сейме позволяет выяснить, в какой мере сформулированная в «Кондициях» программа была характерна для всех сторонников московской кандидатуры, и глубже раскрыть содержание отдельных кратких и не совсем ясных формулировок «Кондиций». Прежде всего следует отметить, что в перечень выдвигавшихся на переговорах пожеланий не попали пункты о «экзекуции прав» и «экзекуции добр»[584] — очевидно, литовская магнатерия не допускала до выдвижения предложений, затрагивавших ее интересы. От некоторых условий, сформулированных в «Кондициях», польско-литовская сторона отказалась, заменив их другими, более приемлемыми по форме для русского правительства. Так, в указанных перечнях мы не находим требования о возврате земель их бывшим владельцам. Вместо этого представители Великого княжества, а затем Речи Посполитой ставили вопрос о «даване оселостей людем народу шляхетцкого литовским и польским в земли Московской»[585]или о раздаче «вотчин польским и литовским лгодем… в Смоленске и в Северских городех»[586]. Таким образом, вместо территориальных изменений ставился вопрос об открытии русской территории для польско-литовской феодальной колонизации.
Поделиться книгой: