Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Однако большая часть требований, выдвинутых в «Кондициях», несомненно, была общей для всего лагеря сторонников царя. Так, в числе выставленных на переговорах условий находим требования построить за счет царской казны крепости «против польские границы на Днепре»[587], принять католическую веру и провести унию церквей[588], поставить в своей титулатуре на первое место титул польского короля[589]. Что касается главного вопроса — о характере самой унии, то и высказывания отдельных политиков, и предложения, выдвинутые сторонниками царя на переговорах с послами, говорят за то, что общим для всего «промосковского» лагеря было стремление добиться не личной, а «реальной» унии с Россией, однако более точно о содержании этой унии употреблявшиеся формулировки типа «абы вечне тые панства все под одного государя рукою были» или «случити» оба государства так, «что уже навек панству от панства не отрыватися», — не позволяют судить.

При сопоставлении «Кондиций» с выступлениями отдельных ораторов на сейме[590] вырисовывается лишь один аспект будущей унии — это передача Федором своих наследственных прав на русский трон Речи Посполитой («уступление сукцессии»), так чтобы «Москва не имела никогда другого государя, кроме польского короля». Аналогия с передачей Сигизмундом II Польше своих наследственных прав на литовский трон перед заключением польско-литовской унии ведет к предположению, что будущая уния между Речью Посполитой и Россией по своему характеру должна была быть подобной Люблинской унии. В пользу этого предположения свидетельствует также то обстоятельство, что и составители «Кондиций», и польско-литовские представители на переговорах исходили из того, что после заключения «вечной унии» будет сохраняться особая русская армия, казна и т. д., т. е. Россия в новой государственной системе сохранит свою административную обособленность, как сохранила ее Литва в рамках Речи Посполитой.

Однако принять это положение препятствует полное молчание «Кондиций» и заявление польско-литовских представителей на переговорах об организации каких-либо общих институций для образующегося восточноевропейского объединения и прежде всего русско-польско-литовского сейма. Такое молчание тем более удивительно, что значение сейма для сохранения единства сложного политического организма хорошо понимали и сами польские политики того времени[591], и участники элекционного сейма. Показателен с этой точки зрения текст памфлета «Interrogatoria о obrazach Rzeczypospolitey», где находим следующее рассуждение анонимного автора о возможностях унии с Россией: «Tanta molle imperii чтобы была хорошо управляема, это — невозможно. Так, сеймы, если бы были общими, должны были бы быть аж в Вильне, а если бы к тому скоплению народа, как у нас бывает in consiliis publicas, приступила бы громада Москвы, все бы inexplicabile было. А если бы они имели (у себя)  отдельные konsylia, тогда эта уния не была бы durabilis»[592]. Отрицательное отношение автора к идее унии с Россией, как видим, вытекало из неверия в возможность правильного функционирования общего сейма — главной гарантии прочности польско-литовско-русского объединения.

Магнаты и шляхта, поддерживавшие кандидатуру царя и вместе с тем обошедшие молчанием в своих переговорах с русскими послами вопрос об общем сейме, очевидно, искали иного решения проблемы. За отсутствием материалов невозможно выяснить, как протекала дискуссия. Высказывания отдельных польских политиков позволяют сориентироваться, в каком направлении шли поиски. Так, каштелян черский Станислав Радзиминский выдвигал следующие условия унии: 1) после передачи царем Федором Речи Посполитой своих прав на русский трон представители русского общества не должны участвовать в выборах будущего монарха; 2) на Россию должно быть наложено обязательство защищать Речь Посполитую в случае войны, в то время как польская сторона не должна иметь таких обязательств по отношению к России; 3) из всех прав и вольностей, которыми пользуется польско-литовская шляхта, за русскими феодалами может быть признана лишь неприкосновенность личности и имущества (нельзя ни казнить, ни конфисковать имения без судебного приговора), но не право на участие в управлении государством[593]. Во многом аналогичный характер носили предложения краковского писаря гродского Яна Ланчинского. Согласно его проекту, русские феодалы также могли быть уравнены с польско-литовской шляхтой «только in privatis non in publicis», их представители не должны допускаться «ad publicas consultationes» как люди невежественные («грубые») и неспособные к переговорам («intractabiles»). В рамках будущего государственного устройства Россия должна была, по его мнению, занять такое положение, как «провинция» в Римской империи, так «чтобы [русские] войну, сбор налога, onera publica сами без нас могли предпринимать»[594].

В свете этих высказываний становится попятным, почему на переговорах с русскими послами представители Речи Посполитой не ставили вопроса ни о создании общего сейма, ни о проведении в России социальных реформ, подобных тем преобразованиям, которые были проведены в 60-х годах XVI в. в Великом княжестве Литовском и привели к фактическому сближению правового статуса господствующего класса и форм государственной организации обоих, затем вступивших в реальную унию государств[595]. Уния с Россией в представлении польско-литовских политиков должна была носить иной характер, чем уния, заключенная в Люблине. Если последняя была равноправным (по крайней мере по форме) соглашением господствующих классов Короны и Литвы, то России в будущей унии с Речью Посполитой отводилась неравноправная роль.

Условия унии, в их различных вариантах, предусматривали наложение на Россию обязательств постоянной финансовой и военной помощи Речи Посполитой для обеспечения ее обороны (как полагал весь лагерь сторонников царя в целом) или для решения ее внутриполитических проблем (как хотели шляхетские политики), но при этом польская сторона не брала на себя соответствующих обязательств по отношению к России. Более того, поскольку не предвиделось создания такой общегосударственной институции, как сейм, и одновременно не предполагалось привлекать русских феодалов «ad publicas consultationes», то ясно, что подобные условия обеспечивали представительному органу господствующего класса Речи Посполитой исключительное право решений по вопросам, касавшимся всего восточноевропейского объединения в целом. Правда, наряду с сеймом Речи Посполитой в решении этих вопросов должен был участвовать и монарх, царь Федор, который мог бы представлять интересы русского общества. Однако в условиях, когда русские феодалы отстранялись не только от решения указанных выше вопросов, но и от участия в элекции будущего монарха, а царь не мог брать с собой на польско-литовскую территорию свой русский «двор», институция общего для всех государств монарха приобрела иной характер, становясь по существу орудием подчинения русского общества польско-литовским интересам. Правда, за русским господствующим классом сохранялась возможность самостоятельных решений не только о сборе налогов, но и войне и мире, однако, как видно из приведенных высказываний, это определялось прежде всего стремлением избавиться от каких-либо обязательств но отношению к России и расходов на ее нужды.

В целом эти проекты унии должны рассматриваться как важное явление в истории польской политической мысли. Если проекты публицистов начала 70-х годов XVI в. предусматривали лишь открытие русской территории для польской феодальной колонизации при наличии личной унии между государствами, то проекты конца 80-х годов шли гораздо дальше, предвидя установление «реальной» унии и превращение Русского государства в политический придаток Речи Посполитой при сохранении традиционной структуры и форм, государственной организации русского общества. В такой концепции следует видеть соединение представлений о соотношении сил между государствами, которые сложились в шляхетском обществе после походов С. Батория, с ранее сформировавшимися взглядами на русский господствующий класс как на совокупность политически невежественных людей, всецело отданных на милость и немилость своего государя. Отсюда — убеждение польско-литовских феодалов, что русские политики не могут быть из-за своей «грубости» полноправными партнерами при обсуждении общегосударственных вопросов, а также их расчеты на то, что русский господствующий класс может принять польско-литовскую концепцию унии и согласиться на неравноправное положение в составе будущей тройственной федерации в обмен на предоставление элементарных гарантий жизни и имущества его членов. Определенную, хотя и не главную, роль при выработке этих концепций сыграли представления польско-литовских феодалов о личности царя Федора. Правда, эти представления у разных группировок существенно расходились; у шляхетских политиков Короны под влиянием, вероятно, сообщений Петра Берниковского сложилось представление о новом русском царе как справедливом и милосердном правителе, умеющем прекращать внутренние конфликты и стремящемся избегать насилия[596]. От такого правителя можно было, вероятно, ожидать его скорой адаптации политически развитым польско-литовским обществом. Для сенаторов (прежде всего литовских магнатов), лучше информированных о русских делах, Федор был неспособным к ведению государственных дел человеком, которого группе лиц, стоявших у кормила правления Речи Посполитой, было бы легко поставить под свой контроль[597].

Основанные на подобных представлениях концепции польско-литовских политиков были не менее утопическими, чем построения их предшественников времени первого «бескоролевья», и, конечно, не могли найти поддержки ни у царя, от которого требовали отказа от его наследственных прав на русский трон, ни у русского дворянства, которому предлагали превратиться в политически неполноправный придаток польско-литовской шляхты. Одновременно наличие у польско-литовских феодалов таких понятий и концепций обрекало на неудачу планы русского правительства добиться политического руководства в Восточной Европе в обмен за ряд уступок в пользу Речи Посполитой. Нереальность в данной ситуации главных политических концепций обеих сторон, по существу, предрешала неудачу попыток их воплощения в жизнь. Однако оставалась еще одна важная для обоих государств проблема: как сложатся их. отношения в ближайшем будущем, если до установления унии между ними дело не дойдет. Этот вопрос, как показано выше, русское правительство также предполагало обсудить на элекции с представителями Речи Посполитой. В ситуации, когда не было условий для выбора царя Федора на польский трон, его решение во многом зависело от исхода элекции, а следовательно, от тех группировок в Речи Посполитой, которые выдвигали иных претендентов на польскую корону.

Элекция 1587 года

3 лекционный сейм начинал свою работу летом 1587 года в напряженной обстановке. Как и в моменты предшествующих «бескоролевий», господствующий класс Речи Посполитой в 1587 г. оказался расколотым на ряд политических группировок, среди которых «промосковский» лагерь был самым большим, но отнюдь не самым монолитным. Наиболее опасным соперником этого лагеря была сильная группировка, во главе, которой стоял коронный гетман п канцлер Я. Замойский. Вокруг него объединилась значительная часть коронной магнатерии (краковский воевода А. Тенчинский, маршалок коронный А. Опалинский и целый ряд других воевод и каштелянов); коронному канцлеру оказала широкую поддержку шляхта южных воеводств Короны[598], а также значительные группы шляхты Великой Польши — Серадзского воеводства и Мазовии. На стороне Я. Замойского выступили также шляхта и города королевской Пруссии[599].

Все эти группы магнатов и шляхты объединились вокруг коронного канцлера под старым популярным лозунгом выбора Пяста; но с наступлением лета это объединение стало все более склоняться к тому, чтобы поддержать кандидатуру шведского наследного принца Сигизмунда Вазы, племянника по женской линии последнего короля из дома Ягеллонов — Сигизмунда II[600]. Когда этого кандидата, выдвинутого первоначально вдовствующей королевой Анной, поддержали объединившиеся вокруг Я. Замойского магнаты и шляхта, шансы на его победу в «бескороловье» резко возросли. В перечне «прибытков», составленном в окружении королевы Анны[601], а позднее в памфлетах, написанных близкими к Я. Замойскому[602] политиками, формулировался целый ряд причин как внутреннего, так и главным образом международного порядка, которые склоняли указанный выше группировки к поддержке шведского кандидата. Из внутренних причин наиболее существенным было соображение, что католический и одновременно принадлежащий к протестантской династии правитель будет держаться принципов веротерпимости.

Более весомыми были доводы международного порядка. Прежде всего во всех сочинениях, написанных в пользу шведского кандидата, подчеркивалось, что выбор шведского принца дает возможность включить в состав Речи Посполитой Эстонию и тем утвердить полное господство польско-литовских феодалов в Прибалтике. Одновременно отмечалось, что сотрудничество со Швецией позволит Речи Посполитой создать собственный флот на Балтийском море, используя шведское кораблестроение и металлургию, с одной стороны, и польско-литовские людские ресурсы — с другой. Наряду с этим в памфлетах указывалось, что выбор шведского кандидата позволит Речи Посполитой сохранить мир с Турцией и создаст основу для заключения направленного против России польско-шведского союза, который будет способствовать успешному осуществлению наступательной политики Речи Посполитой на востоке.

Сопоставляя высказывания этих памфлетов с суждениями политиков на элекционных сеймах 70-х годов XVI в., следует как будто прийти к выводу, что в отношении польско-литовских феодалов к шведскому королевству наступили существенные изменения и это государство, ранее не рассматривавшееся как серьезный политический партнер, теперь стало расцениваться как крупная политическая сила, сотрудничество с которой может принести значительные выгоды Речи Посполитой. Анализ деятельности Я. Замойского и политиков его круга на элекции позволяет внести существенные коррективы в эти представления, основанные на изучении памфлетов.

Несомненно, одним из главных моментов, склонявших влиятельную фракцию польских феодалов к идее соглашения со Швецией, были расчеты на окончательное решение вопроса о Ливонии. Не случайно требование передать Речи Посполитой Эстонию было включено в подготовленные этой группировкой «pacta conventa», а Я. Замойский и другие сенаторы его лагеря приложили большие усилия к тому, чтобы заставить шведских представителей это требование принять[603]. Ряд ораторов отметили также, что выбор шведского кандидата позволит сохранить мир с Османской империей[604]. Однако идея военно-политического союза со Швецией, направленного против России, не нашла отражения ни в выступлениях ораторов[605], ни в проекте «pacta conventa». Это, разумеется, не значит, что Я. Замойский и поддерживавшая его группировка отказались от планов экспансии на Восток. Политическая деятельность коронного канцлера и феодалов Русского воеводства по окончании третьего «бескоролевья»[606] ясно говорит об их стремлении вернуться к политике Батория.

Отрицательное отношение лидеров этого лагеря к кандидатуре царя также свидетельствует о стремлении решать восточную проблему не дипломатическими, а иными средствами. Они, конечно, учитывали, что шведский принц на польском троне будет оказывать поддержку планам наступательной политики на Востоке. Более того, они были не прочь обеспечить себе помощь шведского правительства при возобновлении войны с Россией. Так, в 7-й статье «pacta conventa» фиксировалось обязательство шведской стороны предоставить Речи Посполитой порох, ядра и другие средства вооружения для ведения войны против России[607]. Но о заключении союза со Швецией речь не шла.

Такая постановка вопроса ясно показывает, что по существу принципиального изменения оценок не произошло и польские политики не считали Швецию серьезным политическим партнером в своей будущей борьбе с Россией. Мотивы, определившие выбор Сигизмунда Вазы, были по существу теми же, что в 1575, г. определили выбор С. Батория. В обоих случаях речь шла о правителе одной из соседних с Польшей, но второстепенных по своему политическому значению держав, выбор которого помог бы сохранить установившийся внутри и внешнеполитический (антирусский и протурецкий) курс. Не случайно шведского кандидата поддержали по существу те же группировки феодалов Короны, которые в свое время сыграли решающую роль в выборе С. Батория. Разница состояла в том, что если Баторию выбор на польский трон не принес убытка, то шведский кандидат за свой выбор должен был уплатить дорогую цену — отдать Речи Посполитой прибалтийские владения шведского королевства. Чтобы заставить шведскую сторону пойти на это, в ход была пущена угроза, что в случае отказа принять поставленные условия польский трон может попасть в руки такого противника Швеции, как царь, а польско-русский союз означает гибель для шведского королевства[608]. В таком образе действий польской дипломатии выступала тенденция трактовать Швецию как государство, которое в данной ситуации вынуждено подчиняться пожеланиям польских политиков.

Шведское правительство оценивало ситуацию иначе. После окончания Ливонской войны, которая принесла Швеции Северную Эстонию и русские новгородские пригороды, шведские феодалы уже не расценивали положение своего королевства как критическое, а завоевание польского трона не выступало в их размышлениях как единственное средство спасения. Напротив, под влиянием достигнутых успехов у них возникали планы распространения шведских границ дальше на восток; они начинали поглядывать на Речь Посполитую как на опасного конкурента, который может утащить из-под рук предназначенную им русскую добычу. Для этой новой линии было показательно, что первоначально Юхан III ответил отрицательно на поступавшие из Речи Посполитой предложения выставить на выборах кандидатуру своего сына. Лишь под влиянием сообщений о складывании в стране сильного «промосковского» лагеря шведская позиция изменилась[609].

Однако принятое решение вовсе не означало, что Юхан III готов был ради избрания сына пойти на те крупные уступки, которых добивалась польская сторона. Так, шведское правительство упорно отвергало предложения уступить Эстонию Речи Посполитой, соглашаясь в крайнем случае, чтобы обеспечить выбор Сигизмунда, лишь дать неопределенные обещания рассмотреть этот вопрос в будущем[610]. Стремясь добиться того, чтобы эстонский вопрос был снят с обсуждения, а внешняя политика Речи Посполитой была направлена в желательную для шведских феодалов сторону, шведские политики в своей агитации на элекции настаивали на идее союза обоих государств против России, подробно описывая те выгоды, которые этот союз может принести польско-литовским феодалам.

В «артикулах», распространявшихся на элекции шведскими послами[611], подчеркивалось, что «таким соединением двух крепких королевств» Россия будет ослаблена, а к победителям отойдут Псков и Смоленск. Одновременно шведский военный флот захватит Архангельск и прервет торговые связи между Россией и странами Западной Европы «и в том Московскому государству убыток великой будет». В еще более резкой форме эти заверения были сформулированы в речи шведских послов перед собравшейся на элекции шляхтой[612]. В этой антирусской коалиции руководящую роль должна была играть Швеция, но на этом шведские политики в тот момент избегали сосредоточивать внимание, и лишь в будущем такой политический курс мог породить раздоры между шведским правительством и польско-литовскими феодалами. На данном этапе обе стороны, шведские дипломаты и сторонники Я. Замойского, действовали согласованно, и это понятно, так как положение в начале элекции было не таково, чтобы можно было рассчитывать на быстрый выбор Сигизмунда Вазы.

Бесспорно, с переходом в шведский лагерь группировки Я. Замойского за шведским кандидатом стала крупная политическая сила, а родственная связь шведского принца с Ягеллонами давала ей в руки мощное орудие агитации среди шляхты, традиционно привязанной к династии Ягеллонов. Однако с началом элекции за коронным канцлером следовала все же меньшая часть шляхты[613]. Кроме того, в рядах его группировки отнюдь не было полного единства. Смена курса Я. Замойским и рядом связанных с ним политиков еще не означала, что шведского кандидата на элекции будут поддерживать все те группы шляхты, которые объединились вокруг Замойского под лозунгом выбора Пяста. Среди них оказалось достаточно людей, проявивших готовность отдать свои голоса Федору Ивановичу, когда выбор Пяста оказался невозможным. Для оценки соотношения сил на начальном этапе элекции следует признать весьма симптоматичными действия шведских дипломатов, которые при посредничестве литовских сенаторов обратились к русским послам с предложением снять кандидатуру Сигизмунда, если царь Федор заключит «вечный мир» со Швецией, признав ее права на Эстонию, а также выплатит Юхану III долги Сигизмунда II и Речи Посполитой[614]. Этот демарш показывает, как пессимистически оценивали ситуацию шведские представители и насколько они были уверены, что элекция закончится победой московского кандидата.

Еще более сомнительными были виды на победу другой группировки — приверженцев Габсбургов, соперничавшей в политической борьбе со сторонниками царя. Австрийская дипломатия приложила большие усилия к тому, чтобы создать в стране сильную политическую группировку, которая сумела бы возвести на польский трон одного из эрцгерцогов — братьев императора Рудольфа II[615]. Однако сформировать такую группировку не удалось. В отличие от «бескоролевий» 70-х годов XVI в. большая часть коронных сенаторов отказалась в 1587 г. поддерживать австрийского кандидата, в чем, несомненно, сказался учет уроков второго «бескоролевья». На сторону австрийского кандидата, правда, встал влиятельный в Малой Польше род Зборовских и ряд магнатских семей из Великой Польши (познанский воевода Станислав Гурка, Чарнковские), которые при С. Батории были устранены от кормила правления. Выступая за австрийского кандидата, они рассчитывали с его помощью оттеснить от власти выдвинувшихся при покойном короле политиков, прежде всего Я. Замойского[616]. Но этим магнатам удалось повести за собой весьма небольшую часть велико-польской и малопольской шляхты. Не встала в 1587 г. на сторону кандидата Габсбургов и Литва, где австрийским представителям удалось привлечь на свою сторону лишь Радзивиллов несвижской линии — виленского епископа Юрия, а затем его брата М. Радзивилла Сиротку[617]. Да и это приобретение было заслугой не австрийских дипломатов, а папского нунция, который, следуя указаниям Сикста V, убедил этих магнатов — ревностных католиков — поддержать на элекции представителя «архикатолического» дома Габсбургов[618]. Всех этих сил было, разумеется, мало, чтобы пытаться взять верх в борьбе не только со складывавшимся сильным «промосковским» лагерем, но и с более слабой группировкой Я. Замойского.

Недостаток сил вожди «проавстрийской» группировки пытались возместить тактическим маневрированием. Составленный ими план действий предусматривал, что «проавстрийская» партия должна формально присоединиться к лагерю сторонников царя, «к которому очень расположена большая часть дворянства», чтобы, опираясь на его поддержку, нанести поражение «партии» Сигизмунда. Затем выяснится, что выбор царя невозможен, так как он не хочет отказаться от православия, а «духовные лица и католики не могут согласиться на избрание короля-схизматика», и тогда шляхта будет вынуждена принять Габсбурга, так как другого выбора у нее не будет[619]. В результате, еще до начала работы элекционного сейма С. Гурка и Зборовские заявили о своем присоединении к сторонникам царя.

Таким образом, в «промосковском» лагере оказалась основная масса собравшихся на элекцию феодалов Короны и Литвы. Однако слабой стороной этого лагеря было то, что в его составе объединялись группировки, преследовавшие существенно разные цели. Помимо «проавстрийской» партии, присоединившейся к сторонникам царя по тактическим соображениям, в его рамках различаются две особые политические силы, лишь условно и временно объединившиеся между собой — феодалы Великого княжества Литовского и «промосковские» группировки коронной шляхты. Каждая из них имела собственный план действий, который она пыталась осуществить на начальном этапе элекции.

План, намеченный литовскими феодалами, позволяют реконструировать материалы русско-литовских переговоров под Варшавой в конце июля — начале августа 1587 г. Уже в день приезда русских послов их посетил посланец литовских сенаторов Богдан Огинский с рядом вопросов об условиях унии, на которые литовские сенаторы хотели бы получить ответ[620]. Когда послы отказались вести переговоры до получения официальной аудиенции[621], литовская рада продолжала настаивать на своем и прислала 31 июля писаря Андрея Иванова с просьбой дать такие ответы[622]. После того как и эта попытка не удалась, литовские феодалы выслали к послам официальную делегацию во главе с епископом жмудским и воеводой полоцким[623], которая и добилась поставленной цели.

Причины поспешности, проявленной литовскими феодалами, позволяют выяснить содержание некоторых поставленных вопросов. Так, уже Б. Огинский спрашивал послов: если на выборах литовцы разойдутся с поляками, из которых многие желают видеть на троне шведского королевича, захочет ли Федор Иванович «великим князем Литовским стать», оказать Литве быструю помощь войсками и деньгами и дать возмещение тем лицам, которые при этом потеряют «тут в Польше именья и маетности»[624]. Затем тот же вопрос поставил перед послами жмудский епископ М. Гедройц. Выразив уверенность, что сторонники царя должны одержать победу на выборах, он затем перешел к такому варианту событий, когда сторонникам царя не удастся победить противника. В этом случае, заявил епископ, ставя все точки над и, «хотим мы Литва, да Поляшье да Мазовше с Киевом и Подолье и Волынь… от Польши оторватца и упою с ними, по вашему докончанье, хотим разорвать»[625]. Очевидна близость приведенных заявлений с программой действий, намеченной в разобранном выше письме неизвестного литовского вельможи, а также с выдвигавшейся русским правительством программой разрыва Люблинской унии и политического объединения России с Великим княжеством, восстановленным в его старых границах.

И все же, несмотря на недвусмысленный характер приведенных заявлений, пет оснований думать, что Великое княжество действительно хотело пойти на столь радикальную перемену своей политической ориентации. Думается, что речь шла прежде всего о том, чтобы сепаратной элекцией царя, проведенной литовскими феодалами, определить и результаты третьего «бескоролевья» в целом. на раннем этапе элекции конфликты между группировками польских феодалов достигли особой остроты, так что в течение длительного времени начать работу сейма не было возможным. В этих условиях Литва, не принимавшая участия в борьбе и сохранившая свое «единачество»[626], имела возможность решающим образом повлиять на исход элекции. Инициатива шведских послов существенно облегчала эту задачу. Не случайно, на переговорах литовские политики настойчиво советовали русским дипломатам «помиритися» с шведским королем и предлагали свое посредничество[627]. Своевременно заключенное соглашение с Юханом III выводило из игры единственного противника и, учитывая непопулярность австрийского кандидата, почти автоматически гарантировало успех царю Федору. В этих условиях, сотрудничая с Россией и угрожая сепаратной элекцией, можно было добиваться согласия польских феодалов на восстановление старых границ Великого княжества, что и было, думается, главной целью литовской политики[628].

Однако и при этих благоприятных условиях план литовских политиков был слишком смелым. Решиться на его осуществление они могли, лишь получив точное представление о том, стремится ли русское правительство действительно выиграть на выборах и какие условия унии оно может предложить. Отсюда — попытка выяснить, «есть ли государь его милость великий князь Московской правдиве собе самому о тое панство старанье чинити ранит»[629], а также появление длинного перечня вопросов, охватывавших все стороны будущего комплекса взаимоотношений между Россией и Речью Посполитой[630]. Задуманный проект не был проведен в жизнь прежде всего потому, что русские дипломаты не дали ответа на поставленный перед ними главный вопрос — согласится ли царь на сепаратную элекцию. Молчание русских дипломатов, разумеется, в первую очередь объяснялось отсутствием соответствующих указаний в наказе, составители которого не предвидели подобной ситуации. Но одного этого для объяснения позиции русских послов недостаточно. Такие знатоки русско-польских отношений, как Ф. М. Троекуров и В. Я. Щелкалов, входившие в состав русской делегации, несомненно представляли, насколько выгодным для русских внешнеполитических интересов является предложенное литовской делегацией решение проблемы, к которому и само русское правительство склонялось на первом этапе третьего «бескоролевья». Думается, что сдержанность русских политиков в немалой мере объяснялась тем, что в ходе обсуждения между сторонами наметились серьезные разногласия по вопросу о характере унии.

Эта часть русско-литовских переговоров не получила почти никакого отражения в статейном списке посольства, где лишь кратко отмечено, что послы дали литовским представителям, «выписав из государева наказу всякие прибытки но статьям»[631]. Однако, как показывает запись К. Дорогостайского, дело этим не ограничилось и русские послы должны были давать пояснения по поводу представленных текстов. В ходе этой дискуссии русские дипломаты проявили большую гибкость, удачно обходя острые вопросы[632].

Сравнение записи К. Дорогостайского с посольским наказом показывает, что по целому ряду вопросов в своих уступках литовской стороне послы явно вышли за рамки данных им инструкций[633]. Послы обещали не только установление полной свободы контактов между Россией и Речью Посполитой, но и признание за польско-литовскими феодалами права покупать и брать в приданое земли на русской территории. Отступления от инструкции в данном случае столь значительны, что невольно возникает подозрение, что сам К. Дорогостайский вложил в общие заявления русских дипломатов содержание, наиболее соответствовавшее главным устремлениям господствующего класса Речи Посполитой. Показательно, однако, что даже в такой интерпретации, гораздо более благоприятной для польско-литовских интересов, чем настоящий русский проект, предложенные условия унии оказались неприемлемыми для литовских политиков. К. Дорогостайский с огорчением отметил в своей записи, что Федор Иванович не собирается отказываться от своих наследственных прав на русский трон и свои «государства» «обычным правом more hereditario держать хочет… как и перед тем было». Более того, «сама Москва, — записывал он ответы русских дипломатов, — не хочет того, чтобы одинаково все в одних вольностях с нами были»[634].

Такие заявления были для литовских политиков малоприятной неожиданностью, если учесть, что положение об отказе Федора Ивановича от наследственных прав было одним из главных постулатов польско-литовской программы унии. Выявление столь серьезных расхождений, несомненно, подействовало сдерживающим образом не только на русских дипломатов, но и на литовских политиков. Поняв, что для осуществления их проекта нет подходящих условий, они молчаливо отказались от задуманного плана и перешли к сотрудничеству с «промосковской» группировкой коронной шляхты, очевидно, рассчитывая на то, что в дальнейшем совместными усилиями всего «промосковского» лагеря все же удастся склонить русскую сторону принять польско-литовскую программу.

Сообщения «статейного списка» русских послов позволяют реконструировать план действий группировки коронной шляхты, также занимавшей в рамках «промосковского» лагеря особое положение. В конце июля 1587 г. имело место ее крупное самостоятельное выступление. Шляхта, собравшаяся в лагере, враждебном Я. Замойскому, констатировала, что уже в течение длительного времени сейм не может начать работы, и обвинила в этом сенаторов, которые «интригами тянут время, чтобы шляхта разъехалась» и можно было бы решить вопрос о короне без ее участия. В результате было постановлено, что единственным выходом из ситуации является созыв вооруженного съезда («рокоша») всей присутствующей на выборном поле шляхты, в том числе и тех ее представителей, которые находятся на службе у отдельных вельмож. Этот съезд мог бы продиктовать свою волю враждующим магнатским группировкам.

Для исполнения задуманного плана были отправлены особые посланцы к «панским слугам» и литовской шляхте с призывом принять участие в задуманном съезде[635]. Позднее организаторы «рокоша» указывали, что единственной целью их действий было добиться прекращения конфликтов и начала выборов[636].

Однако по-иному обрисовывает дело обширная запись в «статейном списке» русских послов, где говорится о намерении шляхетских политиков «обрать» на польский трон Федора Ивановича. «А которая наша братья, шляхта, служат у панов, а паны их государя московского обирати не хотят, и мы зделаем рокош, то есть рыцарское коло, да закличем под шляхетцкою учтивостью: хто шляхтич, а служит у пана, и тот бы от пана своего отступил, а приступил бы до Посполитой Речи и обирал с нами вместе государя московского». Кто так не сделает, тот общим решением участников «рокоша» будет «шляхетства отсужен». «А только шляхта от паков отступит, — передавали составители статейного списка разговоры шляхтичей, — и паном-деи, одним, что делати, у неволи им обирати Московского ж государя»[637]. Сопоставляя данное свидетельство с тем фактом, что главными организаторами «рокоша» были хорунжий львовский Я. Гербурт и малопольские политики М. Казимирский и А. Горайский[638] — известные предводители «промосковского» течения среди коронной шляхты, можно сделать вывод, что одной из главных целей «рокоша» было возведение на польский трон Федора Ивановича. С выбором этого кандидата, как показывает приведенный выше анализ «московских кондиций», шляхта связывала надежды на улучшение своего материального положения и на укрепление своих позиций в государственном устройстве Речи Посполитой за счет магнатерии. Таким образом, и на третьей элекции русская кандидатура была кандидатурой антимагнатски настроенной шляхты.

Однако осуществить свой план шляхетским политикам не удалось. Попытка привлечь к участию в «рокоше» магнатскую клиентелу восстановила против них магнатерию обоих враждующих лагерей, а также литовских вельмож, совместными усилиями которых созыв «рокоша» был предотвращен, а его инициаторам пришлось давать пояснения, что они вовсе не собирались выходить за рамки легальности[639]. Такой итог был, несомненно, в немалой мере определен общим соотношением сил, которое к концу XVI столетия становилось все более неблагоприятным для шляхты. Имели свое значение и иные обстоятельства. Как отмечалось в посольской книге, организаторы «рокоша» были намерены поставить вопрос о выборе царя, как только будут официально объявлены русские предложения и «приезд государя Московского нам будет ведом». Между тем русские послы отказывались что-либо заявлять до официального приема, тем самым шляхта ничего не знала о намерениях царя. В итоге, польским шляхетским политикам пришлось также отказаться от своего плана и искать подходящих решений в сотрудничестве с другими политическими группировками.

Благодаря всем этим обстоятельствам формальное единство «промосковского» лагеря не было нарушено и он в дальнейшем продолжал выступать как единая сила вплоть до того момента, когда борьба за польскую корону вступила в заключительную стадию.

Характерным для элекции 1587 г. явлением была ожесточенность борьбы между группировками коронных феодалов. Несмотря на усилия посредников, не удалось добиться даже их формального примирения. Я. Замойский и его сторонники стали на элекционном поле особым лагерем, отказываясь посещать место заседаний сейма, выбранное при участии политических противников канцлера — С. Гурки и Зборовских, а те в свою очередь категорически выступали против контактов с партией канцлера. В итоге, в течение полутора месяцев элекционный сейм не смог приступить к работе; в середине августа 1587 г, каждый из лагерей перешел к самостоятельному обсуждению кандидатур, не считаясь с тем, что подобный способ действий противоречил установленным нормам проведения элекции.

Первым с такой инициативой выступил лагерь Я. Замойского, где 14 августа началось «вотование» сенаторов. Как уже указывалось выше, шляхту и сенаторов собрал под знамена Я. Замойского лозунг выбора Пяста. Поэтому, когда выяснилось, что выбор Пяста невозможен, между различными группами шляхты наметились разногласия. Правда, сторонников Габсбургов в лагере Я. Замойского почти не было[640], однако в ходе дебатов выявилась группа людей, которые либо (как каштелян львовский Ян Сененский) выступали за избрание царя[641], либо (как краковский воевода А. Тенчинский, воевода иновлоцлавский Ян Сплавский[642]) считали его одним из главных претендентов, кандидатура которого заслуживает самого внимательного обсуждения[643].

Неудивительно, что против этой кандидатуры был направлен основной огонь критики приверженцев шведского принца. Прежде всего они старались рассеять у сторонников царя представление о больших военных и финансовых возможностях Русского государства. У московского царя, указывал, например, С. Гостомский, не может быть больших средств, так как в его стране не добывают драгоценных металлов и есть лишь один торговый порт на Белом море[644]. Приверженцы Сигизмунда выражали также сомнения в размерах и силе русской армии, указывая на неудачи, постигшие ее в последние годы Ливонской войны[645]. Отсюда следовал вывод, что сотрудничество с Россией не поможет Речи Посполитой укрепить свое международное положение. Напротив, выбор царя поставит польско-литовских феодалов перед необходимостью вести тяжелую войну с Османской империей, в которой Россия не сможет эффективно помочь Речи Посполитой: русские земли расположены слишком далеко от турецких владений и, кроме того, как сможет царь защитить Речь Посполитую от турок, если он не смог дать отпора покойному королю?[646] В итоге двухдневной дискуссии сторонники царя оказались в явном меньшинстве и к 15 августа вопрос о выборе Сигизмунда Вазы был уже практически предрешен[647]. Немедленная «номинация» шведского кандидата не состоялась в тот момент лишь из-за формальных препятствий: примас, в права которого входило исполнение этого обряда, а с ним и другие католические епископы находились в лагере противников Я. Замойского.

Если группировка, игравшая в лагере Я. Замойского руководящую роль, нашла возможным приступить к обсуждению кандидатур, не знакомясь с русскими условиями унии, то противоположный лагерь, объединявший в своих рядах основную массу сторонников московского кандидата, не мог приступать к выборам, не составив представления о содержании русских предложений. Поэтому голосованию магнатов и шляхты этого лагеря предшествовали переговоры польско-литовской делегации с русскими послами, начавшиеся 15 августа в селе Каменце[648].

Следует сразу же отметить, что принципиальные расхождения между программами сторон в ходе переговоров выявились лишь частично, а некоторые основные вопросы, по которым расхождения объективно были особенно велики, так и не стали предметом дискуссии. В значительной мере это объяснялось позицией русских послов. Они, учитывая, по-видимому, опыт предшествующих переговоров с литовскими представителями, отдавали предпочтение общим высказываниям, в которые обе стороны могли вкладывать различный смысл. Так, по объективно наиболее важному вопросу — о характере самой унии — русские послы оперировали таким неопределенным термином, как «вечное соединение», или заявляли, что они «согласны, чтобы [Россия и Речь Посполитая] всегда имели одного государя»[649]. В итоге у части польско-литовских политиков создавалось впечатление, что по этому вопросу русская сторона готова принять польско-литовские условия[650]. Аналогичным образом, когда польско-литовские представители, не удовлетворившись обещанием наделять неимущую шляхту наделами на пустых землях в Диком поле, потребовали, чтобы царь раздавал шляхте земли на Смоленщине и в Северской земле, послы ответили: «Чья ко государю нашему служба дойдет, и государь наш волен тово жаловать вотчиною и в Московском государстве»[651]. Русские послы и здесь формально не отступали от инструкций. Вместе с тем их высказывания, так сформулированные, создавали впечатление, что и по данному вопросу русское правительство готово удовлетворить пожелания польско-литовских феодалов. Несмотря на это, вскоре после начала переговоров русские послы оказались в весьма трудном положении.

Стало выясняться, что внешнеполитические планы русского правительства не привлекают к себе польско-литовских феодалов. Их отношение к русским планам наступательной войны против Османской империи и Швеции оказалось более чем сдержанным. Прежде всего, здесь сказалось снижение в глазах господствующего класса Речи Посполитой военно-политического престижа Русского государства после военных кампаний С. Батория, о чем ясно свидетельствуют приведенные выше высказывания сторонников Я. Замойского. Ослабленная Ливонской войной и вступившая в 70–80-х годах XVI в. в полосу тяжелого хозяйственного разорения, Россия не казалась польско-литовским феодалам союзником, сотрудничество с которым могло обеспечить для Речи Посполитой существенные приобретения за счет турецких владений на Балканах.

Серьезный удар по русским внешнеполитическим построениям нанесла и политика Габсбургов. В своих планах русские политики ориентировались на создание большой антитурецкой коалиции, в состав которой наряду с Россией и Речью Посполитой должны были войти Ватикан, Испания и державы австрийских Габсбургов. Между тем Габсбурги не только не солидаризировались с русскими планами, по, напротив, в своих предвыборных «артикулах» заявляли о готовности сохранить, а «надобно будет и обновить» мир с султаном[652]. Уклонялась от войны с Турцией и Испания Филиппа II, бросившая в 80-х годах XVI в. все свои силы на борьбу с восставшими Нидерландами и на подготовку «Непобедимой армады». Такая позиция австрийских и испанских Габсбургов не осталась неизвестной польским и литовским политикам, у которых она, несомненно, усилила скептическое отношение к русскому проекту[653]. Известное значение имело и то обстоятельство, что русская сторона не предполагала обсуждать конкретные условия военного союза между государствами, поэтому послы не могли указать точные размеры русской военной и финансовой помощи Речи Посполитой[654].

Как бы то ни было, русская внешнеполитическая программа польско-литовских феодалов не заинтересовала[655]. Следовательно, у них не было никаких мотивов, который бы заставили их согласиться, как это планировалось в русском проекте, на формальное признание руководящей роли России в будущем восточноевропейском объединении. Неудивительно, что реакция польско-литовских представителей на предложения провести коронацию в Москве по православному обряду и поставить царский титул на первое место в титулатуре будущего восточноевропейского монарха в этих условиях оказалась резко отрицательной. «И то не видя ничего — суммировали они свою позицию, — подворотити нам Коруна Польская под Москву, и то так были не может»[656]. Столь же остро реагировали польско-литовские представители на заявление послов, что царь «когда хочет, так к вам приедет», прямо заявив им, что «государю вашему у нас не бывать»[657]. Неуступчивая позиция русских послов (инструкции предписывала им не идти ни на какие уступки в этом отношении) привела к тому, что именно вопросы о том, кто займет в будущем объединении формально первое место и когда новый монарх прибудет в Речь Посполитую, оказались в центре дискуссии. На последней встрече послов с представителями шляхты[658], состоявшейся 20 августа, обсуждались только эти вопросы и стороны разошлись, не придя к соглашению[659].

Особое место занял на переговорах вопрос о смене религии московским кандидатом. Представители польской историографии XIX в. полагали, что разногласия, выявившиеся при обсуждении этого вопроса, оказали решающее влияние на судьбу московской кандидатуры. Так, М. Бобжиньский писал: «народ, который только что возвратился к католичеству и религиозной ревностью старался загладить временное отступничество, не хотел уже теперь посадить на свой трон исповедника православной церкви, а Федор не мог отступить от этой церкви, и об это препятствие разбилось все дело»[660]. Однако последующие буржуазные польские исследователи не решились повторить этой оценки. И это не случайно — анализ имеющихся источников показывает, что реальная позиция различных группировок шляхты была совершенно иной, чем это представлялось М. Бобжиньскому.

Правда, уже во время пребывания весной 1587 г. на Литве Е. Ржевского и 3. Свиязева ряд лиц, беседовавших с посланниками, поставил перед ними вопрос о необходимости для царя переменить веру[661], но при этом подчеркивалось, что шляхта Великого княжества не заинтересована в выполнении этого требования и что речь идет лишь об успокоении претензий поляков, у которых «во обычее обирать государя такова, хто б был Римские веры». Для позиции, занятой литовскими феодалами, еще более характерны предпринятые ими уже во время элекции поиски компромисса, который позволил бы царю вступить на польский трон, не меняя веры.

Один из таких проектов, переданных «великим» послам посланцем литовской рады Б. Огинским, состоял в том, чтобы убедить «духовный чин» согласиться на выбор царя при условии, что русское духовенство согласится внести в свой символ веры «filioque» («исповедати б духа святого от отца и от сына»[662]), а в остальном все останется по-старому (т. е. русская церковь будет независима от папы и т. д.). Другой проект литовской рады, переданный через писаря А. Иванова, заключался в том, что русский царь должен был подтвердить все права и привилегии католической церкви, сохранить в неприкосновенности ее связь с Ватиканом и обещать провести между католиками и православными диспут о вере. Разъясняя последнее предложение, А. Иванов говорил: «В том порухи никоторые в вере государю вашему не будет, потому как разговоры на обе стороны о вере будут, и государь ваш толды молыт — говорили люди мои греческого закону с римскими людьми о вере да не соидетца мне быти в римской вере». А если царь захочет, — разъяснял далее посланец, — «и он то волен говорити, чтобы все люди были в греческой вере, только б нынеча обиранье государя вашего за тем не стало»[663]. Высказывания литовского посланца ясно показывают, что вопрос о вере будущего монарха литовских политиков вовсе не интересовал и они лишь пытались как-то его уладить, чтобы не нанести ущерба тем чисто политическим планам, которые были связаны с выбором московского кандидата.

Пути решения, предложенные литовской радой, при этом практически совпали с той позицией, которую занимало в этом вопросе само русское правительство. Эти сведения, извлеченные из русских посольских книг, вполне совпадают с сообщениями виленского епископа Ю. Радзивилла, который с большим огорчением сообщал нунцию, что литовская шляхта не придает никакого значения православному вероисповеданию царя, так как, по ее мнению, «греческая вера Московита не очень далека от католической», отличаясь от нее лишь «отдельными церковными церемониями, изображениями и тому подобными вещами»[664]. Такое отношение в сущности не может вызывать удивления, если учесть, что основная масса литовской шляхты и магнатерии в 80-х годах XVI в. держалась либо православия, либо протестантизма разных толков.

Более сложным было положение в Короне, где позиции католического вероисповедания и католического клира были гораздо сильнее, чем в Великом княжестве. Не случайно, здесь группа опытных политиков, как показано выше, серьезно рассчитывала на то, что православное вероисповедание царя приведет к провалу его кандидатуры. Ряд коронных сенаторов и шляхтичей, отвергая кандидатуру Федора, указывали на то, что он схизматик. Однако это были преимущественно люди из лагеря Я. Замойского[665] либо сторонники Габсбургов[666], использовавшие в полемике всякие доводы против московского кандидата. Что же касается шляхты, собравшейся в лагере сторонников царя, то в ее среде господствовали иные настроения. Показательна инициатива представителей шляхты в составе польско-литовской делегации, которые на переговорах в Каменце во время дискуссии о вере будущего монарха и способе проведения коронации выступили со своим проектом решения этих вопросов. Шляхетские представители не только не требовали, чтобы царь стал католиком, но, наоборот, исходя из того, что будущий монарх сохранит свое прежнее вероисповедание, предложили для согласования точек зрения сторон разделить обряд коронации на две части: причащение в православной церкви при участии митрополита и возложение короны на голову монарха архиепископом гнезненским[667]. Хотя проект не получил (по разным мотивам) одобрения ни входивших в состав польско-литовской делегации сенаторов, ни русских послов, однако ясно, что в своем подходе к интересующим нас вопросам представители шляхты руководствовались чисто политическими соображениями, настаивая на участии архиепископа в акте коронации не по религиозным, а по государственно-правовым соображениям.

Стоявшие за ними группировки шляхты обеих частей Речи Посполитой продолжали отстаивать свои позиции и в дальнейшем, когда в «московском» лагере началось обсуждение кандидатур. Так, «маршалок» литовской шляхты утверждал от ее имени, что для выбора царя достаточно его обещания провести «диспут» о вере[668]. Эта инициатива встретила поддержку ряда шляхетских политиков Короны, которые доказывали, что от папы можно добиться согласия на коронацию православного царя патриархом, поскольку между католицизмом и православием нет глубоких различий и сам папа разрешает отправлять богослужение в римских храмах по греческому образцу[669]. Вышеизложенное дает основание утверждать, что начавшийся в Речи Посполитой постепенный подъем контрреформации к концу 80-х годов XVI в. еще не оказал заметного влияния на формирование польско-литовских концепций политического развития Восточной Европы, которые и в это время продолжали носить последовательно светский характер.

Хотя отказ принять католичество не отразился существенно на позиции «промосковски» настроенной шляхты, он не мог не повлиять на отношение к кандидатуре царя католического епископата и в особенности его главы — архиепископа гнезненского Станислава Карнковского. Рассчитывая на то, что «обращение» царя сделает его известным всему католическому миру, примас готов был пойти даже на риск конфликта с курией, отказавшись по требованию нунция дать клятву, что он ни при каких условиях не коронует царя[670]. Публичный отказ царя принять католичество означал жестокий удар по всем этим планам, поставив главу католической церкви в Польше, агитировавшего за выбор царя, в крайне сомнительное положение сторонника «схизматического» государя. Его трудности еще более усугублялись действиями сторонников Я. Замойского, публично заявивших примасу, что «religio schismalicum dominare non posset»[671] (схизматик верой править не может). Неудивительно, что именно примас, оказавшись в столь невыгодной ситуации, стал инициатором резкой смены политического курса католического епископата, который до сих пор находился в лагере сторонников царя. Логически он мог повести линию на раскол между сторонниками Федора Ивановича и Габсбургов, но как опытный политик, хорошо ориентирующийся в настроениях шляхты, в основной своей массе враждебной по отношению к австрийскому кандидату, он избрал другое решение — поставить всю силу и авторитет католической церкви на сторону Сигизмунда Вазы. 17 августа С. Карнковский публично заявил, что выбор русского и австрийского кандидатов невозможен[672], а 19-го — отправился в лагерь Я. Замойского. За ним последовали почти все епископы и целая группа светских сенаторов[673]. Правда, одновременно лагерь Я. Замойского покинули приверженцы царя во главе с каштеляном Львовским Яном Сененским[674]. Но, поскольку их было немного, переход большой группы духовных и светских сенаторов в «прошведский» лагерь означал существенное изменение соотношения сил в пользу сторонников Сигизмунда Вазы. Одновременно с переходом примаса к Я. Замойскому отпали формальные препятствия для «номинации» шведского принца, и в тот же день, 19 августа, архиепископ гнезненский С. Карнковский и маршалок коронный А. Опалиньский торжественно провозгласили его избрание польским королем[675].

Правда, противный лагерь не только не признал этой «номинации» законной, но и демонстративно исключил из числа возможных кандидатов на польский трон шведского принца. В сложившейся ситуации это даже в какой-то мере было выгодно сторонникам Я. Замойского, укрепляя их положение при переговорах об условиях «pacta conventa» Сигизмунда Вазы. Опасаясь, что их неуступчивость может привести к победе царя, шведские послы были вынуждены принять условия, продиктованные коронным канцлером[676]. В результате, в «pacta conventa» были внесены обязательства шведской стороны передать Речи Посполитой Эстонию и оказывать ей помощь в войне против России, в то время как предложенный шведами проект военно-политического союза против России в текст договора не попал[677].

Одновременно с изменением соотношения сил между лагерями существенно изменилось и соотношение сил внутри «промосковского» лагеря, что было связано с уходом из него литовских сенаторов. После окончания переговоров с русскими послами, 19-го августа, в сеймовое «коло» явились представители литовской рады с предложением приступить к выработке условий мирного договора с Россией, отложив до заключения мирного соглашения обсуждение всех других вопросов. На своем предложении литовские сенаторы энергично настаивали, а когда оно было отклонено, демонстративно покинули «коло»[678]. Попытки уговорить их вернуться закончились безрезультатно[679]. Если учесть, что почти одновременно литовские сенаторы обратились к сторонникам Я. Замойского с предложением заключить мир с Россией[680], то суть избранной литовской магнатерией политической линии станет совершенно ясной. В ходе переговоров с русскими послами литовским сенаторам стало ясно, что русское правительство имеет свою концепцию унии, отличную от польско-литовской, и царь не намерен принимать корону на условиях, продиктованных польско-литовской стороной. Поэтому они, опасаясь, что в таких условиях соглашение с царем не будет достигнуто, а выбор шведского принца может привести к возобновлению войны между государствами, направили свои усилия на то, чтобы предотвратить подобное развитие событий. Избранная ими тактика состояла в том, чтобы, играя на противоречиях между враждующими сторонами, добиться мирного договора с Россией еще до завершения элекции. Именно этим целям отвечал их уход из лагеря, стоявшего на позиции, открыто враждебной партии Я. Замойского.

В условиях, когда литовские сенаторы покинули сеймовое «коло», а значительная часть коронных сенаторов удалилась в лагерь Я. Замойского, сильно возрос политический вес остававшихся в «промосковском» лагере коронных и литовских сенаторов, которые почти все были приверженцами Габсбургов. Их активность после «номинации» Сигизмунда резко возросла и они попытались в новых условиях осуществить свой план, намеченный накануне элекции. Австрофильские магнаты усиленно разъясняли шляхте, что из ответов русских послов нельзя заключить, согласен ли царь принять разработанные польско-литовскими феодалами условия унии и, напротив, следует полагать, что он хочет использовать унию, чтобы подчинить Речь Посполитую России[681]. Так, К. Зборовский, говоря о русских, выражал сомнение, чтобы «этот гордый парод, который оберегает свою честь даже при снимании шапок, согласился бы на то, чтобы их государство было присоединено к Короне». «Скорее, — продолжал он, — они хотели бы, как рукав к платью, присоединить Корону к царству Московскому»[682].

Однако шляхта, вкладывая в высказывания послов иное понимание, настаивала на том, что русские условия очень выгодны для Речи Посполитой. Выбранный литовской шляхтой «маршалок», отстаивая выбор русского кандидата, утверждал в противовес высказываниям магнатов, что царь «хочет присоединить к Короне столь обширное государство, и чего силой и войной в течение столь многих лет и с таким великим кровопролитием невозможно достичь, то теперь само добровольно нам достается»[683]. Правда, позиция русских послов по вопросу о титулатуре будущего монарха и коронации явно противоречила такому пониманию, но этим высказываниям шляхта, по-видимому, не придавала принципиального значения. Сторонник царя Ян Дюбоньский писарь Копинский записал в своем «диариуше», что, по мнению участвовавших в переговорах шляхтичей, русские послы говорили о титулатуре и коронации «несерьезно, в шутку»[684]. Очевидно, шляхтичи полагали, что при окончательном решении вопроса русская сторона откажется от своих условий. Вместе с тем на позицию шляхты оказало сильное влияние обещание послов раздавать на русской территории земли неимущей шляхте. Не случайно, что в заключавшем обсуждение кандидатур «вотуме» надворного маршалка Андрея Зборовского это обещание отмечено как один из главных аргументов в пользу избрания царя[685], а в своем собственном выступлении он убеждал шляхту не выбирать царя только ради того, что он будет раздавать неимущим «волоки»[686].

Учитывая безуспешность полемики в этой плоскости, ряд австрофильских политиков избрали иную линию поведения. «Объективно» отмечая, что избрание царя могло бы принести Речи Посполитой большие выгоды, они обращали внимание шляхтичей на то, что в сложившейся ситуации, когда сторонники Я. Замойского ломают установленные правовые нормы, необходимо выбрать такого кандидата, который смог бы быстро прибыть в страну, короноваться и организовать успешную борьбу против шведского принца. Между тем нет оснований ожидать, что царь сможет быстро приехать в Речь Посполитую. Его коронация также натолкнулась бы на большие трудности, поскольку католический клир не согласится короновать схизматика. В таких условиях противники Сигизмунда Вазы могут легко потерпеть поражение в предвыборной борьбе. Чтобы избежать неудачи, нужно избрать другого кандидата — эрцгерцога Максимилиана[687]. На какую-то часть шляхты эти доводы оказали воздействие[688], но основная масса сторонников даря их отвергла. На главный довод своих оппонентов литовская шляхта заявила, что «о быстроте (приезда царя. — Б.Ф.) не нужно спорить, приедет как можно быстрее, а мы тем временем одни на малые деньги, а другие задаром, а, если надо, то и посполитым рушением будем препятствовать приезду шведа»[689]. Эта позиция литовцев получила полную поддержку таких популярных среди коронной шляхты политиков, как Я. Гербурт, А. Горайский и М. Казимирский[690].

Видя, что их доводы не оказывают желаемого действия, магнаты — приверженцы Габсбургов — попытались провести «номинацию» эрцгерцога, не считаясь с мнением противной стороны. Такой образ действий привел к открытому расколу — шляхтичи из Короны и Литвы, поддерживавшие кандидатуру Федора, покинули сеймовое «коло», и немногочисленные сторонники эрцгерцога могли без препятствий 22 августа провозгласить Максимилиана королем польским и великим князем литовским[691]. Хотя формально С. Гурке и Зборовским удалось добиться своей цели, фактически «номинация», проведенная таким способом, означала провал их плана. Привлечь значительные группы шляхты на сторону австрийского кандидата австрофильской группировке не удалось. Тем самым была предрешена победа Сигизмунда Вазы и группировки, объединенной вокруг Я. Замойского. Поскольку заявления и шведских дипломатов, и близких к Я. Замойскому памфлетистов не оставляли сомнений, в каком направлении будет ориентирована внешняя политика страны после победы шведского кандидата, неудивительно, что в этих условиях снова активизировалась деятельность литовских сенаторов, стремившихся не допустить возобновления открытой военной конфронтации в Восточной Европе. Уже 21 августа О. Волович, Я. Глебович и Л. Сапега направились в лагерь Я. Замойского, где дали понять сторонникам шведского кандидата, что они готовы согласиться на избрание Сигизмунда, если предварительно будет заключен мир с Россией, но не добились успеха[692]. 23 августа попытка была повторена, но безрезультатно[693].

В этих условиях литовские сенаторы и присоединившаяся к ним литовская шляхта 23 августа самостоятельно начали от имени Речи Посполитой[694] переговоры с русскими послами о мире. Думается, русские послы понимали, что литовская делегация[695] неправомочна заключать договоры такого рода. Однако в условиях, когда избрание царя натолкнулось на серьезные трудности и элекция могла завершиться победой шведского кандидата, русская сторона также была заинтересована в заключении соглашения, которое могло стать препятствием на пути вовлечения Речи Посполитой в новую войну на Востоке. В результате уже к концу первого дня переговоров была достигнута договоренность о заключении долгосрочного перемирия между государствами[696]. Затем в переговорах по просьбе литовцев наступил перерыв, который им был нужен для того, чтобы в последний раз попытаться добиться присоединения к соглашению хотя бы части феодалов Короны. С этой целью в лагерь Я. Замойского, а затем и Зборовских снова отправились литовские представители, но и на этот раз их попытка оказалась безрезультатной[697]. Руководителям Великого княжества ничего не оставалось, как самостоятельно продолжать начатую политическую акцию. 26 августа они подписали с русскими послами договор о 15-летнем перемирии между Россией и Речью Посполитой[698].

Одновременно русским послам был передан текст письма, разосланного по поветам Великого княжества. В нем собиравшиеся под Варшавой сенаторы и шляхта извещали о принятом ими решении: великим князем литовским будет признан только тот кандидат, кто предварительно даст обязательство не только соблюдать договор о перемирии, но и стараться о заключении «вечного мира» с Россией. Тот из жителей Великого княжества, кто решится принести будущему королю присягу до того, как последний утвердит русско-литовский договор, будет наказан смертью[699]. Это письмо было для русской стороны своеобразной гарантией того, что заключенное с литовскими феодалами соглашение будет утверждено новым правителем Речи Посполитой по окончании третьего «бескоролевья».

Хотя с точки зрения права соглашение было незаконным, оно все же создавало-некоторое препятствие на пути осуществления планов военной экспансии на Восток. Поэтому его можно считать известным достижением русских дипломатов, которые решились подписать подобный договор, несмотря на то, что такой шаг не был предусмотрен их инструкциями. Для феодалов Великого княжества договор также был выгоден, поскольку не только прикрывал восточную границу от возможного нападения в период вооруженной борьбы между сторонниками Сигизмунда и Максимилиана, но и давал им возможности для борьбы за сохранение длительного мира в Восточной Европе.

Переговоры о заключении мирного соглашения составляли лишь одну сторону русско-литовских контактов на последнем этапе элекции. Как известно, действия сторонников Максимилиана и Сигизмунда, нарушавших установленные правовые нормы, вызвали недовольство не только магнатов и шляхты Великого княжества, но и значительной части коронных феодалов, покинувших оба лагеря. Соединившись между собой, эти группировки стали значительной политической силой, не уступавшей двум соперничавшим партиям[700]. 23 августа посланцы этой «третьей силы» обратились к обоим лагерям с предложением отменить «номинации» обоих кандидатов[701] и приступить к подготовке условий для проведения «нормальной» элекции[702]. Когда это предложение не было принято, 25 августа собравшиеся в «третьем» лагере магнаты и шляхта огласили «протестацию», в которой «номинации» Максимилиана и Сигизмунда были объявлены незаконными[703]. Тогда же по «поветам» были разосланы «универсалы», в которых, информируя шляхту о создавшейся ситуации, предводители «третьего» лагеря предлагали созвать 16 сентября поветовые сеймики для установления места и времени нового элекционного сейма[704]. Содержащиеся в «протестации» утверждения, что эрцгерцог Максимилиан был избран «силой», когда его противники на время вышли из кола, в то время как на поле по праву должен был остаться Великий князь Московский («имея за себя так много голосов и с такой большой выгодой и прибавлением для Короны»), не оставляют сомнений, какую кандидатуру намерены были собравшиеся в «третьем» лагере шляхтичи поддерживать с наступлением новой элекции.

Накануне отъезда русских послов из-под Варшавы, 27 августа вечером, их посетили два первых светских сенатора Литвы — виленский воевода К. Радзивилл и Троцкий воевода Я. Глебович[705]. Информировав послов о сложившейся ситуации, они заверяли, что собравшиеся под их руководством поляки и литовцы не допустят коронации Максимилиана или Сигизмунда и добьются новой элекции. Поэтому они просили, чтобы царь, если он хочет быть избранным, прислал в Речь Посполитую свое посольство с разъяснениями по вопросу о «вере» и с указанием точного срока, когда избранный монарх может прибыть в Речь Посполитую. Одновременно они настоятельно рекомендовали, чтобы царь не поддерживал кандидатуру эрцгерцога, так как «цысарева брата и помянути нихто у нас не хочет» и поддержка этого непопулярного кандидата может нанести ущерб лишь позициям самого царя. Этому вопросу литовские магнаты придавали столь большое значение, что в своих «речах» перечислили едва ли не все основные доводы, выдвигавшиеся шляхтой против кандидатуры Габсбурга. Действия литовских сенаторов были несомненно, их реакцией на заявления русских послов, которые во время переговоров 15–20 августа, следуя инструкциям, рекомендовали избирателям эрцгерцога Максимилиана, если те не захотят выбирать царя[706]. Кроме того, на них, по-видимому, подействовали распространявшиеся «проавстрийскими» политиками сообщения, что царь готов оказать Максимилиану военную помощь при его утверждении на польском троне[707]. Думается, именно эти последние сообщения и побудили сенаторов так остро формулировать свои взгляды, чтобы не допустить военного вмешательства России в борьбу за польский трон. Ясно также, что одной из целей их визита было обеспечить безопасность страны в период политического кризиса в Речи Посполитой, для чего следовало убеждать царя, что его выбор еще возможен.

При оценке высказываний сенаторов следует иметь в виду всю совокупность сложившейся ситуации. «Проавстрийский» лагерь был слишком слаб, чтобы рассчитывать на победу, а сильная «прошведская» группировка могла в решающий момент оказаться без кандидата (существовали опасения, что шведский король в условиях политического раскола и гражданской войны в стране не решится отпустить сына за море). В такой ситуации новая элекция, на которой московского кандидата могли поддержать влиятельные группировки и в Литве, и в Короне, была вполне реальной перспективой, и литовские политики учитывали это в своих планах. Более того, внимательный анализ их «речей» показывает, что литовские сенаторы не только серьезно думали об избрании царя, но и находили сложившееся положение подходящим для — возвращения к своим первоначальным планам сепаратного «вынесения» нужного кандидата и восстановления Великого княжества в его первоначальных границах. Так, сенаторы снова поставили перед русскими послами вопрос: если «Литва и Киев и Волынь и Подолье и Подляшье и Мазовша» отделятся от Польши, то «государь ваш нас возмет ли и на Литве у пас опричь Польши государем будет ли и за нас мочью своею станет ли».

По-видимому, ситуация, сложившаяся после элекции, когда царь мог добиться трона лишь в сотрудничестве с литовскими феодалами, а господствующий класс Короны окончательно раскололся на ряд враждебных группировок, представлялась литовским магнатам благоприятной для реализации своего проекта. Предлагая прислать русских представителей на съезд Великого княжества в Вильне, сенаторы советовали одновременно направить гонцов к Янушу Збаражскому и Константину Острожскому. Это наводит на мысль, что выбранный политическими руководителями Литвы курс был определенно согласован с украинскими магнатами, интересам которых он также соответствовал.

Таким образом, двойная элекция не привела к автоматическому снятию кандидатуры царя Федора на польский трон. Достаточно сильные группировки в обеих частях Речи Посполитой продолжали ее поддерживать. В этих условиях русскому правительству предстояло определить свою дальнейшую политическую линию. О принятом решении дают понятие инструкции Е. Ржевскому и 3. Свиязеву, которых во 2-й половине октября 1587 г. было решено снова направить в Речь Посполитую[708]. Хотя посланники получили предписания согласовывать свои действия с главными руководителями Великого княжества, прежде всего с виленским воеводой К. Радзивиллом[709], русское правительство далеко не во всем приняло план действий, предложенный литовскими магнатами. Правда, оно молчаливо отказалось от поддержки австрийского кандидата[710], посланники получили полномочия просить сенаторов и шляхту обеих частей Речи Посполитой поддержать кандидатуру царя на элекции и обещать значительные денежные суммы на защиту страны от «неприятелей»[711]. Однако одновременно посланники должны были заявить, что не может быть и речи ни о смене царем вероисповедания, ни о его коронации по «римскому закону», ни о приезде царя в Речь Посполитую в условиях, когда «вы ныне не одного государя себе обрали»[712]. Если польские и литовские феодалы хотят выбрать царя, они должны, соединившись между собой, направить в Москву «великих» послов «от обеих земель»[713]. На таком решении вопроса посланники должны были решительно настаивать, заявляя: если «государя нашего на те великие государства не оберете, и то на вашей воле, а государю нашему инако делати невозможно»[714]. Таким образом, русское правительство не только не желало идти на уступки по спорным вопросам[715], по и навязывало польско-литовским политикам такую процедуру ведения переговоров, которая ставила противную сторону в подчиненное положение и была поэтому отвергнута польско-литовской стороной еще перед наступлением элекции. По-видимому, русские политики полагали, что в условиях гражданской войны в стране, когда влиятельные силы в Речи Посполитой видят выход из политического кризиса в избрании царя, можно более решительно добиваться формального признания руководящей роли России в будущем объединении.

Вместе с тем русское правительство с большой осторожностью подходило к создавшейся ситуации. Так, миссия Е. Ржевского и 3. Свиязева носила предварительный характер, им не было дано полномочий для заключения каких-либо соглашений. Одновременно посланникам вменялось в обязанность выяснить у польско-литовских представителей, «на какове мере, у вас, у всей земли… о обиранье государском станет в договоре»[716]. Аналогичный подход обнаруживается и при рассмотрении в инструкциях вопроса о сепаратном «вынесении» царя на литовский трон. Посланники не должны были по собственной инициативе ставить этот вопрос, а в случае, если бы литовские представители сами стали говорить о сепаратной элекции, посланники должны были постараться выяснить у них, «каким обычаем вам быти под государя нашего рукою». Только после выяснения этой стороны дела царь был готов продолжить переговоры об отдельном соглашении с Великим княжеством[717]. Обсуждение русских предложений на элекции, по-видимому, вызвало у русских политиков опасения, что предложенные польско-литовскими феодалами условия унии могут оказаться для России неприемлемыми. Поэтому, вероятно, и было признано необходимым еще раз выяснить польско-литовские условия, прежде чем переходить к более решительным политическим акциям.

Когда русские посланники в ноябре 1587 г. прибыли на территорию Великого княжества, положение в Речи Посполитой существенно изменилось по сравнению с заключительным этапом элекции. Осенью 1587 г. оба претендента на трон, эрцгерцог Максимилиан и шведский принц Сигизмунд Ваза, прибыли на польские земли. Между их сторонниками началась вооруженная борьба за власть, перевес в которой с самого начала стал склоняться на сторону шведского кандидата, так как его поддержала подавляющая часть принявших участие в борьбе коронных сенаторов и шляхты. В начале декабря 1587 г. шведский принц въехал в Краков, а эрцгерцог начал под натиском войск противника поспешно отступать к западной границе. Это означало фактическую победу Сигизмунда Вазы, власть которого в декабре 1587 г. уже распространилась на основную массу земель Короны[718].

В этих условиях начался открытый переход литовских феодалов на сторону шведского кандидата. На поклон к нему отправились сенаторы из Жемайтии — жмудский староста Ян Кишка, жмудский каштелян М. Талвош и епископ М. Гедройц, а также литовский канцлер О. Волович[719], открыто нарушив тем самым решения созванных осенью 1587 г. съездов Великого княжества, которые объявили незаконными выборы обоих претендентов[720]. Правда, одновременно росло возмущение литовской шляхты действиями стоявших за спиной обоих претендентов магнатских группировок, соперничество которых вовлекло страну в войну[721]. В связи с этим в среде литовской шляхты росли надежды на то, что выбор царя будет способствовать выходу страны из кризиса и прекращению конфликтов[722]. На собравшемся в декабре 1587 г. съезде Великого княжества в Брест-Литовске значительная часть шляхты активно поддерживала кандидатуру Федора[723]. Однако в условиях фактической победы Сигизмунда в Короне такая политическая линия означала разрыв унии между Польшей и Литвой, а на это литовские феодалы пойти не могли. В итоге кандидатура царя была снята с обсуждения и съезд постановил направить к Сигизмунду Вазе посольство для переговоров об условиях его признания Великим княжеством[724].

В такой ситуации литовские сенаторы не стали вести переговоров с русскими посланниками, ограничившись передачей им письменного ответа на царские грамоты. В своем послании, констатируя, что выбор царя в настоящее время невозможен, литовские сенаторы — участники съезда в Бресте — одновременно заверяли, что они будут выполнять условия русско-литовского договора о перемирии и добьются их признания новым государем[725]. На этом закончились дипломатические контакты между Россией и Речью Посполитой в период третьего «бескоролевья».

Таким образом, хотя к 1587 г. у русского правительства, с одной стороны, и у ряда политических группировок Речи Посполитой — с другой, сложились четкие и развернутые программы политического переустройства Восточной Европы, кардинально расходившиеся между собой, в течение третьего «бескоролевья» дело так и не дошло до полной и всесторонней конфронтации этих программ. В результате обе стороны не могли себе представить всей глубины разногласий между ними и после окончания «бескоролевья» продолжали считать, что постигшая их неудача вызвана случайными обстоятельствами, неблагоприятным соотношением сил в данный момент и что в иных условиях их планы могут быть реализованы. Так, изучение материалов Посольского приказа ясно показывает, что в конце 80-х — начале 90-х годов XVI в. в случае наступления новой элекции русское правительство было готово снова выставить кандидатуру царя Федора на польский трон[726]. Действия литовских сенаторов на последнем этапе элекции также свидетельствуют, что политические руководители Великого княжества считали возможным соглашение с царем на предложенных ими условиях.

Эти расчеты имели, однако, значение прежде всего для долгосрочного планирования внешней политики обоих государств. На первый план после окончания третьего «бескоролевья» выступили иные политические проблемы. Победа в борьбе за польский трон шведского кандидата была победой тех группировок польских феодалов, которые толкали Речь Посполитую на путь военной экспансии на Востоке. Обеспечив себе поддержку нового правителя — открытого противника России, они были намерены с его помощью перейти к осуществлению тех планов, которые не могли быть проведены в жизнь из-за смерти С. Батория. На этом пути группировки, объединявшиеся вокруг Я. Замойского, ждала упорная борьба с теми силами в стране, прежде всего феодалами Великого княжества, которые были заинтересованы в сохранении длительного мира в Восточной Европе. К рассмотрению хода этой борьбы и ее результатов мы теперь и переходим.

Речь Посполитая между миром и войной (1588–1590 гг.)

Первое столкновение двух направлений в восточной политике Речи Посполитой произошло в январе 1588 г., когда на созванный в Варшаве коронационный сейм прибыла делегация Литвы и предложила Сигизмунду условия, на которых Великое княжество согласно принять шведского принца на литовский трон[727]. В их числе были обязательства будущего короля подтвердить русско-литовский договор о перемирии, добиваться заключения «вечного мира» между Россией и Речью Посполитой[728].

Сигизмунд и его шведские советники прибыли из Стокгольма, как отметил современный наблюдатель, «горя желанием начать войну с Московитом и с помощью поляков расширить свое государство»[729]. Понятно поэтому, что просьба о подтверждении русско-литовского договора была для них неприемлемой. Обстановка еще более осложнилась тем, что отрицательная позиция короля получила полную поддержку собравшихся на сейме коронных политиков. Это неудивительно, если учесть, что на сейме, созванном в условиях вооруженной борьбы между сторонниками претендентов на трон, господствующей группировкой были сторонники Я. Замойского[730]. На совещании 13 января 1588 г. коронные сенаторы решили оказать королю поддержку, выслав «депутатов» на переговоры с литовскими представителями[731]. В центре аргументации коронных сенаторов стоял традиционный еще для «баториаяского лагеря» тезис о военно-политической слабости Русского государства. Сейчас Россия слаба, подчеркивали коронные политики, государь неспособен к правлению, между вельможами распри, земля опустошена, а за 15 лет мира положение может измениться к невыгоде Речи Посполитой[732]. Речь Посполитая, наоборот, усилилась благодаря союзу со Швецией. Соединив вместе шведскую пехоту и польскую конницу, можно считать победу над Россией обеспеченной. В этих условиях заключение мирного договора на условиях «status quo» есть дело неразумное и вредное для интересов Речи Посполитой[733]. Наряду с этим в рассуждениях коронных политиков прослеживается и ряд доводов иного порядка. Так, указывалось, что, поскольку Московский «ad maxima angustas приведен», можно было бы теперь при мирных переговорах добиться от него существенных уступок, в то время как с подтверждением русско-литовского договора такая возможность была бы утрачена. Правда, после нескольких лет бесплодных переговоров надежды добиться от России уступки пограничных областей могут показаться необоснованными, но следует учитывать, что уния со Швецией давала возможности дополнительного давления на русское правительство.

Наличие в рассуждениях, исходивших от коронной стороны, двух различных точек зрения не было случайным. Как показал К. Лепши, на сейме среди коронных сенаторов и послов сложились две различные политические группировки, заметно расходившиеся между собой в подходе к ряду проблем внутренней и внешней политики Речи Посполитой, — сторонники Я. Замойского (из числа главным образом малопольских феодалов) и группировка примаса С. Карнковского и коронного маршалка А. Опалиньского, база которой находилась в Великой Польше[734]. Поскольку сторонники Я. Замойского стояли за войну, то вторую точку зрения, близкую к планам сенаторов времен С. Батория, следует приписать представителям великопольской группировки. Точка зрения «замойчиков» в начале 1588 г. доминировала.

В центре аргументации литовских политиков стоял также традиционный для их выступлений второй половины XVI в. тезис, что Великое княжество больше не может вести долгих и разорительных войн с Россией. За время кампаний С. Батория, указывали литовские представители, страна так разорена, что владельцы имений «должны были давать подданным своим свободу [от повинностей] одним до десяти, другим до пятнадцати лет в тех имениях, где были солдаты». Если война возобновится, Литва снова обратится в «sedes belli», что означает новое разорение их владений[735].

При таких различиях в оценке ситуации возможность соглашения с самого начала была затруднена. Коронные политики не могли давать своим партнерам каких-либо гарантий того, что в будущей войне территория Литвы не пострадает, а на тех в свою очередь не производили впечатления рассуждения о том, что победа над Россией будет быстрой и легкой.

Кроме того, представители Великого княжества с самого начала заявили, что они связаны инструкциями съезда, от которых не могут отступить[736]. В результате ряд встреч представителей сторон с 14 по 20 января закончился безрезультатно. Затем в дискуссию снова включился король Сигизмунд, но и ему ничего не удалось добиться от литовских феодалов[737]. 26 января делегация Великого княжества попросила у Сигизмунда прощальной аудиенции[738]. В условиях, когда шла гражданская война со сторонниками Максимилиана, за спиной которого стояли Габсбурги, Сигизмунд и коронные политики не могли идти на разрыв с Литвой[739]. Посредником между Сигизмундом и делегатами Великого княжества выступил А. Опалиньский, который убедил короля подтвердить мирный договор, указывая, что без согласия «станов коронных» этот акт все равно не будет юридически правомочным. В итоге Сигизмунд «этот мир подписал». После этого в ночь на 28 января литовские сенаторы принесли присягу королю[740]. На следующий день Я. Глебович с удовлетворением писал К. Радзивиллу: «Все так решилось, как лучше всего могло бы быть решено»[741]. Однако когда 28 января в Варшаву прибыли официальные сообщения о победе под Бычиной над сторонниками Максимилиана, настроение участников сейма резко изменилось к невыгоде для литовцев[742].

В новой ситуации не могло быть и речи об одобрении мирного договора Короной. Посольская изба не приняла ни одного из предложений Великого княжества, отложив решение всех спорных вопросов до следующего сейма[743]. Сигизмунд III также стал уклоняться от выполнения своей присяги. В окружении короля преобладали воинственные настроения. «Гневаемся на Москву, хотим ее бить, только бы сила была», — писал литовским сенаторам, прося о вмешательстве, Л. Сапега[744]. Весной 1588 г. Сигизмунд III обратился к римской курии с просьбой предоставить ему субсидии для осуществления планов, намеченных покойным королем Стефаном[745]. Сложившееся положение энергично пыталась использовать шведская дипломатия. Юхан III уже осенью 1588 г. обратился к польским и литовским сенаторам с проектом созыва в Таллине съезда для выработки согласованной политики обоих государств по отношению к России[746]. С помощью сына он рассчитывал взять в свои руки руководство внешней политикой Речи Посполитой и направить ее в нужном для Швеции направлении[747]. Сторонники войны столкнулись, однако, с серьезными трудностями внутри страны.

Выявившееся в ходе споров на коронационном сейме упорное сопротивление Великого княжества планам войны с Россией заставило, по-видимому, часть коронных политиков всерьез задуматься над реальностью этих планов. Их осуществление вело к серьезному внутреннему конфликту в стране, тем более что сражение под Бычиной, положив конец внутриполитической борьбе, привело к осложнению международного положения: Габсбурги разорвали отношения с Речью Посполитой. В результате на совещании короля с сенаторами Великой Польши в Петркове 14–18 октября 1588 г.[748] архиепископ Гнезненский охарактеризовал заключение мира с Россией как дело важное «pro bono et publico»[749]. Того же мнения был и А. Опалиньский[750]. В перечень вопросов для будущего сейма был включен пункт «об утверждении мира с Московитом и Татарином»[751]. В том же духе был, по-видимому, изготовлен и проект инструкции на предсеймовые сеймики[752]. Однако на встрече короля с малопольскими сенаторами в Люблине Я. Замойский подверг резкой критике составленный в Петркове проект инструкции, в том числе и разделы, относящиеся к России[753]. В Люблине был составлен новый текст инструкции, разосланный на сеймики в начале декабря 1588 г.

Этот документ начинался упоминанием о перемирии, заключенном литовскими сословиями с Россией, текст которого они передали королю с просьбой о подтверждении. Затем составители инструкции обращали внимание шляхты на то, что никаких дальнейших переговоров между государствами не было, в то время как состояние отношений между ними вызывает самые серьезные опасения. Русские войска нарушают границу в Ливонии, захватили пограничные земли на Остре. При первом удобном случае Россия может напасть на Речь Посполитую и поэтому шляхта может считать себя не связанной заключенным соглашением. Далее составители инструкции недвусмысленно указывали, что «теперь для Речи Посполитой самое подходящее время [выступить] против них», но уклонялись от окончательного заключения, предоставляя решение вопроса о войне или мире с Россией всецело на усмотрение сословий[754].

Указание на «подходящее время» ясно показывает главную цель составителей инструкции — вовлечь страну в новую войну на востоке, для чего нужно было предварительно добиться отмены русско-литовского договора. Поскольку в королевской инструкции нельзя было открыто подвергать сомнению юридическую правомерность договора, который сам король обязался соблюдать, авторы инструкции были вынуждены перенести центр своей аргументации в другую плоскость. Подборка фактов о враждебных действиях русского правительства должна была убедить шляхту, что, поступая подобным образом, оно как бы само аннулировало договор. Так как в действительности русское правительство стремилось к сохранению мира с Речью Посполитой и подобный тезис явно не соответствовал действительности, то выбор такого метода аргументации побуждал возводить мелкие пограничные инциденты в ранг крупных событий[755].

Сопоставление решений съездов в Петркове и в Люблине показывает, что великопольская и малопольская магнатерия разошлись в определении политического курса по отношению к России. Решения сеймиков 1589 г. позволяют точнее представить характер разногласий и расстановку политических сил в Короне. Сеймик воеводств Познанского и Калишского[756] подверг критике действия литовских представителей, которые не имели права заключать мирный договор с Россией от имени Речи Посполитой. Поскольку литовские представители поступили незаконно, то и заключенный ими договор не является обязательным для Речи Посполитой. Вместе с тем великопольская шляхта указывала, что нет оснований опасаться войны со стороны России, поскольку она заключила мирный договор с Литвой. Сопоставление этих решений с высказываниями великопольских сенаторов в Петркове позволяет уточнить позицию феодалов Великой Польши. Они были за сохранение мира с Россией, но этот мир вовсе не должен был основываться на русско-литовском договоре. По-видимому, речь шла об организации новых мирных переговоров, на которых следовало попытаться добиться от России уступок, как это было сформулировано частью коронных сенаторов на коронационном сейме 1588 г.

Позицию великополян интересно сопоставить с постановлениями Сандомирского воеводства. Сандомирская шляхта, предлагая королю и сенаторам обсудить вопрос о войне (или мире) с Россией, обращала внимание своих послов на то, чтобы «не было дано никакого повода к тому, чтобы нас ославили как людей, жаждущих пролития христианской крови», и рекомендовала направить в Москву послов с требованием возвращения потерянных Великим княжеством областей и возмещения ущерба, нанесенного при пограничных нападениях[757]. Таким образом, сандомирская шляхта также выступала за аннулирование русско-литовского договора, но определенно отмежевывалась от планов войны, выдвигая на первый план дипломатические средства воздействия. Следовательно, даже в Малой Польше часть шляхты одобряла скорее программу великополян. Если к этому добавить, что ряд воеводств Центральной Польши (Ленчицкое, Брест-Куявское и Иновроцлавское) в своих постановлениях обошли вопрос об отношениях с Россией молчанием[758], явно не поверив утверждениям о серьезной опасности со стороны восточного соседа, то можно констатировать, что на землях Короны правительству удалось добиться в лучшем случае половинчатого успеха. Значительная часть шляхты, отвергая русско-литовский договор, склонялась к принятию программы великопольских политиков, предусматривавших средства дипломатического давления на Россию[759].

Еще хуже с этой точки зрения обстояло положение в Великом княжестве. Главный съезд Великого княжества, собравшийся в феврале 1588 г. в Слониме, предписал своим послам добиваться подтверждения русско-литовского 15-летнего договора с тем, чтобы «за это время стараться всеми способами о заключении вечного мира»[760]. В Литве, следовательно, правительственная программа потерпела полную неудачу. Прямым следствием неуспеха предсеймовой кампании явилось то обстоятельство, что в королевской пропозиции, зачитанной на сейме 7 марта 1589 г., отсутствовали предложения каких-либо мер, направленных против России[761].

Сдержанное отношение (и даже нежелание) значительной части коронной шляхты обсуждать выработанные в окружении Я. Замойского планы войны, в немалой мере объяснялось тем, что перед страной стоял до сих пор неурегулированный конфликт с Габсбургами. В той же инструкции на сеймики излагалась просьба правительства предоставить средства для ведения войны, если на переговорах с представителями императора не удастся прийти к соглашению.

Однако амбициозные планы императора Рудольфа II, намеревавшегося силой взять реванш за поражение и плен эрцгерцога Максимилиана, не получили поддержки сословий (прежде всего чешских), отказавшихся предоставить средства на войну с Речью Посполитой[762]. В итоге Рудольфу II пришлось пойти на уступки. 8 марта 1589 г. в Бендзине был подписан договор на условиях, продиктованных главой делегации Речи Посполитой Я. Замойским[763]. По его настоянию в договор вошло условие, по которому Габсбурги обязывались не оказывать никакой помощи России в случае конфликта между ней и Речью Посполитой[764].

Происшедшие изменения, по времени почти совпавшие с началом работ собравшегося в Варшаве сейма, означали резкое улучшение ситуации в пользу сторонников войны. Действительно, после заключения мира с Габсбургами в значительной мере отпадали опасения, побуждавшие шляхту отмежевываться от войны на Востоке перед лицом неурегулированных конфликтов на Западе. На сейме вопрос о войне с Россией стал одной из основных тем дискуссии. Как сообщал нунций в Рим, коронные сенаторы предлагали объявить войну России, использовав для этого войска и средства, собранные на случай разрыва польско-австрийских переговоров. Указание нунция, что этого мнения придерживалась «большая часть польских сенаторов», позволяет думать, что, хотя в целом влияние политиков, близких к Я. Замойскому, в сенате возобладало, полного единодушия все же не было. Выдвинутое предложение вызвало возражения литовских сенаторов, ссылавшихся на разорение, которое приносит Литве война, и указывавших, что для них договор с Россией является обязательным, поскольку они его скрепили своими подписями и печатями[765]. На этом сведения о работе сейма обрываются.

Последующая депеша нунция от 25 апреля[766] и краткие записи о сейме в одном из рукописных сборников собрания Чарторыйских[767] сообщают уже о принятых решениях. Сейм постановил направить в Москву «великих» послов с требованием вернуть территории, некогда принадлежавшие Великому княжеству Литовскому: Смоленск и Северскую землю. Послы должны быть отправлены из Люблина, куда по окончании работ сейма направились король и часть сенаторов[768]. В зависимости от полученного ответа вопрос об отношениях с Россией должен был решаться на следующем сейме.

Решения явно носят характер компромисса между двумя группировками коронных феодалов. Сторонники Я. Замойского приняли план действий великопольских политиков, а те дали заверение, что, если их план не увенчается успехом, они согласятся на войну. Вынужденное согласие Литвы на эти решения было, вероятно, следствием того, что в 1589 г. главные группировки коронных феодалов договорились между собой о политике по отношению к России. Показательно, что часть сенаторов и шляхетские послы предложили не сдавать вотированные налоги в королевскую казну, где они могли быть растрачены на разные нужды, а поместить их на хранение у выборных представителей в воеводствах, «чтобы иметь готовую сумму на случай войны с Москвой». Сама постановка этого вопроса ясно говорит, что большинство представителей Короны хорошо понимало, что принятые решения ведут к войне.

Вместе с тем, дав согласие на встречу в Таллине короля с его отцом, сейм не принял никаких решений о возможных условиях союза между Швецией и Речью Посполитой, в чем сказалось, как представляется, и пренебрежительное отношение шляхты к военным возможностям шведского королевства, и стремление не допустить усиления этого государства за счет России. Интересы господствующего класса Речи Посполитой, желавшего укрепить свои позиции за счет шведского королевства, и шведских политиков серьезно расходились. Этими разногласиями, вероятно, следует объяснить тот факт, что вопреки решениям сейма ни из Люблина, ни из Вильно, где король совещался с сенаторами перед выездом в Таллин, так и не было отправлено намеченное посольство в Москву. Вероятно, король хотел перед отъездом послов получить советы от Юхана III, что позволило бы в какой-то мере согласовать эту дипломатическую акцию со шведскими интересами. Тем временем летом 1589 г. на Речь Посполитую обрушился страшный татарский набег, что явилось началом серьезного обострения в отношениях между Речью Посполитой и Турцией. В этих условиях ждать уступок от России было явно нереально, и неудивительно, что решение о посольстве в Москву было молчаливо отменено, а на съезде в Таллине сенаторы отказались обсуждать со шведским королем вопрос о союзе против России[769].

Для кругов, группировавшихся вокруг Я. Замойского, столкновение с Турцией было лишь досадной отсрочкой. Они постарались вернуться к своим планам, как только наступил благоприятный момент. Уже поздней осенью 1589 г., когда обозначились первые признаки разрядки в отношениях с Турцией, Я. Замойский предложил королю после заключения мира с Турцией обратить против России набранную на случай войны армию. Наряду с другими доводами канцлер использовал и следующий, звучавший наиболее весомо для Сигизмунда III: сведения о военных приготовлениях в России, направленных против Швеции[770]. Ход оказался удачным: король солидаризовался с его планами, и Я. Замойский получил полномочия составить королевскую инструкцию на предсеймовые сеймики[771].

Текст этого документа позволяет выявить главные очертания внешнеполитической концепции экспансионистских группировок господствующего класса Речи Посполитой на рубеже 80–90-х годов XVI в. В инструкции снова доминировала тема опасности, угрожающей Речи Посполитой со стороны России. Я. Замойский заверял шляхту: правительство имеет «надежные доказательства» того, что разоривший страну летом 1589 г. татарский набег был организован русскими дипломатами. Царь, по словам канцлера, послал хану пятьдесят тысяч золотых за то, чтобы татарская орда пошла разорять Речь Посполитую[772]. Эти информации заканчивались выводом: царь, заслоняясь миром, заключенным с Речью Посполитой, своими действиями наносит стране вред больший, «чем если бы он сам вторгся со своим войском на землю и панства Речи Посполитой». Действия русского правительства дают все основания ожидать, что, если у Речи Посполитой в будущем возникнут какие-либо серьезные затруднения, то русские «костью нам в горле станут и не только Полоцком и Ливонией, но и, избави боже, чем либо большим попытаются завладеть». Наступательная война — единственный способ ликвидации угрожающей опасности.

Оставив позицию арбитра, как бы информирующего, но не навязывающего свою волю, правительство теперь решительно высказывалось в пользу войны. Не может быть, говорилось в заключительных строках этого документа, чтобы «ваши милости захотели показать себя такими тяжелыми на подъем и небрежными в делах, чтобы такой случай, сам дающийся в руки, для добра своего, славы своей, безопасности на будущее Речи Посполитой, как попало бросили и оставили».

Далее доказывалось, что война против России принесет стране целый ряд положительных результатов. Увидев, что Речь Посполитая ведет войну с Россией, турки перестанут подозревать ее правительство во враждебных замыслах, и поводов для беспокойства у них не будет, поскольку запорожские казаки «найдут себе хлеб» в России. Крымский хан также заключит мир с Речью Посполитой и вместе с ней будет воевать против русских. Война окажет благотворное действие и на внутриполитическую жизнь страны. Весь господствующий класс объединится вокруг монарха, и деятельность связанной с Габсбургами оппозиции прекратится. Одновременно война благотворно повлияет на образ жизни и моральный уровень шляхты: война стала бы полезной школой «рыцарского дела», «сыновья шляхетские не проводили бы годы праздно, [лежа] на брюхе и не расточали свое имущество»[773]. Представление о войне как средстве решения внутри- и внешнеполитических проблем является явным симптомом эволюции в восточной политике Речи Посполитой — от акцентирования преимущественно мирных методов экспансии (как в шляхетской публицистике 70-х годов XVI в.) к проповеди военной экспансии. На рубеже 1589–1590 гг. планы наступательной войны были впервые обнародованы в документе, предназначенном для обсуждения шляхты.

Первые практические шаги для подготовки к будущей кампании были предприняты еще до обнародования правительственной декларации. Используя сообщения о союзе между Россией и Крымским ханством, Я. Замойский в письмах сенаторам от ноября 1589 г. выступил с предложением передвинуть коронную армию в район Белой Церкви, так чтобы войска могли одновременно отбить набеги татар, поднимающихся на Украину идущим вдоль Днепра шляхом, и препятствовать возможному нападению на Киев[774] союзных татарам русских войск. Получив одобрение малопольских сенаторов[775], он привел свои планы в исполнение, перебросив часть коронной армии в указанный район. В действительности речь шла не об обороне, а о нападении, как ясно видно из письма, отправленного тогда же Я. Замойским Сигизмунду III[776]. Канцлер писал, что, если сейм одобрит его планы, собранные на Днепре войска могут прямо вступить на русскую территорию. Этот же документ показывает, что план похода на Москву через Северскую землю определялся не военными, а прежде всего внутриполитическими соображениями. Избирая такой путь, коронный канцлер хотел ослабить возможную оппозицию со стороны Великого княжества, поскольку в этом случае войско пошло бы в Россию «не бывая в Литве», и, следовательно, военные опустошения, которых боялись литовцы, не затронули бы их территории. В соответствии с этим и в инструкции на сеймики Я. Замойский подчеркивал, что готовое к войне войско стоит в таком месте, откуда «легко перейти может на их (русских. — Б.Ф.) землю, ничего не занимая и ничем не отягощая панств коронных и литовских»[777].

Наконец, надо отметить еще одну существенную линию в аргументации Я. Замойского: его определение целей войны. «Если бы дела привели, с помощью божью, к какому-либо настоящему с теми людьми соединению, — писал он, — то, выведя их из грубости и, как Лота, из мерзости, в которой они погрязли, надежная и немалая от них могла бы быть помощь против турка»[778].

К. Лепши, опубликовавший эти высказывания Я. Замойского, видит в них прямое воспроизведение внешнеполитических замыслов С. Батория[779]. Думается, однако, что здесь налицо существенные различия. Если С. Баторий ставил вопрос о завоевании России, то коронный канцлер провозглашал целью похода «истинное соединение» между государствами. Сопоставляя данную формулу с предыдущими высказываниями на этот счет польско-литовских политиков, нетрудно раскрыть, что это означало заключение между Россией и Речью Посполитой унии по типу соглашений, предлагавшихся в 1585–1587 гг. Канцлер не ставил вопрос о детронизации Федора и был готов удовлетвориться обязательством «сословий» после смерти царя возвести на русский трон польского короля[780]. Все это позволяет усматривать связь данных построений Я. Замойского не с планами С. Батория, а с предложениями коронных сенаторов (с той разницей, что на этот раз речь шла о том, чтобы принудить Россию к заключению унии не с помощью военной демонстрации, а путем войны).

Обращает на себя внимание и другая сторона рассуждения Я. Замойского: представление о том, что «истинное соединение» дает возможность приобщить русское дворянство к выработанным польской шляхтой «совершенным» формам культуры и общественной жизни. Исследователи давно указывали на связь этих высказываний с программой развития славянского мира, которую канцлер сформулировал 21 февраля 1589 г. в беседе с чешским вельможей Вилемом с Рожмберка. Тогда канцлер констатировал прежде всего неблагоприятные условия, в которых находятся славянские народы. Одни из них (южные славяне, чехи) лишены политической независимости, другие (русские), хотя и обладают собственной государственностью, целиком погрязли в варварстве. Только Речь Посполитая, обладающая собственной государственностью и высокой культурой, может (и должна) стать центром объединения славянских народов, освободить их от иноземного ига и приобщить к высокой культуре. Первым этапом на пути к решению этой задачи должна стать уния между Россией и Речью Посполитой, которая будет осуществлена либо мирным, либо насильственным способом[781].