Хозяин Марасы

Она мертва! Как мне может стать легче?!

Тебя больше мучает не смерть, а неизвестность судьбы этой милой девочки. Вина за то, ты не могла что предотвратить. А ещё – осознание собственного одиночества. Это пугает. Погреби её в пустой могиле, и неизвестность сменится определённостью. Горе не уйдёт, но дышать станет легче. Поверь, уж я-то знаю, о чём говорю, – мужчина поднялся с земли, откинул со лба короткие, неровно обрезанные волосы, и со странной грустью посмотрел на Леру. – Сделай это как можно скорее. Пожалуйста.

Почему?

Потому что я вижу – ты готова сама пойти за ней следом. Это плохая идея, – теперь он говорил осторожно, подбирая слова, стараясь не напугать и не оттолкнуть Леру. Та вдруг покраснела и сдала себя с потрохами, прижав к боку испачканную в земле сумочку. – О! И что там – нож, запас бабушкиных таблеток, верёвка? На кладбище нет больших деревьев, так что про повешение можешь забыть.

Нож… канцелярский, – девушка задрожала, готовясь снова заплакать. Без Катюшки её жизнь казалась пустой и бессмысленной, хотелось уйти следом за ней, к ней! Ни мысли о родителях, ни память о брате не могли удержать её. Она приехала на кладбище именно для этого… А теперь короткий разговор с незнакомым мужиком, роющим на кладбище могилы, почти разуверил её в необходимости прекращать свою жизнь. Хотя глубоко внутри тонкий голосок, почему-то звучащий так, будто принадлежал Кате, твердил и твердил о том, что острый нож – это лучшее решение проблем, избавление от страданий и надежда на встречу с подругой и сестрой.

Дурочка. Тебе сколько? Шестнадцать?

Семнадцать. Шесть дней как исполнилось…

Такая большая, и такая глупая… У тебя впереди жизнь, в которой кроме всякого дерьма и боли будет ещё и много чего хорошего! Живи, учись, выйди замуж, роди детей и назови дочку Катей.

Легко вам говорить.

Ты же обо мне не знаешь ничего, дурочка, – мужчина со странной нежностью посмотрел на зарёванную, покрытую некрасивыми алыми пятнами девчонку в грязных штанах и ярко-жёлтой куртке. Светлые волосы, связанные в низкий хвост, растрепались, и теперь сверкали золотом в лучах клонящегося к горизонту солнца. С опухшего от слёз узкого лица на него с непониманием и страхом смотрели серо-зелёные глаза с оранжевыми крапинками у зрачка. Болотные, затягивающие в омут. – Вон, у того контейнера лежат камни от разбитого надгробия. Возьми их, сложи подобие могилы и отпусти своего мертвеца. Чего сидишь? Живо! – громкий, злой голос буквально подорвал Леру с земли. Она не хотела подчиняться странному незнакомцу, но ослушаться приказа не смогла. Так было лишь в детстве, когда строгий дедушка гнал её спать, ругал за непослушание или велел отдать вытащенные из ящика пилки для лобзика. Они так забавно гудели, когда распрямлялись…

Камни Лера таскала долго. Они были тяжёлые, пыльные, и ранили пальцы острыми углами. Она не обращала внимания на боль, с маниакальным упорством выкладывая из них кривое подобие низкой пирамиды. Ничего другого в голову не пришло. Копач сидел у ограды, не приближаясь к ней и не пытаясь помочь. Он хранил молчание и лишь следил – внимательно, с затаённой грустью.

Что теперь? – вытерев грязной рукой вспотевшее лицо, Лера несмело посмотрела на мужчину.

А теперь отпусти её. Вспомни всё хорошее, что было в её жизни, расскажи об этом. Скажи самое главное, разреши девочке уйти. Нет, заставь её уйти. Мертвым, – он хмыкнул, – не место среди живых.

Девушка нерешительно кивнула, подняла фотографию, огладила пальцами улыбающееся лицо под стеклом, и поставила рамку на плоский обломок, венчающий сооружение. И сбивчиво заговорила, глотая предлоги, сбиваясь, то и дело шмыгая носом. Присутствие постороннего свидетеля Леру ни капли не смущало. Вначале все звуки застревали в горле, как абрикосовая косточка, раня и заставляя хрипеть, но с каждым выплеснутым наружу словом поминовения ей становилось легче.

Катя, Катенька, моя Катюшка, моя сестрёнка… Если правда, что без могилы мёртвые не могут уйти… Я сделала это. Я скажу тёте Насте и дяде Лёше, чтобы они поставили здесь хороший памятник, красивый. Я посажу здесь для тебя цветы. Белые гвоздики и флоксы, твои любимые! Помнишь, как мы пытались нарисовать акварелью букет, разлили воду и потом таскали ковёр в химчистку, чтобы моя мама не заметила? А она заметила, потому что ковёр стал гораздо чище, чем утром! – кривая улыбка промелькнула на лице, пробуждённая воспоминанием. Они с Катей на этот ковёр потратили все «карманные» деньги, изнервничались, а потом узнали, что ковёр собирались отвезти на дачу, в Фадино. – Я не знаю, как ты умерла, но если ты страдаешь сейчас, то не надо. Не надо, пожалуйста! Я чувствую тебя рядом, я слышу тебя по ночам. Уходи, будь свободна, моё солнышко. Я… я так хотела бы, чтобы мы прожили жизнь вместе! Ты бы вышла замуж за Федьку, как хотела, а я стала бы крёстной мамой вашим детям. Помнишь, мы даже вашу свадьбу обсуждали, а он услышал? Он же сказал мне потом, что была бы ты постарше, он позвал бы тебя куда-нибудь… Катя, милая, пожалуйста… – Лера снова заплакала, комкая на груди грязную куртку.

Сволочь! – громкий окрик знакомого голоса заставил её вздрогнуть. Сердце бухнуло о рёбра и замерло, окутавшись тягучей болью.

Лера медленно, как заторможенная, обернулась. У могилы Ларисы Дмитриевны, в двух шагах от неё, стояла Катя. Рваная вельветовая юбка, измазанная в земле и крови футболка с Микки Маусом, изуродованное синяками и ссадинами лицо… но не это было страшно, а злость и ненависть, исказившие знакомое лицо. Круглая, обычно улыбчивая мордочка, на которую снисходило задумчиво отстранённое выражение только в момент прослушивания очередного поэтического эпоса, зачитываемого Лерой, была ужасна. Это была не та девочка, с которой они хотели породниться. Мертвец – озлобленный, полный ненависти и боли – скалил зубы и гневно сжимал кулаки, глядя на «предателя». – Ты решила избавиться от меня?!

Не… Как? Это невозможно! – Лера попыталась отступить назад, но наткнулась на оградку и едва не упала. Если бы она не смогла удержать равновесие, то насадилась бы на частые пики кованной секции. В прошлом году они вместе ходили на кладбище, убирали могилы своих стариков, подновляли надписи кузбасслаком, красили и мыли. В прошлом…

Я звала тебя, звала к себе – ты ведь говорила, что никогда не оставишь меня! А ты не шла… И когда ты наконец решила выполнить своё обещание, ты струсила!

Нет, я… я не боюсь! – Лера затрясла головой и волосы замотались из стороны в сторону. – Подожди, – она осеклась и, словно осознав наконец-то некую страшную истину, истошно крикнула: – Скажи – кто! Мы найдём, и если его не посадят, то мы…

Пойдёшь со мной, тогда скажу, – засмеялся мертвец, скаля окровавленные зубы.

Не слушай её. Мёртвым одиноко, но такова их судьба, – голос кладбищенского копача звучал спокойно и немного равнодушно. Он всё так же сидел в стороне, уместившись на тропинке между участками, и, задрав голову, смотрел на небо. – Им обидно, их душат злость и ненависть к тем, кто остался жив. Жалость к себе и сожаление о потерянном. Но они должны уходить.

Вы видите? Вы видите её?! Скажите, что да, пожалуйста. Этого ведь не может быть, – Лера обхватила себя руками, скорчилась, затравленно переводя взгляд с мужчины на мёртвую Катюшку, которая издевательски манила её к себе пальцем.

Может. Ты, главное, не думай. В тоске все мысли только об одном, а это «одно» тебе сейчас абсолютно не нужно. Ну, скажи ей, чтобы она ушла. Её ждут покой и небытие, как и всех умерших. Смерть, в отличие от жизни, милосердна ко всем одинаково. Если, конечно, кое-кто не собирается отвергать её милость, – эти слова звучали страшно, неправильно. Под светом заходящего солнца, в жарком воздухе, без следа прохлады, от них веяло ноябрьским стылым хладом.

Пойдёшь со мной, а? Пойдёшь?! – крик Кати заставил Леру дёрнуться и шагнуть было вперёд, навстречу то ли призраку, то ли видению рехнувшегося мозга. – Ну же, иди ко мне!

Да, достань ножик для резки картона и покромсай свои руки. Только не забудь – резать надо вдоль, а не поперёк, иначе результат хреновый будет. И уйдёшь ты в бесконечное путешествие со своей дохлой сестрёнкой, которая вцепится в тебя клещом и будет пить все оставшиеся соки, пока от тебя не останется только зацикленная на ней тень. А утром, ma petite fille9, тут обнаружат твой труп – пожранный кладбищенскими крысами, скрюченный от ночного холода, обосравшийся и обоссавшийся разом. Ты не знала, что после смерти вся дрянь, что есть в человеке, выходит наружу? Так сказать – проявление сути, – копач засмеялся, запрокидывая голову.

Его смех, злые и грубые слова, паника, хохот мёртвой подруги – Лера не выдержала и тоже начала смеяться. Истерично, спасаясь от страха и картины собственного вонючего трупа. Её взгляд упал на фотографию – дешёвый пластик, яркий голубой цвет, серебряные звёздочки – и девушка, чувствуя, как всё внутри становится с головы на ноги, на положенное место, зажмурилась и произнесла:

Нет, ты не моя Катюшка, не моя сестрёнка. Помнишь, как я дразнила тебя в детстве хомячком, потому что ты была на него похожа… Круглые щёки и неровные зубы. А теперь это не хомячок, это дохлая, гнилая крыса! Убирайся, уходи отсюда. Мёртвые должны оставить живых.

Да, – ухмыляясь, произнёс мужчина. – Должны.

Он был в белой джинсовой куртке и бейсболке «Калифорния», – тихий голос Кати вынудил Леру осторожно поднять веки. Её подруга снова была собой – светлый взгляд, улыбка, обнажающая неровные зубы, круглое милое личико. Только теперь Катя казалась слайдом, вырезанным из плёнки и наложенным на другую картинку. Плоская, словно нарисованная, и немного прозрачная. – А на шее наколка – три звезды. Но вы вряд ли его найдёте. Во всяком случае, не сейчас.

Почему?!

Как ты сможешь объяснить своё знание? Как ты расскажешь об этом кому-нибудь? Тебя никто не будет слушать, а может, даже начнут подозревать в том, чего не было. Нет, Лерчонок, пока никому и ничего не говори. Уж я-то знаю, – мёртвая подруга грустно покачала головой, протянула руку к Лере, словно хотела коснуться, но в последний момент отдёрнула её и тяжело вздохнула. – Нет.

Катя, я… Мы ведь…

Не знаю, что там, но надеюсь, что встретимся, – согласно кивнула Катя. – Только не скоро, Лерчонок. И пожалуйста, – она медленно таяла, исчезая в розоватом свете. – Хоть иногда напрягай мозг цифрами, а не рифмами, а то считать разучишься, – девушка беззаботно помахала рукой и её блёклые очертания окончательно исчезли.

Ушла, – Лера в изнеможении опустилась на землю рядом с косым кенотафом. Внутри неё по-прежнему разливалась пустота, но былого холода уже не было. Тот лёд, что вымораживал нутро, исчез.

Ушла, – согласился копач, поднимаясь с тропинки.

А вы её видели?

Нет. Чужих мертвецов не увидеть, они «принадлежат» только тому, из-за кого и остаются здесь, среди живых. Если только не случится чудо. Ладно, бывай, – копач с лёгкой полуулыбкой посмотрел на взъерошенную, грязную девушку, и направился было прочь, но Лера тут же окликнула его.

Подождите! – она кое-как поднялась на ноги и, волоча за собой сумку, вышла за калитку. Лера остановилась рядом с мужчиной и осторожно, чувствуя неловкость, спросила: – Как вас зовут?

Зачем тебе? Это неважно.

Нет! Имя – это очень важно. Я прошу, скажите. Меня вот Лерой зовут.

Да я… – он замолчал и скривился. – Не стоит.

Пожалуйста, скажите.

Игнат. Меня зовут Игнат, – с каким-то обречённым выдохом ответил тот. – Иди домой, девочка. Уже темнеет, тебе ещё до Двенадцатого микрорайона добираться, а это не ближний свет.

А откуда вы знаете, на какой улице я живу? – Лера нахмурилась, немного настороженно глядя на мужчину. В принципе, он мог жить неподалёку и видеть её. Или, к примеру, Игнат мог быть в курсе убийства Катюшки – когда она исчезла, родители девушки давали заметку о пропаже в газету, клеили везде самодельные объявления, а уж когда нашли «останки»… Об этом узнали все, живущие на их стороне Иртыша. Хуже фальшивого, жадного до чужого горя сочувствия были только чужие пересуды в автобусе, и трудно было не влезть, не закричать, не обвинить в глупости, ханжестве и жестокости. «Прошмандень малолетняя, сама пошла невесть с кем, а теперь у родителей горе». «Малолетка дурная, что взять с неё?». «В наше время девушки поприличнее были и о чести не забывали. А тут – школу не окончила, а всё туда же. Тьфу!» Обдумав это, Лера решила всё-таки задать неудобный вопрос и, стараясь чтобы голос звучал без обвинительных ноток, произнесла: – Вы что, за мной следите?

На похоронах слы…

Лерка! – громкий окрик заставил её обернуться. Игнат, которого этот вопль спас от расспросов, сначала облегчённо усмехнулся, а затем вновь нахмурился, увидев, кто появился среди могил – шагах в тридцати от них стояли испуганные родители Леры и Федька. Рядом с ними сердито переминался с ноги на ногу кладбищенский сторож, казавшийся из-за огромного толстого ватника живой рекламой шин «Мишлен».

Брат мигом подлетел к Лере, схватил её за плечи и принялся вертеть, беспокойно разглядывая грязную одежду и расцарапанные в кровь руки. – Лерчонок-Галчонок, – ласково, осторожно заговорил он, – ты что тут делаешь?

К Федьке тут же присоединилась мама. Привычная тщательная укладка была взъерошена, лицо – не накрашено, а шарфик на шее был завязан криво и явно второпях.

Лерочка, да что ж ты… Что случилось, солнышко моё? – мягкие ладони с аккуратным маникюром тут же обхватили замурзанное лицо дочери.

Всё в порядке, мама. Я просто… Я к Катюшке пришла, она… А потом мы с Игнатом разговаривали, – она не нашла ничего лучшего, чем решить представить случайного знакомого. Ну не могла же она сказать правду!

С кем? – мама тут же напряглась и схватила дочь за локоть.

С Игнатом, – повторила Лера и кивнула на своего нового знакомого. Тот стоял, прикрыв лицо рукой, и в глазах плескались ужас и сожаление. Он-то понимал, что сейчас будет. – Вот, познакомьтесь.

Ты меня пугаешь, – Федька привлёк к себе сестру и крепко обнял, прижимая к себе. На исказившееся лицо матери он старался не смотреть.

Ты подумай, как я его напугала, пока тут ревела. Игнат, вы извините меня. То есть, простите, я ведь тут такого наверетенила, – Лера вывернулась из крепких рук брата и виновато глянула на мужчину, не понимая, почему он пятится от неё.

Вы что тут с могилой учудили, а? – гневный выкрик сторожа заставил всех троих отвлечься. Пропитой мужик, отмахиваясь от пытающегося успокоить его отца Леры, гневно тыкал пальцем в каменную груду.

Это кенотаф, – виновато призналась Лера. – Памятник для тех, у кого нет могилы, – и, подумав, решила переложить с себя часть непонятной ей самой вины. – Мне Игнат посоветовал, – она улыбнулась и мотнула рукой в сторону копача, улыбаясь ему. Ну, пусть он скажет хоть слово!

Тут никого нет, Лера, – тихий голос матери вернул ощущение могильного холода. – Мы здесь одни.

* * * * * * *

Регина захлопнула книгу и шваркнула её на край стола, рядом с блюдом, полным очередных закусок. Какая дурость! Мистика, замогильные разговоры, и это только в самом начале книги! Не удивительно, что Лидия при первой же возможности сбежала из этой «весёлой» страны, уцепившись за своего толстого и глупого муженька. Да, с её сыночком Сандре будет замечательно жить. Особенно если мамочка продолжит по-прежнему оберегать его и совать везде свой нос, прикрываясь заботой о единственном отпрыске. С другой стороны, почему Регину это должно волновать? Сандра сделал свой выбор, и менять решение было уже поздно. И выбор её был вполне логичен и понятен, учитывая запросы невесты и возможности, предоставляемые ей браком с Венсаном. Плюсы перевешивали минусы, и поэтому сострадать подруге Регина не собиралась. Она ведь ни в коей мере не была похожа на дурочку из книги, ревевшую на кладбище у нищенского навесика из пластика.

Убиваться из-за погибшей подружки? Да с какой стати! Тем более, подыхать из-за неё, не выдержав расставания. Нет, надо жить и брать от жизни и от дружбы всё, что только можно. И было приятно, что и Сандра сама понимала это, являясь здравомыслящим человеком. А не романтичной трепетной натурой, как эта «Лера». Или торопливой идиоткой, как неудачливая Марта.

Этьен, нальёшь мне немного розового вина? – Регина качнула бокал, давая понять молодому и привлекательному мужчине, что у неё кончилось не только вино, но и терпение. В конце концов, сколько можно игнорировать её, ведя «мужской» разговор у жаровни?!

Среда. Странный вечер

Отче наш, помилуй любовь!

(Плачут рощи – не будет удачи,

и тополи плачут.)

Я вижу, как в угольном мраке вечернем

мои глаза горят в отдаленье,

пугая тени.

И мёртвую душу мою растрепал я,

призвав на помощь паучьи узоры

забытых взоров.

Настала ночь, зажигаются звёзды,

вонзая кинжалы в холодное лоно

реки зелёной.10

Обогнув дом, Марта прошла мимо сестры и матери. Они так активно обсуждали цветы и цвета, что даже не заметили её. Порадовавшись этому, Марта вышла на тропинку и направилась в сторону маяка. Счастливая семейная идиллия. Будущая новобрачная со своей мамой и лучшей подругой, жених с родителями и другом детства, долженствующим выступать в роли шафера. Красота! И зачем она-то сюда приехала? Мать, исполнив родительский долг встречи, сразу переключилась на сестру. Для остальных она тоже малознакомый человек, тем более что самого Венсана она видела один раз в жизни, Регину изредка встречала во время наездов домой, а о прочих знать не знала, и не желала даже! Что ей стоило последовать примеру отца и приехать только на свадьбу? Соблазнилась отдыхом на острове посреди тёплого моря? Если мама сказала, что «всё в порядке», это не значит, что остальные считают так же. Сандра по-прежнему пытается вывести её из себя подколками и намёками, а Венсан, наверняка введённый в курс семейных перипетий, общается с натянутой вежливостью. Прелестно! Хотя, чего она ожидала? Радостных приветствий и объятий? Ох, она бы сейчас обняла… банку с пивом, как минимум. А ещё лучше – бутылку любимого вина, или даже две. Чтобы приятная влага потушила тлеющие внутри угли глупой, наивной обиды, чтобы лёгкий туман скрыл острые углы уродливых мыслей и воспоминаний. Сорваться, выпить, и забыться!

Разрывая в руках лепёшку на куски и кроша её под ноги, Марта поднялась на холм. То, что она недолюбливала свадьбы, было её личной антипатией. То, что она не могла выносить большое количество чужих людей и шумные сборища, было всего лишь проявлением её скрытной натуры и никак не было связано с отношением к окружающим людям. Она даже с друзьями и приятелями Кифера общалась с бо-о-ольшим трудом, и до последнего старалась быть наблюдателем чужого веселья, а не участником. А теперь-то ей зачем искать чужого общения? На работе хватает волны чужих голосов! Всё то, чем она была недовольна, было лишь её проблемами. И последствиями. Так стоило ли дальше растравливать себя, мечтая о несбыточном, что о хороших взаимоотношениях с семьёй, что о бутылке вина?

Обнаружив, что уже царапает собственные ладони, а не сошедшую на нет лепёшку, Марта гневно сморщила нос и зашагала дальше, устремляясь к маяку. Даже если в него нельзя входить, то посидеть-то у подножия наверняка можно! Дождётся вечера, пройдёт в свою чудесную крохотную комнатку с великолепным видом, с поющими стенами и полами, покрытыми старой плиткой, с помощью карманного разговорника закажет катер на завтра и уедет. В воскресенье поздравит молодожёнов и всё! Амба! К себе, в Дармштадт, к холодным осенним ветрам, сырости, громаде бизнес-центра и бешенным суммам за транспортные расходы в её блокноте для записей. Шестая часть зарплаты, не меньше. Марта вновь наморщила нос и развернулась в сторону зарослей высокой зелёной травы, увенчанной золотистыми чашечками-коронами.

Ой-е! Синьора, смотрите под ноги! – Марта успела отпрыгнуть в сторону в последний момент. Резкий подскок, более подходящей козе или веселящейся кошке, позволил ей избежать совершения очередной ошибки. Задумавшись, она чуть не прошлась по ногам разлёгшегося в тени высоких трав хозяина острова.

Извините, ради бога. Я… – она поболтала ладонью в воздухе, пытаясь найти нужные слова и заодно выиграть время. Главное – нацепить маску-мордашку и улыбаться.

Да, здесь прекрасный вид! – мужчина лёгким прыжком вернулся в вертикальное состояние и, отряхнув тёмные льняные брюки, обвёл упомянутый вид ладонью. – Сам любовался на башню маяка.

Он ведь рабочий?

Да. Но я поднимаюсь на него раз в три дня – система полностью автоматизирована и не требует человеческого присутствия, – Лино говорил спокойно, но ей явно послышалось недовольное предупреждение в его голосе.

Я и не прошусь внутрь. Просто хотела посмотреть поближе, – Марта почему-то надулась.

Всего лишь посмотреть? Боитесь высоты?

Нет, не боюсь. К тому же маяк, на мой взгляд, не самый подходящий фон для прекрасных селфи в «Инстаграм». Он предназначен для более важных вещей, чем реклама собственной морды в сообществе эгоцентриков, страдающих комплексом неполноценности, – высказывание получилось излишне резким, злобным, но его смягчал взгляд Марты, то и дело возвращающийся к маяку. Даже разговаривая с хозяином острова, она не могла оторваться от пронзающего небо каменного факела. Капризный ветер дёрнул Марту за подол платья, и ей пришлось придержать его, прижимая к коленям и не давая задраться. Испытывая некоторую неловкость, она неопределённо дёрнула плечами и добавила, глядя на заинтересованного её речью синьора Лино: – Я никогда не видела вблизи настоящий маяк, тем более такой красивый.

О, как прекрасно слышать ваше мнение, – он усмехнулся. Видимо, немало приезжих успело надоесть ему желанием сфотографироваться в световой комнате или на внешней площадке, норовя то разбить оптическое устройство, а то и сверзиться вниз, на камни. – Если хотите, я вас провожу к нему.

Нет, не стоит, – тут же дистанцировалась Марта. – Я… сама, если вы не против, – напрашиваться на экскурсию она не собиралась, как и оставаться наедине с кем-то чужим. Не из соображений безопасности, а всего лишь потому, что не знала, о чём разговаривать с этим человеком.

Да-да, гуляйте, где хотите. Только будьте осторожны – всё-таки там обрыв… – Лино исподлобья, со странно понимающей иронией, быстро глянул на неё и отвернулся.

Конечно, – Марта кивнула и, обогнув густые заросли, где наверняка мог прятаться ещё кто-нибудь, продолжила путь к маяку, стараясь как можно быстрее оставить позади хозяина всего этого великолепия. Ноги быстро вынесли её из высоких трав к низким порослям тёмно-зелёного, сочного цвета11. Крошечные белые цветы безмятежно покоились на плотной листве, радостно подставляясь лучам солнца. Топтать такую красоту было жаль, но, к счастью, сквозь зелень пролегала узкая тропка, ныряющая вскоре под деревья. На острове, как она успела заметить, вообще всё росло кусками, заплатками, в каждом месте свой вид. Там – лавр, там – травы, здесь – чубушник, и только на огороженном участке с домом царило разнотравье, плодовые деревья различных видов и множество обыкновенных, едва ли не полевых цветов. Возле маяка же почти не росло ничего, кроме вереска и вьюна. Он поднимался от подножия вверх, крепко цепляясь тонкими корешками за самый край земли, стараясь вплести свои усики в щели между кирпичами. Несколько небольших кустиков, покрытых узкими листьями, крепко держались за землю выступающими корнями и стояли на вечной страже по обе стороны от массивной деревянной двери.

Вступив в тень старинного сооружения, построенного явно в позапрошлом веке, если не раньше, Марта прислонилась спиной к тёплой кладке стен и закрыла глаза. Если только хоть кто-нибудь вспомнит Кифера, то она тут же уедет. И даже на свадьбу не останется! Должно же быть у них хоть немного такта?! Сойдёт и безразличие. Вряд ли им будет интересно копаться в старом грязном белье, да к тому же чужом. Хотя, обычно, там и любят выискивать новости. Что ж, тогда она по старой памяти устроит скандал и испортит ей свадьбу. Хоть бы у сестры хватило мозгов держать свой язык за частоколом отбеленных зубок! Марта терпеть не могла мстительно огрызаться, но реагировать не неприятные вопросы иначе не умела. Так было проще – отогнать и дать понять, что возвращение нежелательно. Она откинула лезущие в лицо волосы, чувствуя, как сухая кожа пальцев царапает лицо. Лень… Крем, маникюр – всё лень. Нет желания, только бы стоять так в тени, под солнцем. И в тепле, и в стороне. И слушать шум моря, шёпот воздуха и собственное дыхание. Придерживаясь рукой стены, Марта отстранилась и, не открывая глаз, пошла кругом маяка. Кончики пальцев касались нежных стебельков вьюна, шершавых камней, таких же, как её ладони. Шаг за шагом, медленно, по кругу. Когда под ногой, защищённой лишь тонкой подошвой да парой ремешков, разверзлась пустота, Марта даже не сразу поняла, в чём дело. Она так и продолжила по инерции двигаться вперёд, опуская ступню всё ниже. Ниже. Инстинктивно она распахнула глаза и успела заметить отвесный обрыв и бирюзово-лазурные волны, бьющие в терракотовые скалы. Огонь и лёд. И ярчайшее, смеющее солнце.

Ай-яй, signora! – локоть резко вывернуло в сторону, и кто-то сильным рывком вытащил её обратно на камни. Твёрдая рука осторожно придержала за талию, чтобы она не потеряла равновесие. – Я же говорил – осторожно, у маяка обрыв! Надеюсь, это не был способ романтического суицида вдали от людских глаз? – синьор Лино говорил вроде бы весело, но его взгляд был холодным и немного злым.

Я не специально! – Марта вырвалась из его рук и отпрыгнула в сторону. Запоздалый страх начал колотить тело, сердце зашлось в страхе – а если бы она упала?! – Я просто забыла!

Как вы голову не забыли в аэропорту? – полный подозрительности взгляд буравил её, словно сканер на досмотре. Марта открыла рот, пытаясь произнести хоть какое-то правдоподобное извинение, но под тяжестью взгляда хозяина острова стушевалась и сдалась.

Я же сказала – забыла! – скривившись, еле сдерживая злые слёзы, она развернулась и бросилась прочь. Обратно, к белёному дому, собирать вещи. Всё, надоело – надо бежать отсюда, спрятаться в стылом и постылом Дармштадте и принимать звонки с девяти до пяти. Хватит. Не надо ей ни яркой безмятежности, ни реальности кошмаров чужой смерти. Не надо!