Помоги проекту - поделись книгой:
Марта раскрыла чемодан, забитый вещами и потому с радостью вываливший содержимое на пол, будто его стошнило от её старых тряпок.
Не очень любезно, вообще-то. Мне, может, содержимое тоже не нравится, но я же не плююсь! – скривившись, она подняла скромное бежевое платье, немного мятое и не совсем модное. Даже совсем не модное. Из пакета с логотипом сети косметических магазинов она выудила сандалии на ремешках. Вот и всё, что ей нужно сейчас. А остальное – это на свадьбу. Там-то она должна хорошо выглядеть, и в первый день, и во второй, и во время приезда в гостиницу… Чёрт бы побрал эту традицию, встречать по одёжке! Захватив косметичку, Марта вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Если в доме все свои, то кому какое дело до её вещей? Пусть копаются!
Ванная комната на этаже оказалась одна. Но какая! Огромная чугунная лохань на гнутых ножках посредине бело-серой оды минимализму – кафель, рукомойник, шторка на окне и даже «дежурное» полотенце, всё было одного цвета, словно выцветшее на жарком итальянском солнце. Большое зеркало покрывали по краям пятна патины, плитка немного выщербилась, а кран при включении воды чуть натужно гудел, то ли предупреждая о неисправности, то ли пытаясь повторить шум прибоя. Зато вода оказалась великолепной – тёплой, со свежим запахом, которого не встретить ни в Варшаве у отца, ни в Кёльне у матери. Ни, тем более, в Дармштадте, где она жила последнее время. Марта осторожно залезла в ванну и, подогнув колени, с головой ушла под воду. Она ненавидела Дармштадт.
Через некоторое время, отдышавшись и немного успокоившись, она удобно устроила голову на бортике ванной и, лениво болтая в воде рукой, задремала. Ни переживаний, ни нервов, ни стресса. Балансируя на краю сна и яви, там, где порождённые расслабленным мозгом видения встречались с реальностью, она увидела старую кухню из квартиры на окраине Кёльна, где они жили раньше все вместе. Тот же гарнитур, та же пасторальная картинка с пастушками, под которой висела пробковая доска для заметок и рецептов, те же занавеси в бело-розовую клетку, два горшочка с фиалками и неизменная банка шоколадной пасты на столе.
Всё выглядело настолько точно и достоверно, что Марта была уверена – если она подойдёт к окну, то увидит так и не стёршийся след от фломастеров на раме, а на кафельном фартуке, в самом углу, сможет заметить маленькую переводную картинку с главным героем мультфильма «Ловушка для кошек». Следы детских шалостей… Но это было не важно. Воспоминания о следах и памяти детства промелькнули и исчезли, как упущенное такси.
Марта стояла и смотрела перед собой – на Анну. Мать застыла у плиты, спиной к ней, и не двигалась, хотя в большом тёмно-синем сотейнике явно подгорало жаркое. Горьковатый запах заполнял кухню, напоминал о долгих спорах с Сандрой – кто будет отмывать испорченную посуду. Будил то, что давно было погребено под наплывами куда более свежих событий. И всё это тоже мелькнуло в голове за несколько секунд. Марта сделала шаг. Ещё один.
Она шла к матери долго, будто между ними было не менее пятнадцати метров, хотя Марта помнила, что та кухня была очень мала, и в ней никогда не ели все вместе – для этого предназначалась просторная гостиная.
Мама, – тихо позвала Марта. – Мама, овощи пригорают. – В нос ударил запах горелой еды и газа, словно все конфорки были открыты и не зажжены. Анна не двигалась. – Мама? – Марта осторожно дотронулась до плеча матери, и та сразу начала медленно двигаться, как включённый автомат. Анна повернулась к дочери. Равнодушное бледное лицо дико контрастировало с кровавым пятном на груди. Слева. Прорванная кремовая блузка, потёки и виднеющиеся клочья мяса не поражали Марту во сне, лишь вызывали недоумение – разве с такой раной можно стоять и готовить? – Мама, где твоё сердце?
Здесь, – шипящим голосом, похожим на шелест волны, ответила та и протянула сотейник, где в окружении почерневшего лука и скрючившейся, некогда зелёной фасоли лежал серо-багровый комок плоти.
Марта отшатнулась, но врезалась спиной в холодильник. Огромный, выше стены и шире её раза в два, он разламывал кухню, отчего везде ползли чёрные змеи трещин, перекрывал ей путь назад, дыша в спину могильным холодом.
Здесь! – Анна, продолжая смотреть пустым взглядом, схватила Марту за волосы и сунула лицом в раскалённый сотейник со шкворчащим маслом и сгоревшими овощами. Правую сторону лица обдало болью, и она почувствовала, как что-то страшное происходит с её глазом. Он будто начал кипеть прямо у неё в голове, бурля и выплёскиваясь через сгорающие веки.
Заорав и замолотив ногами в воде, Марта рывком села в ванной, с ужасом глядя на гладкую белую стену. Правая сторона лица, затёкшая от того, что она опиралась ею о бортик ванной, неприятно зудела. Сердце заходилось нервным стуком, а во рту чувствовался неприятный медный привкус.
Язык прикусила, – нервно констатировала Марта, вытирая рот. – Вот дурочка.
Сбегая вниз по лестнице, едва касаясь подошвами сандалий певучих ступеней, Марта торопилась как можно скорее увидеть мать. Она
Какого чёрта? – еле успевшая отпрыгнуть Сандра смотрела на неё с максимально возможной неприязнью. Не особо ожидаемая встреча двух сестёр состоялась. Марта задержала взгляд на Сандре, пытаясь возродить хотя бы отголоски прежней привязанности, которые позволили бы им обеим мирно сосуществовать в течение нескольких дней. Высокая, худощавая шатенка с «небрежной» россыпью слегка завитых волос, одетая в длинное лёгкое платье из изумрудного шифона. Из-под подола виднелись мысы кожаных босоножек на высокой танкетке, и Марта была уверена, что сестре очень неудобно в них, но она ни за что не снимет эту обувь. Потому что плоская подошва – это не красиво, не привлекательно, не притягивает мужской взгляд и не позволяет демонстрировать изящество щиколотки. Привычный образ и вид Сандры, тщательно следящей за собой во всём – в словах, мимике и внешности. Но эта привычность оказалась пустой и ничего, кроме лёгкой досады, Марта так и не почувствовала. Слишком много слов было сказано друг другу, и ещё больше было выражено взглядами. Презрение, пренебрежение, превосходство. У Сандры всегда было много «пре».
О, привет, – Марта потопталась на пороге и не нашла ничего лучше, чем помахать ей ладонью.
Давно не виделись, – та скривилась в странной гримасе: смесь недовольства и приветливости.
Мам, и ты тут, – Марта старательно удерживала на лице улыбку, с облегчением понимая, что кошмар – он и есть кошмар. Пусть у неё с матерью были не самые лучшие отношения и ни о каком доверии речи и не шло, но и о том, чтобы радоваться несчастьям Анны, не могло быть и речи. – Как дела?
Нормально, – с удивлением в голосе ответила она. Осмотрев дочь полным подозрений взглядом, Анна подошла к ней, ступив на рассохшуюся ступеньку, и чуть понюхала воздух у лица Марты. – Ты точно не пила?
Мам! – Марта еле подавила порыв отшатнуться, а затем – разораться. Раздражение и обида, плеснувшие внутри, едва не заставили её огрызнуться, напрочь испортив хрупкое перемирие, но пока она открывала рот, собираясь ответить как можно более грубо и жёстко, взгляд сам собой уцепился за видневшийся вдалеке шпиль маяка. Тёмный ком внутри тут же исчез, будто пронзённый иглой шарик, и Марта расслабленно улыбнулась. – Ну что ты! Я всего лишь отдохнула и пришла в себя после дороги. Я же говорила – лететь пришлось долго, да и пересадка в Риме задержалась. Так что… всё в порядке!
Ну, ладно, – Анна отступила от дочери.
Хорошо хоть, ты не потерялась по дороге. А то в прошлый раз, уйдя к подруге на вечер, ты на месяц пропала в Мозеле, – Сандра мило улыбнулась сестре. Марта даже не обратила внимание на привычную «шпильку». Чего ещё можно было ожидать? Что Сандра попытается обнять её и предложит принять участие в общем обсуждении свадебного торжества? О нет, пусть она и была дурой, но дурой обычной, а не наивной.
Мама составила хорошую инструкцию.
По-другому тебя никуда отпускать нельзя. Впрочем, хорошо, что ты прилетела. Мне нужен твой совет.
Рада… рада буду помочь, – Марта покосилась на мать, явно игнорирующую ироничную интонацию своей старшей дочери, и выжидающе посмотрела на Сандру. – Итак?
Ресторан оформлен в стиле «модерн». Флорист настаивает на декоре «шебби-шик», но пышные букеты с розовой эустомой, глицинией и пионами не будут сочетаться с бирюзовыми накидками. Мамочка предлагает полностью убрать цветочные гирлянды и ограничиться букетами на столах, но придётся менять эустому на белые розы, и тогда получится цветовая гамма «Тиффани», а я не люблю этот марочный ширпотреб. Что бы ты посоветовала? – обилие незнакомых слов едва не ввело Марту в ступор, но она мужественно переварила обрушенный на неё водопад информации и через силу высказала своё мнение.
Сменить флориста и выбрать гортензию и хризантемы, – Марта вовремя вспомнила цветочные предпочтения Сандры.
Что ж, спасибо, но садовая эклектика в стиле «кантри» совершенно не вяжется с «модерном». Но я рада твоему участию, – потеряв всякий интерес к сестре, Сандра повернулась к матери.
Сглотнув и еле подавив нарастающее раздражение, Марта бочком-бочком прошла мимо них и направилась в сад. Во-первых, поздороваться. А во-вторых, хоть что-то съесть. Последний раз она перекусила в аэропорте Франкфурта-на-Майне, ожидая рейс на Рим, и пустоту внутри требовалось срочно заполнить. Хотя бы пустоту в желудке.
Обогнув дом, она вступила в царство запахов и веселья – собравшиеся гости непринуждённо болтали, лениво занимаясь подготовкой к первому семейному обеду. Нет – к Первой Семейной Трапезе. Именно так требовалось называть готовящееся событие. Длинный деревянный стол был напрочь заставлен готовой едой, заготовками и маринадами, и от вида всевозможных посудин у Марты возникло ощущение возвращения в прошлое, в те времена, когда проходили зачёты по выборке продуктов органолептическим способом. То есть методом подъедания…
Вежливо поздоровавшись со всеми, она присела на край длинной скамьи и взяла пышную, жирненькую, будто только что испечённую лепёшку и медленно начала отрывать от неё небольшие кусочки. Внимание присутствующих быстро перескочило с новоприбывшей гостьи на обсуждаемые темы и Марта смогла спокойно насладиться едой.
А это что? – Регина, лучшая подруженька Сандры, придирчиво изучала выставляемые на приземистый старый стол яства. На бледно-голубой скатерти с рельефным переплетением нитей высились разномастные бутылки, миски с чем-то запеченным, жареным, копчёным и даже свежим. Например, оливки с моцареллой и салатом. Кажется, это были чуть ли не единственные «чистые» овощи на столе, не сдобренные чем-то мясным.
Курица в сыре, – Венсан отвлёкся от жаровни, на которой они с отцом томили порцию маринованного в вине мяса. – Каперсы, горчица и лук-шалот.
Хорошо хоть нет карри-вурста! – Регина рассмеялась и откинулась на спинку плетёного кресла. В руках она держала потрёпанную книгу в затёртой обложке и то и дело пыталась её читать. Судя по всему, книгу она нашла здесь, в гостевом доме, потому что таскать с собой подобное старьё Регина никогда бы не стала. Тем более, читать его. Над женщиной нависали ветви яблонь, почему-то пустые, без единого плода. Марта, по кусочку объедающая итальянскую лепёшку, поначалу даже не обратила на это внимание. Лишь после освежающей и отрезвляющей ванны, когда усталость ушла, восторг поутих, а привидевшийся кошмар напомнил о кошмарности её личного бытия, она смогла оглядеться более внимательно. Оливы и лимонные деревья, две старые, аккуратно кронированные яблони – все деревья возле домика для гостей радовали глаза свежей зеленью и ароматом листвы, но и только! Несмотря на осень, бывшую издревле порой сбора урожая, никаких фруктов не было видно. Можно было бы предположить, что весь урожай уже собран, но представить себе хозяина острова, тщательно подбирающего с земли даже паданцы, Марта не могла. А ведь она, пока шла через сад, не заметила ни одного упавшего плода! От размышлений её отвлёк голос Регины, продолжавшей радоваться отсутствию традиционного немецкого блюда.
Я терпеть не могу эту жирную гадость. Жаренная свиная колбаса, да ещё и в остром индийском соусе.
Главное, не скажи это моей тёще! Пренебрежение германской кухней? Фу-фу-фу, – Венсан очень похоже изобразил надменно-чопорную гримасу Анны и весело рассмеялся. Высокий, светловолосый, голубоглазый, да ещё и подтянутый, он был воплощением мечтаний фрау Ляйтнер – истинной патриотки страны и, чего греха таить, расы. Его мать, сидевшая в стороне от колдовавших над застольем мужа и сына, только рассмеялась и произнесла пару гортанных и шипящих слов. Марта с интересом глянула на неё – отец отчего-то терпеть не мог русских, бесился, когда слышал их речь или встречал где-то. Почему, она так и не поняла. К тому же невысокая, русоволосая и начавшая полнеть с возрастом Лида была ей симпатична. Милая, тихая, в железном кулаке держащая муженька, так и норовившего приложиться к бутылочке вина. – Да, мама, тёщу надо любить и бояться.
Бояться? – переспросила Регина.
А то Сандру не выдаст за меня! Марта, будь добра, подай мне беарнский соус, – она вздрогнула и, не говоря ни слова, кинула в него закрытой бутылкой. – Merci. Ты случайно не в курсе, где Сандра?
Она с Анной с другой стороны дома, обсуждают смену цветов на столах, – появившийся под деревьями Этьен нёс в руках коробки с бокалами. – Их зацепил минимализм, и теперь весь план торжества трещит по швам. Эустому хотят сменить на гортензию.
Молодой человек, сгрузив свою ношу на широкую скамью, принялся методично извлекать стеклянные сосуды и тщательно протирать их чистым полотенцем. Выбор вина, привезённого на Марасу, был велик, и пить это великолепие требовалось из соответствующей посуды. Марта отвернулась, продолжая разрывать лепёшку и стараясь скрыть усмешку. Минимализм, как же! Она сунула в рот последний кусочек и потянулась за новой пышкой. Есть всё же хотелось страшно!
Я с ума сойду, – Венсан устало вздохнул. – Мама! А если они решат ресторан сменить? – Он повернулся к Лиде, в немом вопросе разводя руками. Французский Марта знала плохо, тем более что говорила женщина с акцентом. Но общий смысл ей всё-таки удалось понять – «
Не забудь ещё про путешествие. Вы ведь после свадьбы поедете в Венецию! – Регина подлила масла в огонь, и все, кроме Марты, зашлись счастливым хохотом. Не потому, что ей не было смешно – она бы хотела засмеяться. Причина была банальна – она не участвовала в разговоре и подобное незваное вмешательство, по её мнению, было бы сродни попрошайничеству. Подлизыванию. Подобострастию.
Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить силуэт маяка и беспечные волны у пристани. Прекрасный, спокойный пейзаж, успокаивающий её и возвращающий давно утерянное равновесие. Но перед глазами почему-то снова возникал увиденный в ванной кошмар – вырванное сердце на сковороде. Следом – ярко, в красках – предстало иное видение, будто кто-то быстро сменил один слайд в проекторе другим. Венсан, склонившись над жаровней, истекал кровью из перерезанного горла. Лидия, развалившаяся в кресле со свёрнутой шеей. И Анри, чей лоб украшала алая точка пулевого отверстия, словно индийская метка-бинди. Марта тут же испуганно затрясла головой, отгоняя мерзкое видение. Почему? Она ведь не желала никому зла, а тем более смерти. Что за дрянь ей примерещилась?
У тебя уже приступ начался? – Регина заметила попытки Марты изгнать из своей головы привидевшийся ужас и истолковала их по-своему. – Не забудь высунуть язык, чтобы не задохнуться.
Не выдержав, Марта торопливо встала из-за стола и, забрав с собой остатки лепёшки, быстрым шагом направилась прочь. Лидия и Анри проводили её изумлёнными взглядами и они же, кроме Регины, были единственными, кто вообще увидел её уход. Подружка невесты лишь высокомерно хмыкнула, наблюдая за обеспокоенными переглядываниями родителей жениха. Нашли о чём волноваться. И о ком!
Подлив себе вина, Регина поудобнее устроилась в кресле, поправила подушечку под спиной и снова раскрыла книгу. Выслушивать обсуждения близящегося торжества ей уже надоело, Сандра снова прицепилась к своей мамочке, а единственный стоящий источник развлечения позорно сбежал с поля боя, не сумев достойно ответить даже на простейший вопрос. Оставалось только чтение забавной книжонки, найденной ею в тумбочке комнаты. Обычно возле кровати держали Библию, но никак не дамский роман, написанный на билингве – итальянском и немецком языках одновременно. Но в романе речь шла о русской девчонке, и Регине стало интересно – получится ли у неё найти там что-то, чем можно будет пронять излишне простодушную маменьку Венсана, или нет.
Дуэндэ. Книга, найденная в гостевом доме на острове Мараса
Тёплый свет майского полудня казался стылым октябрьским туманом. Было очень холодно, и молодая девушка, только-только переставшая считаться подростком, куталась в нейлоновую жёлтую куртку. Люди рядом с ней радовались теплу, ясному солнцу, поднявшему столбик термометров до отметки в двадцать градусов, кто-то из пассажиров тесного «пазика» уже щеголял в футболках, а она мёрзла. Холод словно поселился внутри, стискивая сердце, замедляя ток крови, замораживая разум и делая слепыми глаза. Хотелось согреться, но тепла не было. Не для неё. Не в этой жизни.
Вскоре автобус доехал до Старо-Восточного кладбища и, надсадно скрипнув, замер дребезжащим железным студнем между торговкой беляшами и продавщицей пластиковых цветочков и венков. И на те, и на другие был хороший спрос! Девушку вынесла из автобуса толпа жаждущих свежего воздуха людей и оставила одну на остановке. От запаха беляшей мутило, от понимания того,
Шаг за шагом, топча кроссовками рыжевато-серую пыль, она приближалась ко входу на городское кладбище. Девушке было страшно, девушке было холодно. Ей исполнилось всего семнадцать лет, впереди маячили выпускные экзамены в школе, а жизнь уже казалась ей завершённой и конченной. Медленно, словно сомневаясь и борясь с собой, она вошла на кладбище и направилась знакомой дорогой к дальнему участку. Туда, где находились свежие могилы недавно умерших людей. Она не глядела под ноги, не обращала внимания на других посетителей – невидящие глаза смотрели и не видели, а тело двигалось будто само по себе. Один раз девушка едва не опрокинула бутылки с водой, которой отмывали загрязнившийся за зиму памятник, а потом зацепилась кроссовкой за выкинутый на дорогу старый венок, да так и прошла с ним метров пятьдесят, пока тот окончательно не развалился.
Всё ближе и ближе. Всё холоднее и холоднее.
Она ненадолго остановилась возле участка, огороженного низенькой оградкой, и тоскливо посмотрела на два металлических обелиска, увенчанных звездой. Серьёзные, внимательные лица смотрели на неё с овальных фотографий, а выбитые внизу буквы гласили о том, что здесь лежат муж и жена – верные друг другу супруги, умершие с разницей в полторы недели; преданные своей стране советские граждане, не выдержавшие предательства власть предержащих и гибели родины. Бабушка и дедушка…
Январь тысяча девятьсот девяносто второго года стал «чёрным» для семьи Четверговых.
Простите, – прошептала девушка, вглядываясь в молодые лица тех, кого она помнила лишь стариками. Строгий, мастеровитый дедушка ушёл первым. Ворчливая и заботливая бабушка через четыре дня последовала за ним. – Пожалуйста, простите, я так больше не могу.
Было стыдно, было больно и казалось, что вот-вот раздадутся знакомые голоса, полные справедливых упрёков. Резко отвернувшись, девушка направилась дальше. Пройдя четыре участка, она остановилась у пятого. На нём была лишь одна могила. Она находилась с краю, оставляя место для ещё одного захоронения. Но вместо памятника или холма свежей земли на нём было почти пусто. Почти.
Рядом с железным обелиском, на поросшей молодой травкой земле, под самодельным навесиком из брусков и оргстекла, стояла фотография в яркой пластиковой рамке. Молоденькая девчонка – кругленькая, с весёлыми синими глазами – задорно улыбалась с цветного снимка, без стеснения показывая чуть неровные верхние зубы. Открытая, счастливая улыбка той, у которой впереди была вся жизнь. Трудная, пугающая, обременённая неустроенностью жизни в перевёрнутой с ног на голову стране, но ведь была!
Здравствуй, Катюшка. Я пришла… – девушка отворила калитку и подошла к фотографии. Рядом стояла старая скамейка, поставленная сразу похорон Ларисы Дмитриевны, Надиной бабушки. Возле неё по всем законам жизни и справедливости должен был лежать её муж, но… Дед жил, преодолевая последствия инфаркта, а на «предназначенном» ему месте стояла фотография внучки.
Девушка в жёлтой куртке покачнулась и упала на колени, разбивая их о бетонный край цветника. Это было не важно! Она потянулась к фотографии, вынула её из-под навесика и прижала к груди. Небольшой паучок, сидевший за нею, тут же поторопился скрыться в редкой траве, прячась за тонкими стебельками. Девушка плакала, ревела в голос, не в силах выплеснуть рвущую её изнутри боль и не заботясь о том, что её могли услышать.
Подруга, самый близкий человек, названая сестра… Они были знакомы с самого рождения – появились в одном роддоме с разницей в четыре дня, дрались в песочнице за обладание красным ведёрком с бабочкой, вместе собирались первый раз в школу, учили устав пионера, готовясь вступить в разваливающиеся ряды умирающей организации. И вступили – обе, в один день! И смеялись, хвастаясь родителям красными галстуками. До развала СССР было ещё два года…
Они всегда были вместе – Лера и Катя. Первая часами внимала рассказам о свойствах магнитного поля или о подтверждении волновой теории света благодаря изучению пятна Пуассона, гоняла подругу по формулам и теоремам, проверяя по учебнику непонятные ей доказательства, а вторая терпеливо позировала для очередного наброска или же слушала неинтересные, заунывные стихи. Лирик и физик наконец-то объединились, поддерживая друг друга во всём и всегда. Лера шла в художественный колледж, Катя – на физфак, победами в олимпиадах сумев заранее получить гарантированное бюджетное место. Умная, весёлая и беззаботная, надёжная и верная. Родная, как сестра…
Её тело так и не нашли. Лишь обрывки одежды и куски внутренних органов, которые до сих пор не отдавали родителям и хранили в морге. Лера знала, Лера слышала разговор следователей, и злые мужские голоса не мог заглушить даже вой убитой горем матери.
Эх, ты… Зачем же ты приходишь сюда, если тебе так плохо! – чужой мужской голос заставил Леру обернуться. Перед оградой стоял молодой мужчина, одетый в тельняшку и старую шинель. Наверняка копач, привлечённый слишком громким плачем.
Что? Кто вы?! – зарёванная, с опухшим лицом, Лера со страхом смотрела на мужчину. Катюшка была умницей – она не связывалась с плохими компаниями, не ходила гулять поздно вечером и не заговаривала с незнакомцами. И всё же, она… её… А этот «копач» стоял у калитки, закрывая выход с участка, и Лера, замерев напуганным кроликом, думала – удастся ли ей перепрыгнуть через оградку прежде, чем он её поймает, или нет? А затем пришло равнодушие. Заложенный природой инстинкт выживания отключился, задавленный скорбящим разумом. Зачем бежать и спасаться, если она именно этого и хотела?
Да какая разница, кто я! С вами-то что? Может, позвать кого? – неуверенно спросил мужчина, оглядываясь. Словно, мысль о том, что придётся кого-то звать, его пугала.
Нет, я… Я уже ухожу, – Лера поднялась с земли, отряхнула испачкавшиеся на коленках джинсы, не обращая внимания на боль в содранной коже и дырку на штанине.
Сестра? – копач внимательно смотрел на фотографию, которая по-прежнему была прижата к жёлтой, уже испачкавшейся куртке. Девушка вздрогнула и зачем-то сказала:
Почти. Лучшая подруга, – голос задрожал, и она снова заплакала.
А у меня здесь тоже лежат… мои… – мужчина скривился. – Идите, девушка. Незачем вам здесь быть. Помнить мёртвых надо, а вот закапывать себя с ними в одну могилу – нет.
Да что вы знаете?! Нет у неё могилы, нет! И не будет, потому что даже тела не нашли!! – Лера снова заплакала, до боли в пальцах цепляясь за пластиковую рамку – голубую, с серебристыми звёздочками. Это был любимый Катюшкин цвет.
Тяжело, да? – мужчина уселся прямо на землю, возле калитки, и с пониманием взглянул на Леру. Та коротко кивнула, продолжая глотать слёзы. – Давно её не стало? – вопрос был задан одновременно и участливо, и немного равнодушно. Копача явно интересовала больше участь живой, пусть и глупой девчонки, чем её мёртвой подруги.
Три недели, – Лера судорожно вздохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и заговорила, выплёскивая боль. – Ушла днём, в библиотеку. Ей задачник был нужен – Борисов и Корнеева8, что-то про электричество и оптику… Кажется. Не помню, я всегда в физике была дура-дурой. Она все уши прожужжала этим задачником! В школе такого не было, не купили ещё, а в библиотеку вот завезли. Тётя Дарья, библиотекарша, ей позвонила, она и побежала… За задачником так и не пришла. И домой не вернулась, – девушка заскулила, всё крепче и крепче прижимая к себе рамку. – Мы её больше недели искали, наши парни с уроков отпрашивались, а если не отпускали – сбегали! И Виталик своих пацанов подключил, перестали рынки трясти… А она ведь его отшила, а он… – девушка завозила рукой по лицу, вытирая мокрую дрянь и оставляя на лице грязные разводы. – Через восемь дней нашли обрывок юбки и ку… ку… кусок печени-и-и, – она снова сорвалась на вой. – И часть желу-у-удка-а! Следователь сказал, что она мертва, и… и… – Лера отмахнулась и затрясла головой, не в силах говорить дальше.
Похорони её, – вдруг хрипло сказал мужчина, не отрывая от неё внимательного, чуть злого взгляда. Впрочем, смотрел он не совсем на девушку – что-то за её правым плечом не давало ему покоя.
Что?! Я же сказала…
В школе, где я когда-то учился, старенький преподаватель очень радел за просвещение убогих бедненьких детишек. Он любил рассказывать нам про былые времена и особенно про Древнюю Грецию. Он искренне считал её колыбелью цивилизации и пытался познакомить безграмотную ребятню с истоками и началами. Мы слушали мифы и восторгались Гераклом и его подвигами, Персеем Горгоноубийцей, дерзким Икаром, который смог
Да? – если бы не горе, сломавшее Леру, она бы ни за что не стала говорить на столь странную тему с кладбищенским работником. Она бы вообще не стала ничего ему рассказывать!
Да.
Я никогда не слышала о таком…
Слышала, только вряд ли обращала внимание. Сейчас это называется по-другому, хотя кенотафов вокруг – хоть жопой жуй. Pardonne, хоть ложкой ешь, – мужчина улыбнулся, демонстрируя резкие морщины у рта, делающие его похожим на гепарда. – Могила неизвестного солдата – это кенотаф. И венок у дороги на том месте, где кто-то разбился, тоже. Это память и уважение к мёртвому. Проводи свою сестру, сделай для неё памятник или что-то подобное, покажи свою любовь и попрощайся. Отпусти её, и тебе станет легче.
Поделиться книгой: