Помоги проекту - поделись книгой:
Я снял плащ и сел на скамью. В конце концов, неплохая идея: наглядеться на красоту впрок перед тем, как я ослепну. Я вдруг понял, что все эти дни, бродя по городу, я старался увидеть как можно больше движущихся, сменяющих друг друга объектов. Как будто пытался отвлечь себя от мрачных мыслей этим калейдоскопом, напоминающим мне, что я все еще зрячий.
А в оранжерее было тихо и спокойно. Это была удивительная пауза в хаотическом вращении моего мира последних дней. Но вскоре я заметил движение: по одной из дорожек, вьющихся среди зелени, бродила девочка в очках, с большим альбомом. Она останавливалась около каждого цветка, зарисовывала его в альбом, затем приседала перед табличкой и аккуратно переписывала название. Она вовсе не была красивой, но она двигалась, и я невольно засмотрелся на неё, позабыв и о цветах, и о своей беде…
Её нужно нарисовать, понял я.
В кармане плаща нашелся блокнот и обломок угольного карандаша: оказалось, я до сих пор ношу их с собой, по привычке. Я вынул бумагу и уголь. Моя модель как раз присела перед бело-красной орхидеей, которая понравилась мне больше всего. Я набросал профиль девочки, глаза, волосы и воротник, и только собирался нарисовать очки… как вдруг девочка, записавшая название цветка, резко вскочила, очки слетели с её носа и с треском разбились о камень дорожки. Теперь она выглядела точно так, как на моем рисунке – без очков.
Потом носик её сморщился, и я затаил дыхание: сейчас заплачет. Но плакать она и не думала. Наоборот, усмехнулась и сказала то ли орхидее, то ли камню, то ли самой себе:
–Вот и хорошо! Теперь мне не придется переписывать эти дурацкие названия. Скажу, что у меня разбились очки! Это ведь честно, правда? – спросила она у очков, валявшихся на дорожке. – Можно теперь просто погулять и посмотреть на цветы. Их-то я вижу и без очков, и без названий!
Этот монолог так изумил меня, что я рассмеялся. Она сощурилась в мою сторону и строго спросила:
–А вы что тут делаете?
–Я? Я вот… тебя рисую, – ответил я и показал ей блокнот.
–Это очень правильно, что вы нарисовали меня без очков, – заметила она, подойдя поближе и разглядывая мой набросок. – Они, знаете ли, разбились.
–Держи, – сказал я и протянул ей листок.
Она ещё раз взглянула на портрет:
– Но меня никто не узнает на этой картинке. Я ведь всё время в очках хожу. Так что совсем непонятно, зачем он мне…
Я рассмеялся снова, подумав: вот всемирно известный художник дарит человеку портрет, а человек спокойненько отказывается!
–Впрочем, так и быть, давайте. Отдам его маме. Она-то узнает меня в любом виде.
Девочка взяла рисунок, поблагодарила меня и снова пропала в орхидеях.
Вот и вся история. Это был последний рисунок в моей жизни. Я слышал, что его впоследствии продали на аукционе за полмиллиона долларов, и сейчас он висит в одном из музеев США, в городе Бостоне. А я, как и предсказывали врачи, через три недели полностью потерял зрение. Когда это случилось, я выяснил, где растут те самые орхидеи, с огненным язычком в центре и белоснежными лепестками вокруг него. И переехал сюда, на их родину. Так что и в правду уже видел тебя. И могу видеть теперь в любое время. Хочешь, нарисую твой портрет хоть сейчас?
Смотритель храма остановился, комично наморщил лоб и широко развёл руки, держа в одной воображаемую палитру, а в другой воображаемую кисть.
–Пойдем, пойдем! – засмеялась его маленькая спутница. – Зачем нам этот портрет? Если ты можешь видеть меня в любое время, он тебе не нужен. А мне тем более: я всегда могу поглядеться на себя в речке.
–Это верно, – согласился старик, и снова взял девочку за руку.
Они вышли из леса, остановились на высоком берегу реки и стали смотреть на воду – в тишине, которую нарушил лишь далёкий свисток поезда, отходящего от станции.
Новое платье королевы
Человека, к которым связана эта история, я не видел уже много лет, и все мои попытки разыскать его ни к чему не привели. Возможно, это исчезновение связано с его непростой работой. Или он просто переехал, не успев поставить меня в известность; в конце концов, мы не были такими уж близкими друзьями. Хотя был период, когда я, в ту пору ещё начинающий журналист, ездил в Ленинград чуть ли не каждый месяц – специально придумывая себе репортажи в этом городе, чтобы лишний разок там погулять – и во время этих прогулок почти всегда заходил к нему. Но потом навалились дела, и когда суетливая Москва отпустила меня опять в Питер, его домашний телефон уже отвечал чужим голосом, ничего не знающим о прежнем жильце. Как бы то ни было, я решил, что теперь могу рассказать эту историю без особого вреда для него или кого-либо ещё.
Знакомого моего звали Виктор. Он был старше меня лет на десять, и вид имел такой, что вряд ли кто-то смог бы угадать его профессию исключительно по внешности. Скорее, наоборот, многим вспомнилось бы выражение «лицо кавказской национальности» со всеми негативными ассоциациями. Чёрные вьющиеся волосы, орлиный нос и карие глаза с тёмным, пронизывающим взглядом – много ли надо для включения старинных стереотипов?
Кроме того, одевался Виктор несколько небрежно – как мне показалось при первой встрече. Позже я пришёл к выводу, что это впечатление «вокзальности» было связано вовсе не с одеждой, а с его манерой двигаться, моментально переходить от расслабленной позы к активной жестикуляции. В одежде же, наоборот, обнаружился определённый вкус: я, например, заметил, что с синим костюмом он носит золочёный «паркер», а со светло-серым – капиллярную ручку из прозрачного оргстекла, и никогда не путает этих сочетаний.
Если добавить, что познакомились мы с ним на выставке современной каллиграфии в Эрмитаже, наверное, станет понятно, как я удивился, когда узнал, что он работает криминалистом.
Впрочем, мы редко говорили о его или о моей работе, поскольку наши интересы пересекались в области хобби. Мы оба увлекались фотографией, и фотографией необычной. Нас привлекали снимки, в которых на первый взгляд не было ничего особенного. Как правило, там даже не было людей. Но то, что было запечатлено на этих фотографиях – старый дом, пара искривлённых деревьев или дорожный знак в сочетании с памятником позади него – всё это вызывало определенные ассоциации, содержало дополнительный смысл или просто казалось странным, если разглядывать снимок подольше. Сделав такую фотографию, всегда бывает интересно узнать, как другие люди видят пойманный тобой образ, где редкое сочетание предметов и освещения заставляет выглядеть по-особому совершенно обыденные вещи.
Направляясь в очередной раз к Виктору, я обдумывал новые аргументы для спора, который шел у нас уже давно и касался природы нашего странного хобби. По правде говоря, мы не были большими знатоками терминов искусствоведения, и наши дилетантские дискуссии обычно строились на простых сравнениях. Например, моя позиция выражалась такой моделью. Возьмём фотографию розы, говорил я. Разрежем её на мелкие кусочки. Пока кусочки не перемешаны, или перемешаны лишь чуть-чуть, роза ещё различима. Возможно, в таком виде она выглядит даже более впечатляюще, чем на неразрезанной фотке. Но вот мы перемешиваем фрагменты дальше… Я утверждал, что всегда есть какая-то грань, порог, за которым ассоциации перестают работать, оставляя нам лишь кучу разноцветных обрезков бумаги.
Виктор обычно ничего не утверждал, но легко разносил в пух и прах все мои модели. Во-первых, говорил он, художник не разрезает розу, она уже дана нам разрезанной. А тот, кто её фотографирует или рисует – он, напротив, собирает обрывки, старается сделать так, чтобы цветок увидели другие. Увидят они или нет – роза все равно останется. Так же, как передача «Очевидное-невероятное», которая идет сейчас по телеку независимо от того, включен ли наш приемник. «К тому же, – добавлял с улыбкой Виктор, – ты-то ведь помнишь, что было на фотке, пока ты её не разрезал. Значит, тебя можно подвесить за ноги и всё узнать.»
Наши споры всегда заканчивались подобными шуточными компромиссами. Тем более что при появлении у нас новой интересной фотки мы не вдавались в детальные разборы, а выражались невразумительными фразами типа: «в ней что-то есть» или «эта как-то нервознее предыдущей», и так далее. В конце концов, нас интересовала фотография, а не интеллектуальные головоломки.
На этот раз Виктор собрал необычный урожай – коллекцию причудливых пятен, разводов, наложенных друг на друга изображений и другого брака, неизбежно возникающего в работе любого фотографа. Наиболее эффектно смотрелась чёрно-красная клякса, которую Виктор и сам выделил среди других: повесил над своим рабочим столом. Это было то самое «что-то есть», с которым я сразу же согласился. Однако мне тут же пришла в голову новая идея для продолжения нашего спора:
–Ты прошлый раз сказал такую вещь: я помню, что было на фотке до разрезания. Мне сейчас представилось, что роза действительно может где-то оставаться – но уже не на снимке! Как в той сказке о голом короле: платье было не из материи, а из рассказов ткачей. Но заметь, самого платья всё-таки не было!
Виктор произнес «хмм…», закурил и откинулся в кресле, глядя в потолок с отрешённым видом. Я знал, что сейчас он выпустит дым, резко выпрямится и с усмешкой выдаст мне контраргументы. Он всегда делал так, не задумываясь надолго, и потому наши беседы больше походили на весёлый пинг-понг, чем на занудную шахматную партию – и лично мне это нравилось.
Но случилось другое. В лабораторию заглянул какой-то низенький человечек с печальным лицом, Виктор поднялся и вышел в коридор. Через минуту он вернулся, и поморщившись сказал, что нужно съездить «по делам». Не подожду ли я минут сорок? Я согласился, тем более что виделись мы редко, а в моем рюкзаке лежала «Игра в классики», и скоротать сорок минут не представляло труда.
Виктор показал мне ещё полку шкафа, полную журналов, и уже почти вышел, но потом вернулся и вынул из сейфа толстый конверт.
–Посмотри, если хочешь. Это как раз по твоему «королевскому» вопросу.
Когда дверь за ним закрылась, я присел у шкафа и стал листать журналы, но ничего стоящего не нашёл. Потом глянул на другие полки… Честно говоря, я немного приврал, когда говорил, что не интересуюсь работой Виктора. Такой работой трудно не интересоваться. Я просто не хотел открыто показывать свое любопытство, опасаясь, что Виктор перестанет со мной общаться. Но каждый раз, когда я входил в его лабораторию, мною овладевало особое детективное настроение. Всё-таки это не романы и не кино, это настоящая лаборатория криминалистики!
Ничего «такого» при мне до сих пор не происходило, но время от времени на глаза попадались предметы, которые разжигали живущий во всех нас дух доктора Ватсона. Так однажды попалась мне магнитная ручка, на которую можно было набирать смесь железных опилок и графита, а потом снимать отпечатки пальцев. В тот день Виктор оставил на подоконнике лаборатории свой распахнутый кейс, куда я, недолго думая, сунул нос, вытащил эту «волшебную ручку» – и конечно, тут же рассыпал эти чертовы опилки себе на джинсы.
Но сегодня ничего интересного не лежало на виду. Я вернулся за стол и вытряс все содержимое из конверта. Там оказалось несколько писем, отпечатанных на чём-то вроде старого матричного принтера «Эпсон» и начинавшихся словами «Здравствуйте, незнакомка!». Сам же конверт был надписан чёрными чернилами, и притом – ага! – почерк был явно женский. Продолжая расследование по всем правилам детективов, я понюхал конверт. Он пах испорченным проявителем.
На этом детективные порывы моей души резко иссякли, и я стал читать письма.
«Здравствуйте, незнакомка!
Я был очень рад получить ваше письмо, и очень огорчился, когда ознакомился с его содержанием. По большому счету, это и содержанием не назовёшь, просто ненадписанная открытка. Я согласен, что человек, который для поиска своей «половинки» обращается в брачное агентство – это, наверное, не совсем нормальный человек. Но вовсе необязательно так издеваться над ним, как это сделали вы.
На вашей открытке изображен художник, который рисует парусник. В то же время самого парусника не видно, перед художником пустая морская гладь. Конечно, мне понятен этот намек. Вы хотите сказать, что я ищу чего-то несбыточного, выдумываю себе иллюзии вместо того, чтобы окунуться в реальную жизнь. И то, что я в своем объявлении указал «изобразительное искусство» как хобби, вы тоже учли в своем издевательском послании.
Очень жаль. Мне действительно хотелось бы найти женщину, с которой было бы и уютно, и интересно. Может, всё-таки познакомимся по-человечески? Можно ведь и просто так встретиться, поболтать… Я живу недалеко от большого парка, сейчас в нём очень здорово гулять, деревья наполовину осыпались, вся земля в красно-жёлтых листьях. Когда я был маленьким, я гулял здесь с бабушкой, и она рассказывала, что кленовые листья – это отпечатки лап невидимых зверей. «Но почему они красные?» – спрашивал я. «Потому что они разбили лапы, – говорила бабушка. – Они хотели, чтобы люди пустили их перезимовать, бились в окна, в двери… Но люди их не видели и не пускали.» Я всегда вспоминаю эту маленькую сказку осенью, когда гуляю в нашем старом парке.
Наверное, я мог бы здесь написать: «не знаю, зачем я всё это пишу…» Да нет, знаю. Просто хочется показать вам, что человек, дающий объявление в службу знакомств, вовсе не обязательно маньяк или закомплексованный урод.
Всего хорошего,
С.»
«Здравствуйте, незнакомка!
Вот решил вам снова написать, хоть вы и не отвечаете. У нас сегодня всё завалило снегом, он так и продолжает идти. Час назад, когда я сидел у окна и курил, я вдруг услышал, что кто-то вошёл в подъезд и остановился на нашей площадке. Я почему-то подумал, что это почтальон с письмом от вас. Я ведь живу на первом этаже, и почтовые ящики как раз рядом с моей дверью.
Но когда я выглянул, оказалось, что это уборщица, которая пришла чистить мусоропровод. Тогда я и решил снова написать вам.
Наверное, мое прошлое письмо было слишком грубым, но я понял это только сегодня утром, когда снова разглядывал вашу открытку. Она оказалась гораздо интересней, чем мне показалось вначале. Настоящего парусника действительно не видно – но возможно, он находится как раз за мольбертом, за нарисованным парусником! Линия горизонта над морем как раз совпадает с линией горизонта на рисунке, если смотреть именно с этой точки. Значит, и парусник должен находиться именно в том месте открытки, где стоит мольберт. Просто мольберт его заслоняет!
Извините, если мое прошлое письмо задело вас. Мне часто говорили, что я стараюсь навязать людям свое мироощущение, свой язык вместо того, чтобы прислушаться к чужим мыслям. Возможно, ваша открытка как раз и была сообщением на вашем языке. А я так грубо его отверг! Ещё раз прошу извинить меня. Буду очень рад, если вы пришлёте мне ответ.
С.»
«Здравствуйте, незнакомка!
Спасибо за письмо. Хотя, если честно, новый рисунок произвёл на меня неприятное впечатление. Нет, сначала мне даже понравился этот маленький пейзаж, и я повесил его над кроватью. Но в нём было что-то такое, что постоянно цепляло мой взгляд. Какая-то неправильность. Вечером, в сумерках, я понял, что вижу на рисунке лицо. Оно как-то незаметно сложилось из этих двух домиков, морских волн и деревьев на берегу. Особенно странно выглядели глаза, что-то в них было нехорошее, нечеловеческое. И чем дольше я разглядывал картинку, тем хуже мне становилось.
Я вышел прогуляться, но это не помогло. Сейчас у нас в Петергофе пустынно, сыро и промозгло. Конечно, я немного отвлекся во время прогулки. Но когда возвращался, увидел у нашего подъезда тающего снеговика – полголовы снесено вместе с левым глазом, а правый ввалился, и от него текут по лицу грязные разводы… Это сразу вернуло мне то неприятное ощущение, которое я испытал, глядя на ваш рисунок. А когда я пришел домой, то нашел в вашем пейзаже ещё два гадко ухмыляющихся лица.
Я убрал рисунок в шкаф и решил больше на него не смотреть. Пожалуйста, не надо присылать мне таких вещей. Может быть, вам нравится такое дисгармоничное искусство, а мне нет. Я и так уже смирился с тем, что вы мне шлёте рисунки, а не нормальные письма. Но есть ведь какие-то пределы. Давайте всё-таки дружить, а не пугать друг друга. В мире и так много неприятных вещей.
С.»
«Здравствуйте, незнакомка!
От вас давно нет ответа, и я уже понял, что снова написал вам ерунду. Сегодня у нас здесь всё по Пушкину – мороз и солнце. В парке и правда чудесно, да и весь Петергоф такой уютный, заваленный снегом, словно шкурами белых медведей. На льду Ольгина пруда резвятся ребятишки, а у рынка на снегу – мандариновые корки, еловые иголки, Новый Год послезавтра!
Утром (как хорошо, что сегодня мне не надо в город!) я проснулся без будильника, поставил «Отель Калифония», а потом полез в шкаф за ёлочными игрушками. И наткнулся на ваш рисунок, о котором совсем забыл в предновогодней беготне. Я даже не успел подумать о неприятных лицах, потому что сразу увидел совсем другое – третий домик! Его не было на рисунке на самом деле, там нарисованы по-настоящему только те два домика, что я видел сначала. Но третий как-то образовался теперь из веток и горы (или это облако такое угловатое?) Не знаю, как это у вас получается, но домик действительно ясно виден мне теперь, и даже что-то вроде мостика через ручей рядом…
Немного поразмыслив, я решил, что никаких чудес тут нет. Просто в разном настроении мы видим разное. Или не видим каждый раз что-то такое, что увидели бы в другой раз. Поэтому простите меня ещё раз, пожалуйста. Я опять неверно истолковал ваше послание! И как я теперь понимаю, виноват в этом только я сам, со своими дурацкими настроениями, которые мешают правильно видеть то, что вы мне присылаете.
Знаете, я сейчас вспомнил очень похожий случай. Это было два года назад. Я тогда встречался с одной девушкой, и как-то спросил её, смотрела ли она французский фильм «Мужчина и женщина». Она сказала, что смотрела, и что ей больше всего понравилась там собака. Я удивился и стал спорить, говоря, что не было там никакой собаки. Гонщик был, и женщина, у которой муж-каскадер погиб, и дети их, и автомобиль, который рекламировали… но какая собака? А вот сейчас я припоминаю – да, была! Там был человек с собакой, который появлялся совсем ненадолго…
И еще я решил послать вам стихотворение. Оно написано давно, и в нём слишком много юношеского нытья, которого я не допустил бы в своем нынешнем возрасте и в сегодняшнем предновогоднем настроении. К тому же я осознаю, что нет ничего глупее, чем читать стихи художнице. Но в них есть что-то созвучное с тем исчезающим домиком на вашем пейзаже:
Пишите, буду ждать!
Ваш С.»
«Здравствуйте, незнакомка!
Спасибо, что откликнулись, да ещё так весело! Я не мог не улыбнуться, глядя на это чудное существо вроде маленького глазастого бегемотика, сидящего на туче. И каждый раз, когда я гляжу на него снова, я снова улыбаюсь. А главное, он нарисован синим пастельным мелком на белом листке, совсем как в моём стихотворении! Значит, не только грустные существа живут в том нарисованном мире!
Всё-таки вы удивительно хорошо умеете удивлять, незнакомка! Каждый новый рисунок – нечто совершенно неожиданное для меня. Словно я действительно учу иностранный язык, и только мне покажется, что я что-то понимаю, как тут же новое слово!
И знаете, со мной что-то происходит из-за этого обучения. Я начинаю замечать, как много всего мы (и в первую очередь я сам) видим и истолковываем неправильно! В прошлые выходные бродил по Питеру, зашел в Эрмитаж и с удивлением заметил, сколько нового я вижу в картинах, которые казались такими привычными! У статуи танцующего Шивы девица-экскурсовод рассказывала о значении предметов в каждой из шести рук индийского бога. Не знаю почему, но мне это показалось ужасной чушью. «Но у него же не шесть рук, а только две, разве вы не видите? – не выдержал я. – Две руки! Просто он ими двигает!»
Все приняли это за шутку и пошли дальше, только один пожилой (и явно нетрезвый) дядька задержался, подмигнул мне и сказал: «Кино из глины, да?»
Мне теперь частенько попадаются такие удивительные находки, даже не в музеях, а просто так, на улице или дома. Но их простота и есть самое удивительное! Это ведь не какие-то там глюки наркоманов, а совершенно обычные вещи… Но стоит задержаться на них взглядом, и тут же чувствуешь, что есть в них особый, скрытый смысл.
Вчера в парке видел такую сценку: молодая мама учила своею маленькую дочку делать мыльные пузыри. Было в этом что-то очень милое и в то же время необъяснимо-грустное. Или такая история: я шёл мимо высотного дома, остановился на углу, чтобы перейти улицу, и вдруг заметил, что вокруг меня на тротуаре валяются разбитые вдребезги шахматные фигурки, причем только чёрные. Видимо, их бросали с балкона.
Конечно, таких примечательных «картинок» не стало больше в моей жизни, просто раньше я их не замечал. А теперь вижу, и это здорово!
Жду новых писем-рисунков,
Ваш С.
Поделиться книгой: