Бабья погибель

Редьярд Киплинг

Из цикла "Три солдата"

Бабья погибель 

О, горестная повесть о делах,

Давно минувших и злосчастных.

 Ужас, замешательство, арест убийцы, которого требовалось  изолировать от товарищей — все это было уже позади,  когда я пришел на площадь перед казармами.

Только  человеческая кровь взывала с земли. Горячее солнце  высушило ее, превратив в тусклую, тонкую, как позолота,  пленку, которая от жары растрескалась на отдельные  язычки; поднялся ветер, и эти язычки понемногу отделялись  от земли, беззвучно загибаясь кверху. Наконец порыв  ветра сдул их, и по площади полетел черный прах.

  В такую жару никому не хотелось стоять под солнцем на  пустой желудок. Мужчины сидели в казарме, обсуждая  случившееся. Солдатские жены сгрудились перед помещением для семейных, из которого слышался пронзительный голос женщины, бранившейся последними словами.   

В то утро, сразу после смотра, тихий и сдержанный  сержант застрелил одного из своих капралов, а потом  вернулся в казарму, уселся на чью-то койку и спокойно  сидел, пока за ним не пришли.   Надлежало передать его в руки Окружного суда.

Теперь  из-за этого мстителя, который едва ли предвидел  такое последствие своего выстрела, все мои планы полетят  к черту, потому что мне никак не отвертеться от  составления доклада о судебном разбирательстве. Обо  всем, что будет происходить в суде, я знал заранее — знал  в таких подробностях, что просто тошно становилось. 

Там будет винтовка — разумеется, невычищенная, с пятнами  гари на конце ствола и вокруг казенной части; и  у десятка рядовых, не играющих в деле никакой роли,  возьмут под присягой показания касательно этой винтовки;  и будет зной, удушающий зной, и мокрый от пота  карандаш будет выскальзывать из пальцев; и опахало  будет шуршать, и помощники защитника будут шушукаться  на веранде, и командир части представит аттестат  о моральных качествах подсудимого; присяжные будут  сопеть и задыхаться, от летней формы свидетелей будет  нести краской и мылом; и какой-нибудь несчастный метельщик  потеряет голову под перекрестным допросом, а  молоденький адвокат, который вечно выступает на стороне  нижних чинов, не получая от них никакой благодарности, будет проявлять чудеса находчивости и красноречия,  а потом затеет со мной склоку из-за того, что в своем  докладе я будто бы исказил его речь.

А под конец я снова  встречусь с подсудимым — ведь его, конечно же, не повесят,  а заставят линовать бумагу для бухгалтерских  бланков  в окружной тюрьме, — и стану подбадривать его  разговорами о том, что есть надежда пристроить его надзирателем  в тюрьму на Андаманских островах.   Уложение о наказаниях для Индийских провинций и  те, кому поручено его применять, достаточно серьезно  относятся к убийству, какими бы мотивами оно ни было  вызвано.

 Я считал, что сержанту Рэйнзу очень повезет,  если он отделается семью годами. Он целую ночь копил  обиду, а потом без всяких объяснений уложил своего  подчиненного с двадцати шагов. Все это мне было известно.  Если повезет и если в дело не подпустят какого-нибудь  тумана, то семь лет; к счастью для сержанта Рэйнза, в роте его любили.   В тот же вечер — ни один день не тянется так долго,  как день убийства, — я повстречал Ортериса с собаками,  и он мне сразу заявил, что имеет прямое отношение  к делу.  

— Буду свидетелем выступать, — сказал он. — Когда  Маки появился, я на веранде стоял. Он от миссис Рэйнз  шел. Квигли, Парсонс и Трот, они все на внутренней веранде  были. Чего они слыхать-то там могли? Ничего.  А сержант Рэйнз, он на веранде стоит и разговаривает  со мной, а Маки, тот идет через площадь и говорит: «Ну  что, говорит, сержант, у тебя из-под шлема ничего пока  не вылазит?» А Рэйнз, он прямо задохнулся от злости.  «Господи! говорит. Больше, говорит, не могу этого терпеть! » Схватил мою винтовку и выстрелил в Маки. Понятно? 

  — Ты, значит, был с винтовкой на внешней веранде?  — спросил я. — Что ты там с ней делал? 

 — Что делал? Я ее чистил, — сказал Ортерис с тем  наглым взглядом выпученных глаз, которым он всегда  сопровождает самую откровенную ложь.  

С таким же успехом Ортерис мог утверждать, что он  там танцевал нагишом: никогда еще не случалось, чтобы  его оружие требовало чистки через двадцать минут после  осмотра. Но ведь Окружному суду ничего не будет известно  о его привычках.  

— И ты это повторишь под присягой? — спросил я. 

 — Слово в слово.  

— Ну ладно, я об этом больше ничего знать не хочу.  Только учти, что Квигли, Парсонс и Трот не могли совсем  уж ничего не слышать, если они были там, где ты говоришь;  и наверняка найдется какой-нибудь метельщик,  который в это время торчал на площади. Вот увидишь.  

— Не было метельщика. Был только букашка. С ним  все в порядке. 

 Я понял, что без выдумок и тумана не обойдется, и  почувствовал жалость к прокурору, которому придется  вести дело.   Еще сильнее я пожалел его, когда разбирательство  началось, — уж очень часто он выходил из себя и слишком  близко к сердцу принимал всякую неудачу.

 Молоденький  адвокат Рэйнза на этот раз сумел подавить свою  неутолимую страсть к алиби и ссылкам на невменяемость;  он обходился без фейерверков и акробатики и защищал  своего клиента спокойно и трезво. К счастью,  жаркий сезон только начинался и в суде еще не шли дела  о стычках и стрельбе в казармах; и состав присяжных  был хорош, даже для Индии, где из двенадцати человек  всегда найдутся девять таких, которым не привыкать  взвешивать свидетельские показания.

Ортерис  твердо  стоял на своем и остался непоколебим на всех перекрестных  допросах. Никто из гражданских не заметил этой  странной подробности в его истории — присутствия винтовки  на открытой веранде, — хотя кое-кто из свидетелей  и не сдержал улыбки.

 Прокурор требовал виселицы,  утверждая, что убийство было преднамеренным. Прошли  те времена, доказывал он, когда такое убийство считалось  позволительной местью оскорбленного мужа. Существует  Закон, говорил он, и Закон всегда готов вступиться  за простого солдата, которому нанесли обиду. Однако  прокурор считал, что в данном случае приходится  усомниться в том, что была нанесена достаточно серьезная  обида. По его теории выходило, что лишь беспочвенные  подозрения, вынашиваемые в течение длительного  времени, привели сержанта к преступлению.

Однако попытки  прокурора пренебречь мотивами убийства провалились.  Даже самым далеким от этой истории свидетелям  была известна — и известна уже не одну неделю —  причина преступления; и подсудимый, который, разумеется,  узнал обо всем последним, только стонал за своим барьером.

Разбирательство вертелось вокруг вопроса  о том, действительно ли Рэйнз стрелял в ослеплении от  внезапного оскорбления, нанесенного ему в то утро; и из  заключительной речи судьи стало ясно, что показания  Ортериса оказались решающими.

Ортерис весьма искусно  дал понять, что лично он терпеть не может этого сержанта,  который и на веранду-то вышел только затем, чтобы  сделать ему разнос за нарушение дисциплины. Поддавшись  слабости, прокурор задал Ортерису вопрос, без  которого можно было бы обойтись.  

— Не хочу никого обидеть, сэр, — ответил Ортерис,  — но он меня назвал поганым адвокатишкой.   Суд ахнул.  

Присяжные сказали: «Убийство», однако признали все  смягчающие обстоятельства, какие только известны богу  и человеку; прежде чем вынести приговор, судья прикладывал  руку ко лбу; адамово яблоко у подсудимого ходило  вверх и вниз, точно ртуть в барометре перед циклоном.

   Приняв во внимание все, что только можно было принять  во внимание, начиная от хорошего аттестата, выданного  командиром, и кончая соображениями о безвозвратной  утрате пенсии, службы и чести, подсудимому дали  два года с отбыванием срока в Индии, так что ни о каком  обжаловании не могло быть и речи.

Прокурор с угрюмым  видом собрал свои бумаги; караульные с грохотом  взяли налево кругом, и подсудимый был передан  гражданской охране, после чего его повезли в тюрьму на  видавшей виды тикка-гари[1].  

Караульные и человек десять — двенадцать армейских  свидетелей, как персоны не столь важные, получили распоряжение  дождаться того, что официально именовалось  «вечерней прохладой», а потом отправляться обратно в  лагерь. Все они собрались на одной из глубоких, выложенных  красным кирпичом веранд перед пустыми камерами  предварительного заключения и поздравили Ортериса, который держался со скромным достоинством. 

Я отослал свой доклад в контору и присоединился к ним.  Глядя, как прокурор едет домой подкрепиться, Ортерис  сказал:  

— Мясник плешивый. Не нравится он мне. Но вот собака  у него есть, колли... отличная собака! Я как раз  в Марри собираюсь на той неделе. За такую собаку где  хочешь пятнадцать рупий дадут.  

— Пожертвуй их на храм, — сказал Теренс, расстегивая  ремень; он целых три часа простоял в карауле — навытяжку,  да притом в шлеме.  

— Еще чего! — весело сказал Ортерис. — С господа  причитается на ремонт казармы второй роты. А ты, Теренс,  совсем дошел, я вижу.  

— Да уж я не молоденький, чего там. Сперва в карауле  торчишь, ног под собой не чуешь, потом, — он презрительно  хмыкнул, оглядывая кирпичную веранду, — на  камнях сидишь.  

— Погодите, я принесу подушки из коляски, — сказал  я.

  — Ну прямо праздник у нас сегодня, — заметил Ортерис.    Теренс медленно и осторожно опустился на кожаные  подушки и вежливо сказал:  

— Дай вам бог всегда сидеть на мягком и всегда  иметь чем поделиться с другом. А вам-то не нужна подушка?  Ох, хорошо. Приятно вытянуться. Дай-ка мне  трубку, Стенли. Та-ак... Ну вот, еще один отправился к  чертям собачьим из-за бабы. Сколько раз я караульным  в суде стоял — раз сорок или пятьдесят, — а все привыкнуть  не могу. Ненавижу я это дело. 

 — Если не ошибаюсь, вы стояли у Лоссона, у Ланси,  у Дюгарда и у Стебинза, — сказал я.  

— Верно, а до этих были десятки других, — он устало  улыбнулся. — Но только для них же было бы лучше  помереть до суда. Рэйнза сейчас в тюрьме небось переодевают;  придет он в себя немного и тоже поймет, что  лучше было бы сразу на тот свет. Ему бы надо было бабу пристрелить, а потом себя, и дело с концом. А теперь и  баба живая осталась — к Дине в то воскресенье приходила  чай пить, — и сам тоже живой. Одному Маки повезло. 

 — Жарко ему, наверно, сейчас... там, куда он попал, — вставил я, поскольку мне было кое-что известно  о достижениях покойного капрала. 

 — Точно, — заметил Теренс, сплевывая через перила  веранды. — Но это только легкий марш против того, что  ему досталось бы тут, если б он выжил.  

— Ну нет. Он бросил бы ее, да и забыл — как всех  прочих.  

— А вы Маки хорошо знали, сэр? — спросил Теренс,   

 — Он был зимой в Патиале, стоял в почетном карауле,  и мы с ним вместе ездили охотиться. По-моему, он  был веселый тип! 

 — Ну теперь ему только и будет веселья что с боку  на бок поворачиваться, — сказал Теренс. — Я и самого  Маки знал хорошо, да и других таких же навидался;  у меня глаз наметан. Он мог бросить ее и забыть, как вы  сказали, сэр, но он был грамотный человек, образованный,  и все свое образование на баб тратил. Язык у него  был подвешен, он с ними разговаривать умел и делал  с ними, что хотел. Но только в конце концов и разговоры  эти, и образование против него бы обернулись.

Я, может,  не умею объяснить понятнее, что я хочу сказать, но только  этот Маки был как две капли похож на одного типа,  которого я раньше знал, — тот шел по этой же дорожке,  да только дольше шел, и для него же хуже оказалось, что  дольше шел. Погодите, дайте-ка вспомнить. Ага, я тогда  в Черном Тиронском полку служил, а он к нам прямо из  Портсмута попал, по набору. Как его звали-то? Ларри...  Ларри Тай. Один человек из того набора сказал про него,  что вот, мол, джентльмена обрили, так Ларри чуть не  убил его за это. Крупный был мужчина, сильный, красивый,  — есть бабы, которым ничего больше и не надо;  но не все бабы таковы. А под этого Ларри все ложились  — в целом божьем мире не сыскать было такой  бабы, которая бы устояла перед ним. И он это отлично  знал.

Вот как Маки, которого теперь в аду поджаривают,  и завлекал он их ни для чего другого, кроме как для самого  гнусного распутства. Господь свидетель, не мне бы  говорить, я тоже сколько лет девок за нос водил; но когда  зло какое приключалось, я страсть как о том жалел;  и если видел по глазам по ихним, что девке или бабе уже  не до шуток, я всегда ноги в руки и — мама родная, прости  и заступись, ради твоей памяти воздерживаюсь. Но  этого Ларри, я думаю, не мать вскормила, а дьяволица;  он ни одной юбке проходу не давал. Прямо как будто  служба его была такая, как будто он на посту таком поставлен.  А солдат он был хороший.

Одна девка у него  была — самого полковника гувернантка (а Ларри-то простой  рядовой!), ее в казармах и не видали до него; еще  одна была горничной у майора, притом помолвлена; а  сколько у него было таких, о которых мы и не слыхали  никогда и только на Страшном суде узнаем! И такая уж  была его природа кобелиная, что всегда он цеплял самых    лучших — не то чтобы самых красивых, а вот таких, про  которых всякий на Библии готов поклясться, что у них  никаких этаких глупостей и в голове не может быть. Потому- то, заметьте, ему все и сходило. Раз или два бабы  совсем уж было брали его на крючок, но так и не поймали  ни разу, и только под конец ему это отыгралось. Он  со мной больше разговаривал, чем с другими, — считал,  что я из того же пекла нечистый, что и он, только грамоты  мне не хватает.

«Ну что, похоже разве, — бывало,  говорит, и голову гордо так держит, — похоже разве,  чтоб я когда-нибудь попался? Ведь в конечном-то счете,  что я собой представляю? Да ничего, говорит, рядовой,  ничтожество. А где же это видано, чтобы такие женщины,  с которыми я знаюсь, связывались с ничтожным рядовым?  Номер десять тысяч четыреста семь!»

 Говорит так,  а сам ухмыляется. Когда он нарочно не придуривался,  по его разговору сразу можно было догадаться, что он  действительно джентльмен.  

«Не пойму я тебя, — говорю я ему, — но только я  знаю, что душа у тебя, как у нечистого, и нам с тобой не  по дороге. Немножко побаловаться в свое удовольствие  — это я согласен, Ларри, но для тебя такое баловство  даже и не удовольствие. Не пойму я этого». 

 «Ты много чего не поймешь, — говорит он. — И я тебе  советую не судить тех, кто достойнее тебя». 

 «Достойнее! — говорю. — Господь с тобой, Ларри, что  ж тут такого достойного? Срам и позор, и ты еще в этом  убедишься».

  «Нет, ты не такой, как я», — говорит он и гордо вскидывает  голову. 

 «Благодарение святым, что не такой, говорю. Я если  и натворил чего, так сам же об этом жалею. Вот придет  твое времечко, говорю, попомнишь мои слова». 

 «Когда придет мое времечко, я к тебе явлюсь, чтоб  ты утешил бедное привидение, отец Теренций», — говорит  он, да и отправляется куда-то по своим пакостным  делам: набираться жиз-нен-ного опыта, как он говорил.  Дьявол он был, дьявол, адское создание! Вообще-то я  не пасую перед людьми, такой уж у меня характер, но  этого Ларри, ей-богу, боялся.

 Бывало, вернется в казарму,  кепи на затылке, завалится на койку и в потолок  смотрит да молчит — только прыснет вдруг ни с того ни  с сего, все равно как вода на дне колодца заплещется, и  уж я знаю, что он задумывает новую пакость, и боязно  на душе становится. Давно это все было, так давно, но  только я еще долго потом отойти не мог. Я ведь вам рассказывал,  сэр, как после одной истории меня улещивали  да стращали, чтобы я из Тиронского полка ушел?

  — Из-за ремня и человеческой головы? — сказал я;  Теренс еще ни разу не изложил мне эту историю от начала  до конца.  

— Вот-вот. Теперь всякий раз, как в карауле стою,  мне прямо чудно делается, что я и сам под суд не попал.  Но я своего противника ударил в честной драке, да к тому  же он не сделал глупости — не помер. Для армии удача,  что он не помер. Меня все уговаривали, чтобы я согласился  на перевод, сам командир меня уламывал. Я и согласился  — подводить командира не хотелось, а Ларри  мне сказал, что это для него огромная потеря, хотя чего  такого он во мне терял, не знаю. Так я и попал в Старый  полк, предоставил этому Ларри отправляться в ад без  моей помощи и уж думал, никогда его больше не встречу,  разве что в суде после какой-нибудь стычки в казармах...

—  Эй, это кто там с территории уходит? — зоркий  глаз Теренса приметил белую форму, мелькнувшую за  изгородью. 

 — Сержанта нет, уехал, — донесся голос.  

— Сержанта нет, так я за него, и я тебе не позволю  на базар бежать — ищи потом тебя посреди ночи с патрулем.  Нелсон, это ведь ты там, я знаю, ну-ка вернись на  веранду!   Разоблаченный Нелсон поплелся обратно к своим товарищам.  С минуту на веранде слышалось ворчание; затем  опять стало тихо, и Теренс повернулся на другой бок  и продолжал:

— После того дня я Ларри долго не видал.  Перевод — это как смерть, всей прошлой жизни конец, а  тут еще я на Дине женился, где уж старое поминать.  Скоро кампания началась, мы воевать отправились, и у  меня сердце прямо надвое разрывалось; Дину-то я в Пинди, в казармах оставил. И уж теперь я в драку лез  с оглядкой, но уж зато когда входил в раж, вдвое свирепей  дрался. Помните, я вам рассказывал про стычку в  Театре Сильвера? 

 — Чего это ты рассказывал про Театр Сильвера? —  быстро проговорил Ортерис, оглянувшись на нас через  плечо.  

— Да ничего, дружок. Ты знаешь эту историю. Так  вот, после того дела наш Старый полк соединили с тиронцами — убитых подбирать, ну и, конечно, я пошел  посмотреть, не встречу ли кого знакомого. И тут же наткнулся  на Ларри! Как это я его не заметил, не понимаю;  он остался такой же красавчик, только постарел, ну да  причин к тому у него было предостаточно.

«Ларри, — говорю  я ему, — ну что, как ты?» 

 «Вы ошиблись, — отвечает он с этой своей джентльменской  улыбочкой. — Тот, кого звали Ларри, умер три  года назад. А меня зовут Бабья Погибель».

Вижу, значит,  сидит в нем прежний дьявол. Но мы были сразу после  дела, и тут не до проповедей. Уселись поговорить  о том, о сем.  

«Я слышал, ты женился, — говорит он и трубкой попыхивает,  не спеша. — Ну как, счастлив?»

   «Буду счастлив, как в казармы вернемся, — отвечаю . — Сейчас у нас как бы разведка пополам с медовым  месяцем».  

«А я тоже женат», — говорит, и медленно так дым  пускает, все медленнее и медленнее, и трубку прикрывает  пальцем.

  «Желаю тебе всего наилучшего, говорю. Новость-то  отличная».

  «Ты так думаешь?» — говорит; и тут пустился он толковать  про кампанию. Еще на нем и пот-то не обсох после  дела в Театре Сильвера, а он уже о новом бога молит.  Я себе полеживаю и слушаю — отдыхаю в свое удовольствие.  А он сперва говорил сидя, но после встал с земли  и покачнулся этак, чуть не упал, и лицом скривился.  

«Да ты уже получил больше, чем тебе положено, —  говорю я. — Проверь-ка свое хозяйство, Ларри, похоже,  что ты ранен».  

Он вскинулся — как шомпол стал, прямой! — и обложил  меня с головы до ног; и ирландской обезьяной обозвал,  и прочим. Будь мы в казарме, я бы ему дал под  ребра, и тем бы кончилось; но тут война, да мы еще после  такого дела; всякий может выйти из себя. Одни в  драку лезут, а другие — обниматься. Потом-то я был рад,  что кулаки в карманах оставил. И как раз наш капитан  Крук подходит, а он перед тем с одним офицериком молоденьким  разговаривал, из тиронцев. 

 «Мы и сами до ручки дошли, — говорит мне капитан, —  но у тиронцев дела еще хуже, некому командовать. Отправляйтесь-ка туда, Малвени, и побудьте там за младшего сержанта, за капрала, за младшего капрала — одним  словом, за всех, сразу, пока вас не сменят».

  Ну, отправился я и принялся за дело. Там один только  офицерик оставался, и никто его не слушал. Самое время  было кому-нибудь браться за солдат — мне и пришлось.  Кого разговорами убеждал, а кого и без разговоров, но  только к вечеру эти парни из Тиронского брали на караул,  стоило мне трубку изо рта вынуть.

Фактически я  там всей ротой командовал, для того меня Крук и послал;  и офицерик это знал, и сам я тоже знал, но рота ничего  не знала. Это вот и есть, заметьте, положение, которого  никакими деньгами и никакой выучкой не купишь: положение  старого солдата, который знает офицерскую службу  и всю ее выполняет, и притом честь офицеру отдает! 

 Потом тиронцев, во взаимодействии со Старым полком,  отправили за горы, грабить там и страх наводить,  без всякого толку и без всякой радости. Я лично считаю,  что генерал чаще всего не знает, куда ему девать своих  людей. Вот он их и посылает шастать по округе, а сам  сидит себе, штаны протирает и делает вид, что размышляет.  А когда они в силу своей натуры ввяжутся в заваруху,  которая им вовсе ни к чему, он говорит: «Будучи  гениальным полководцем, я все это предвидел».

Ну вот,  шныряли мы туда-сюда, нарывались на ночные перестрелки  да грабили пустые сангары[2], в которых только  и оставалось, что шило завалящее, да из-за каждой скалы  нас угощали пулями, и мы вконец измотались — все,  кроме Бабьей Погибели. Он прямо наслаждался стычками  и стрельбой. Ей-богу, удержу не знал. Такие вот бестолковые  кампании всегда губят лучших людей, и хотя  я  знал, что, попади я в передрягу, мальчишка-офицерик  всю роту пошлет меня спасать, я все-таки хоронился и  как только заслышу выстрел, прячусь за камни и ноги  поджимаю, а чуть стрельба затихнет, пускаюсь наутек.  И я этих тиронцев раз сорок выводил из-под огня!

 Но  Бабья Погибель, тот никогда не отступал, стрелял из-за  камней не переставая, а другой раз дождется шквального  огня, встанет в полный рост, да так, стоя, и палит.  А по ночам в лагере устраивал засады, и как увидит  тень — стреляет; спать вовсе не ложился.

Офицерик мой,  помилуй господи этого несмышленыша, не понимал моей  стратегии, не видел ее красоты, и когда мы раз в неделю  сходились со Старым полком, он сразу топал к Круку, —  глаза свои голубые выкатит, и давай на меня жаловаться.  Я один раз слышал через полог палатки, как они толковали, — чуть в голос не засмеялся.

  «Он все время бегает от огня, бегает, как заяц, — говорит  про меня офицерик. — Это деморализует моих  людей». 

 «Дурачок ты, — Крук ему отвечает и смеется. — Он  тебя твоему же делу учит. Нападали на вас ночью хоть  раз?» 

 «Нет», — говорит этот мальчишка; ему хотелось, чтоб  нападали.  

«А раненые есть?» — Крук спрашивает.

  «Да нет, — отвечает, — не успевают ранить никого.  Бегаем слишком быстро — за Малвени».

   «Так чего же тебе нужно? — Крук ему говорит. — Теренс тебя уму-разуму учит, ловчее и не придумаешь. Ты  вот не понимаешь этого, а он знает: всему свое время. Ты  с ним не пропадешь, — говорит, — а я бы месячного жалованья  не пожалел, чтобы услышать, какого он о тебе  мнения».

   Так что мальчишка успокоился, но вот Бабья Погибель,  тот все время ко мне цеплялся, не нравились ему  мои маневры.  

«Мистер Малвени, — говорит он мне однажды вечером  с этаким презрением в голосе, — до чего хорошо у вас  ноги стали работать! Среди джентльменов, говорит, среди  джентльменов это принято называть не очень красивым  словом».

  «А среди нижних чинов принято иначе, — говорю я. —  Иди к себе в палатку. Здесь командую я».

  И таким голосом я ему это сказал, чтобы он понял,  что играет собственной жизнью. Он не отошел, а будто  отскочил от меня — это он-то, с его презрением, — словно  я ему ногой поддал. В ту же ночь патаны[3] устроили  пикник на соседних холмах: палили по нашим палаткам  так, что мертвый бы проснулся.  

«Всем лечь! — говорю я. — Лечь и ни с места! Пусть  они тратят свои боеприпасы». 

 И тут слышу чьи-то шаги; потом — наша винтовка  подпевать начала. А я уютно так устроился, лежу себе,  думаю о Дине и все такое; однако выполз, горн прихвативши,  и гляжу — не готовят ли на нас атаку; вижу, наш   подпевала где-то у выхода из лагеря примостился; а на  холмах дальнобойные орудия палят — так и вспыхивают  каждую секунду. И звезды светят. И вижу я — это Бабья  Погибель, без шлема и без ремня, сидит на скале. Кричит  что-то, потом, слышу, говорит: «Как это они до сих  пор не пристрелялись? Надо огня им показать». И снова  принялся стрелять; в ответ новый залп грянул; свинец —  длинные такие пули, патаны зубами их приплющивают —  по скале зашлепал, точно лягушки в жаркую ночь.

«Так-  то лучше, — говорит Бабья Погибель. — О господи, долго  ли еще ждать, долго ли ждать!» — и вдруг зажигает спичку  и поднимает над головой.

  «Спятил, думаю, взбесился совсем». И только я сделал  шаг, хлоп — подошву мне с сапога сорвало и точно  пощекотал меня кто между пальцами. Ну и попадание!  Такой вот кус свинца, и ни кожу не задел, ни носок не  порвал, только босиком меня оставил на камнях.   Схватил я Бабью Погибель, затащил его за камень и  сам присел; пули так и защелкали по этому самому  камню.

  «На свою голову поганую проси огня, — говорю я и  встряхиваю его хорошенько, — а мне лично неохота тут  с тобой пропадать».

   «Не вовремя ты пришел, — говорит он, — не вовремя.  Еще бы минуту, и они бы не промахнулись. Матерь божья,  говорит, ну чего ты ко мне привязался? Теперь все  снова надо начинать», — и лицо руками закрыл.