Урок кириллицы

Я заставил себя успокоиться и принялся ожидать выхода Таракьянца.

— Я — с вами! — в очередной раз прогремел над головами бас гаранта Конституции. — Я — с вами!

«Лучше бы ты был сейчас с сенокосовцами», — подумал я, скашивая взгляд в сторону все ещё тянущихся по небу железных птиц…

А минут через двадцать — двадцать пять ведущий стиходрома объявил, наконец, и фамилию Бориса.

Глава Ш

— ША, чуваки, я выступаю! — предупредил он и, легко вспрыгнув на доски помоста, направился к стойке микрофона.

Глава Щ

«ЩАстя — воно як лампочка у хати, щаслыву людыну за тры киломэтра выдно», — эти произнесенные когда-то мамой слова сами выплыли из недр моей памяти, когда я увидел лицо подходящего к микрофону Бориса. Он действительно сиял так, будто внутри его организма включили тысячеваттный светильник — казалось, свет прямо изливается из его глаз, из открывшегося в счастливой улыбке рта, стекает с курчавых смоляных волос…

«Ша, чуваки!» — словно бы говорил он, поднимая в приветствии руку.

Откликаясь на поданный знак, толпа тоже вскинула в небо растопыренные рожками пальцы, ответила тысячеголосым приветствующим ревом, и… И в это самое мгновение воздух вдруг наполнился каким-то непонятным, похожим на завывающий в печной трубе ветер, воем и свистом…

Как будет объяснено потом в средствах массовой информации, у одного из пролетавших над Москвой натовских бомбардировщиков по чисто технической неисправности оторвалась из-под крыла ракета, которая и упала в момент проведения стиходрома за кремлевскую стену — примерно туда, где была установлена выдвижная крановая стрела с площадкой для Президента.

В моей оглушенной взрывом памяти, словно в замедленной съемке немого кино, до сих пор сохраняются кадры того, как из-за зубчато-красной стены Кремля вдруг вырастает черный, с проблесками огня, столб взрыва, и ссеченная его острой волной, от тела гаранта Конституции отделяется его седоволосая крупная голова и, описав в воздухе высокую дугу, падает прямо на голову подошедшему к микрофону Борьке. Я вижу, как сбитый с ног этим ударом, он валится на доски помоста, как в инстинктивном защитном движении приседает к булыжной мостовой стоящая на площади толпа, и как начинает медленно клониться в сторону Москвы-реки сносимое ветерком черное облако дыма…

Восприятие действительности возвратилось внезапно — я вдруг обнаружил себя, не заметив, когда, присевшим на корточки и обхватившим голову руками. В ушах у меня отчаянно звенело. Тряхнув головой, я попытался освободиться от этого звона, но ничего не получилось.

Тогда я оглянулся направо, налево…

И догадался, что это гудит не у меня в ушах, а вокруг.

Гул шел откуда-то сверху — со стороны Кремля, и прислушавшись, я понял, что это гудит большой колокол на Иване Великом — встряхнутый взрывом, он гудел, будто созывая народ на вече. Казалось, сейчас ему ответят звонницы храма Христа Спасителя, затрезвонят у Казанской, у Ивана Воина, у Спаса в Наливках, на колокольнях Марона Чудотворца, Григория Неокессарийского, Успения в Казачьей, Петра и Павла, Флора и Лавра, Иоакима и Анны… А там подхватят этот набат колокола Михаила Архангела, что в Овчинниках, Никиты Мученика, с Пятницкой, Воскресения в Кадашах, Николы в Толмачах, Преображения на Болвановке… Отзовутся у Троицы в Лужниках, у Катерины Мученицы на Ордынке, Николы Заяицкого, Николы на Барсеневке… А потом только слушай — Георгий Победоносец, что в Яндове, Никола Голутвинский, Косьма-Дамиан, Вознесения на Серпуховке, Воскресения Словущего, в Монетчиках, Спаса-на-Бору…

Трудно сказать, сколько висел над Васильевским спуском этот, похожий на шоковое оцепенение, звон, может, пять минут, может, десять — но вдруг Борька шевельнулся и сел. Затем медленно огляделся по сторонам и, протянув руку, поднял за волосы президентскую голову. Голова была аккуратной и чистой — ни вытекающей из оборванных вен крови, ни болтающихся сухожилий или лоскутов кожи — только однотонная гладкая плоскость шейного среза с круглым отверстием в центре. Держа её в своей руке, Борька осторожно поднялся на ноги и шагнул к микрофону. Брезгливо сдернул свободной рукой болтающийся на нем презерватив. И медленно, словно бы впервые осваивая речь, прочитал:

Среди бомбежек и тревог… Я ничего не убоюсь… Покуда есть на свете — Бог… Покуда есть под Богом — Русь…

Затем со всего маху стукнул президентской головой об доски настила, и та подскочила от удара, как баскетбольный мяч, так что стало видно, что она резиновая, и, снова поймав её за искусственные волосы, он поднял её высоко над собой, показывая всей площади.

— Он — с нами! — прокричал Борька в микрофон. — Он — с нами!

И, ещё раз стукнув президентской голову об сцену, он поймал момент, когда та подпргынет над досками настила и, широко размахнувшись, будто пробивая пенальти, изо всей силы вмазал по ней обутой в кроссовку ногой, так что шар головы взвился над толпой, а затем опустился куда-то в центр площади, порождая неистовый вопль восторга, и, наткнувшись на выставленные над головами кулаки, опять взлетел в вышину и опять опустился на ожидающие его кулаки молодежи. И пошел гулять из конца в конец переполненной ревущим народом площади, подлетая и вновь опускаясь, и пошел кувыркаться, то удаляясь от эстрады, а то снова возвращаясь к ней по мосточкам торчащих навстречу ему над головами кулаков…

А Борька повернулся спиной к этому аттракциону и, глядя прямо перед собой, медленно двинулся прочь с помоста.

Глава Ъ

— …ЕРмак отечественной словесности — Виктор Едрифеев! — торжественно объявил за нашими спинами выход очередного гения очухавшийся от шока ведущий, и толпа взорвалась разгульным бандитским гоготом и свистом.

Глава Ы

— …ЕРЫжки да воры вокруг, а не государевы люди! — громко ругался, глядя со стороны на это действо, какой-то высокий худой старик с клинообразной черной бородой с проседью, одетый в темный затрепанный халат до пят и высокую остроконечную шапку с заломившимся набок верхом. — Видно, и впрямь Антихрист приближился, и Откровение Апостолово сбывется…

Глава Ь

— …ЕРЬков, мать твою, ты куда смотришь? Что у тебя за типы в центре Москвы шатаются! «Где, где?» В манде! Это ты постовой, а не я! Откуда, я спрашиваю, этот старик придурковатый у Кремля появился? Убрать его немедленно, вызывай машину!..

Глава Ѣ

— …Я, ТЬфу ты, ну ты, смотрю, а он прет на меня, как Т-34, да ещё и орет при этом: «Ты как стоишь, холоп, перед государем? Царя не признаешь, разбойничья харя?..» Мне аж не по себе сначала стало — ну вылитый Иван Грозный, прямо, как из кино вышел… Еле вшестером в машину затолкали, такой здоровенный оказался. Да ещё какая-то палка дурацкая в руках. Если бы Сидоров ему по яйцам ногой не вмазал, того и гляди, пораскидал бы нас…

Глава Ю

— Юродивый, что ли? — спросил я, оглядываясь на услышанные реплики милиционеров.

— Да тут теперь пол-Москвы юродивых, — откликнулся Чохов. — Не столица, а край непуганных идиотов.

«…И мерседесов, — вспомнил я слышанную уже где-то раньше остроту. Интересный получается набор…»

Глава Ꙗ

— Яблочный Спас называется! — проворчал, выбираясь из толпы, Фертоплясов. — Ничего себя яблочко упало! Наливное!

— Ну так — август… Помнишь, Перехватов читал нам свой неопубликованный роман в стихах — «Моление о миллениуме»?

…Москву в те дни опять томил вопрос, чего ждать дальше и что будет лучше: обвал рубля иль оперетта путча? Ведь для России август — месяц гроз! О да, мы любим и медовый Спас, и дух садов — до головокруженья… Из года в год мы ждем Преображенья, но, видно, вправду — Спас, да не про нас!

— Славянское название августа — серпень, то есть месяц жатвы. Что ж вы удивляетесь тому, что Господь срезает колосья? — оглянулся на эти слова Берлинский.

— Посидеть бы где-нибудь, — мечтательно вздохнул вместо ответа Борька.

— Голова болит? — остановился Чохов. — Сильно?

— Да нет… Просто как-то не по себе.

— А тебя на Пушкинской тоже по голове долбануло? — повернулся ко мне Берлинский.

— Да. Сюжет один и тот же.

— Жизнь, как сказал бы не пришедший сюда Слава Бройлерман, любит цитировать сама себя, воспроизводя рифмующиеся между собой ситуации…

Глава Ѥ

— Едемте ко мне, что ль, — предложил Борис. — Попьем кофейку, отдышимся после случившегося.

— Я не могу, — вспомнил я предупреждение следователя. — Кругом сплошные проверки документов, я не хочу опять попадать в милицию. Мне бы скорей до Панкратия Аристарховича дойти.

— Ну потопали к деду… Лишь бы не сидеть сейчас одному в квартире…

— Только давайте не мимо милицейских постов, — попросил я на всякий случай.

— Да, менты после взрыва на Пушкинской прямо озверели. От них и до этого нормальным людям житья не было, а теперь вообще не дают никому шагу свободно ступить, — проворчал Фертоплясов.

Глава Ѧ

— ЮСтиция и должна быть жестокой. Что это за государство, которое не умеет себя защитить? — аж остановился, услышав такие слова, Берлинский. Вот как мне поверить, что оно не даст меня в обиду внешним врагам, если оно не сумело как следует врезать даже своим собственным кухонным болтунам, развалившим его, словно карточный домик! А ещё говорят, что СССР был тоталитарным монстром, государством-концлагерем! Да будь я у руля власти, у меня бы все болтуны давно на Колыме парились! Зато попробовало бы какое-нибудь НАТО вот так запросто полетать с бомбами над нашими просторами, не говоря уже о том, чтобы безнаказанно вмешиваться во внутренние дела Отечества. Родина — понятие святое, и милиция должна пропагандировать и блюсти эту святость наравне с поэтами и Церковью…

Глава Ѫ

— ЮСтиниан говорил, что когда государство начинает истреблять своих граждан, оно как раз и требует, чтобы его называли Родиной, — вздохнул Чохов, открывая перед Борькой и остальными отяжелевшую от дождей дверь пивогоровского подъезда.

Войдя в квартиру, все с таким чувством усталости поплюхались в кресла, как будто отпахали смену на лесоповале…

— Ты, дед, так и не выбросил эту рухлядь, — какое-то время спустя подошел Борис к этажерке, на которой стоял накрытый кружевной белой салфеткой старенький ламповый приемник «Рекорд» и, громко щелкнув коричневой клавишей включения, то ли от нечего делать, то ли чтобы забыться, принялся крутить колесо настройки…

Глава Ѩ

…ЮСтас — Алексу: «По данным из высокопоставленных источников, инцидент с так называемым „случайным“ падением одной из ракет на московский Кремль является пробным шаром НАТО в прощупывании готовности России применить адекватные меры. В дальнейшем планируется сымитировать „случайное“ столкновение одной из американских субмарин с российской атомной подводной лодкой класса „Курск“, взрыв ядерных реакторов которой можно будет использовать как причину для начала третьей мировой войны», вырвался вдруг из шипения радиопомех ледяной голос диктора.

— А ну постой, постой! — повскакивали все с мест. — Добавь звук, не слышно! Настрой получше! — отталкивая и мешая друг другу, мы кинулись к Борису и, торопясь подрегулировать приемник, он пошевелил колесо настройки, и голос пропал.

— Ты что? Ищи скорей! Давай назад! Крути! — завопили мы, но вращаемое Борькиными пальцами колесо выталкивало из дребезжащего динамика только обрывки каких-то несуразных мотивчиков, захлебывающиеся истерикой голоса певцов да бесконечные рекламные объявления.

Пройдя раза три всю шкалу в оба конца, Борис расстроенно выключил радиоприемник.

— Что это было? — спросил я.

— Бог его знает… Может, радиоспектакль какой, — предположил Чохов.

— Ну да, — усомнился Берлинский, — кто бы его успел за это время написать да ещё и поставить? Двух часов не прошло…

— Да это просто прикол. Ведущие любят такие штуки, — решил Фертоплясов.

— Очень уж этот прикол на правду похож, — сказал, стоя в дверях, Панкратий Аристархович.

— Ладно, дед, не паникуй, — положил конец разговору Борис. — Сделай-ка нам лучше чаю, а то что-то аж в глотке пересохло! — и он демонстративно прикрыл радиоприемник накидкой и отошел в сторону…

Глава Ѭ

«ЮСисапайл» («Северное сияние») — армейский ежемесячный журнал, выходивший в 1858–1864 годах в Москве. Выражал просветительские демократические идеи. Издавался С.И. Назаровым, — вполголоса прочитал я, открыв наугад в ожидании чая лежавший на краю стола толстенный энциклопедический словарь.

— Сволочь, — так же вполголоса отозвался Берлинский.

— Кто? — не понял я.

— Да этот твой, С.И. Назаров.

— Ты о нем что-то знаешь?

— Первый раз слышу. Но разве можно выражать демократические идеи в армии? В армии надо выполнять приказы, тогда она — сила, и её уважают.

Глава Ѯ  (60)

— К СИле надо относиться с уважением, — рассудительно поддержал его Чохов. — Что армия, что милиция — это основа порядка. Ксиву тебе, конечно, выправить можно, — обернулся он ко мне. — Ну, скажем, оформить регистрацию у того же Панкратия Аристарховича, отксерить кучу копий, чтобы ходить везде, не боясь проверок. Но зачем тебе, прости за оксиморон, эта грустная радость — спать над начиненными гексогеном подвалами?

— У нас, кстати, несколько дней назад как раз нашли в соседнем доме такой склад. Среди десяти мешков с ксилитом оказалось три — с гексогеном.

— Да ладно вам, ребята, успокаивать. Вы думаете я буду из-за всего этого горевать да кукситься? Окститесь, я не раскисну. Поеду вон обратно к себе домой, к синей Волге да горам Жигулевским. Это ведь вам здесь, для всех этих модернистских шабашей, необходимы эстрады да микрофоны, а нам там, в наших Кундерах, нужны только песня да костер Стеньки Разина. Мы ведь и доныне скифы, приявшие глазами Андрея Рублева Византию и писания Козьмы Индикополова с поверием наших бабок, что земля на трех китах стоит. А у вас тут — все в основном романцы да западники…

— Ну, скажем, не все еще, — возразил Берлинский. — Но, может, это даже и хорошо, что ты уезжаешь. И что вообще Россия — это не только наша пропахшая хот-догами Москва, но и твои Кундеры, которые пока ещё никто не успел выменять на ксероксную коробку с долларами. Пускай хотя бы там сохраняется живая жизнь, где слово «берёза» вызывает в памяти шелест белоствольной рощи, а не лысину Бориса Абрамовича.

— Главное, чтобы он не увез отсюда изломанную психику, — назидательно поднял вверх узловатый палец Пивогоров. — А то будет потом всю жизнь при слове «Москва» голову в плечи втягивать.

Глава Ѱ (700)

— ПСИхика — штука опасная, — согласился Чохов. — Вон — почитайте повести Павлина Облыжного про карагандинскую караульную роту. Похоже, что его когда-то «деды» в учебке «опустили», так он им этого до сих пор простить не может — только про дедовщину и пишет.

— Это тот, что год тому назад в «Новом мифе» роман напечатал? «Казненная пляска», кажется? — уточнил я.

— Да ну какой это роман? Такие вещи назывались во все времена грязный пасквиль. Нашим ребятам сегодня в Чечне боевики головы отрезают, в Косово в них албанцы из-за каждого угла стреляют, а он всё никак не может с армией счеты свести, все на ней свою обиду вымещает!

— Что ни говори, а в основе творчества художника должна лежать только любовь, — как бы подводя итоги, произнес Берлинский. — Месть, ненависть или злоба — это все равно что опухоль в голове, они зацикливают человека на его собственной боли и не дают видеть страдания других. Именно это главным образом и отличает творчество одного писателя от другого. Вот, скажем, сумел же Александр Снежнолицын в своих повестях «Матренин — вор» и «Один пень и ванна Денисовича» общее для всего нашего народа чувство выразить через судьбы частных персонажей! И это при том, что он и сам срок отсидел, и онкология у него была обнаружена… А вот упомянутый вами здоровый и свободный писатель Павлин Облыжный не смог пересилить свою частную обиду и нагружает теперь ею все свои писания, а через них и всех своих читателей. Мол, мне было херово, так пускай и вас потошнит…

Глава Ѳ  (9)

— ФИ! ТА кие нынче мелкие писатели пошли? — разочарованно протянул Панкратий Аристархович. — Право же, зря только время на разговор потратили. Давайте-ка лучше выпьем по рюмочке да пойдем отдыхать.

Он принес бутылку «Столичной» и наполнил рюмки.

— Ну… С Богом…

И в эту минуту настойчиво затрезвонил телефон.

— Тебя, — подняв трубку, сказал Борис.

Звонил Горохов.

— Ну ты как там, жив?

— Да вроде.

— Был сегодня на площади?

— Был.

— Вот, сам теперь видел, каковы они, последние времена.

— Ну да.

— С работой ничего не получилось?