Урок кириллицы

— Короче, полная модель сегодняшней России! — заметил Берлинский, с чем согласились и Чохов, и остальные. — Разоружение перед наглым чужаком, оплевывание своих святынь, все прочее…

— Ну да, — кивнул Фертоплясов. — Только боюсь, что это никому сегодня заведомо не нужно. Они же теперь все демократы, требуют легкого стиля. Вот, как у него! — кивнул он в сторону Отпадова. — А серьезное слово всех прямо в дрожь бросает.

— А что ты хотел? — подал голос обычно отмалчивавшийся Анаврин. Время «самовыражения» в литературе закончилось. В нашем массовом, потребительском обществе писатель должен стать «демократом». У него нет другого выхода, как пойти навстречу публике и говорить то, что ей интересно и для неё важно.

— Но это почти стопроцентно значит, писать «массовую литературу», то есть всякого рода «чернуху», «порнуху», детективчики, триллеры, фэнтези, в лучшем случае постмодернистские хохмы. Одним словом, дешевку, — резюмировал Берлинский.

— Почему же обязательно дешевку? — обиделся Анаврин. — Между массолитом и серьезной литературой есть узкая зона, которую я как раз и пытаюсь превратить в «ничейную землю» — то есть территорию, на которой действуют законы обеих враждующих сторон.

— Вот-вот! — поддержал его Борька. — Именно этого сегодня нашей литературе и не хватает!

— А почему герои твоих романов, — не удержался от вопроса и я, — живут словно во сне? Я тут почитал на днях «Гений рации П» и «На задворках Великой Ичкерии» — и все герои там либо находятся в страшном алкогольном угаре, либо дуреют от съеденных мухоморов или слизанной с марок ЛСД…

— Это не совсем так, — нехотя отозвался Анаврин, снисходя до случайного собеседника. — А может быть, и совсем не так, потому во сне находятся не герои, а сам мир. Это он, этот мир, представляет из себя сон и бред, понимаешь? Вся наша реальность, которая якобы дана нам в ощущениях, это только иллюзия и мнимость. Она — наш коллективный глюк, и поэтому, когда мой герой напивается или съедает мухомор, он этим как раз и возвращает всё в свое первоначальное положение.

— Да разве у тебя герои? — задираясь, бросил Берлинский. — Это какие-то куклы-марионетки, которые пассивно следуют за любыми случайными поворотами судьбы и ничего не пытаются делать сами.

— А зачем? — не дав ответить Анаврину, подал голос Бройлерман. Мнимость сущего заранее обесценивает любое действие, лишая смысла любую попытку переменить судьбу, а тем более улучшить мироздание.

— Точно, — опять подпрягся на помощь Борька. — Человек есть то, что он ест. То есть, когда любой из нас садится перед телевизором, он превращается в пустую перчатку, в которую виртуальный субъект с экрана входит, как рука. И не более того.

— Ну не скажите! — раздался вдруг чей-то спокойно-уверенный голос и, оглянувшись, я увидел незаметно сидевшего за всеми отца Мирослава. — Ведь в этой, как вы говорите, перчатке, — провел он легким жестом руки вдоль своего тела, — уже давно присутствует нечто гораздо более реальное и более законное, чем пытающаяся вскользнуть в неё с экрана информация, то есть моя душа, причем не просто душа, а созданная по образу и подобию самого Творца — потому-то она и вмещает в себя весь окружающий мир.

— Да ладно, отче, не надо, — криво ухмыльнулся Анаврин. — Весь этот мир, о котором вы говорите — это только анекдот, который Господь Бог рассказал самому себе. Да и сам ваш Господь Бог — то же самое.

— Религия — это такая же часть человеческой культуры, как театр, живопись или та же литература, — лениво добавил Бройлерман. — А значит, она находится в зоне действия тех же самых законов, что и любая другая сфера творчества, которые без постоянной модернизации просто отмирают, превращаясь в рудименты былых эпох.

— И из этого следует, что богослужения в православных храмах должны проводиться в сопровождении группы «На-на»? — усмехнулся отец Мирослав.

— Так далеко, к сожалению, наши архиереи не шагнут, но обновить язык богослужений надо было ещё в начале восьмидесятых, — не обращая внимания на иронию отца диакона, продолжал проповедник постмодернизма. — Ну не смешно ли — третье тысячелетие на пороге, а там всё «аки» да «паки»?

— Вот и обновите язык литературы, возвратив ему не только понимание этих забытых слов, но и утраченную ныне возможность обозначать действие «в чистом виде», то есть не зависящее от времени и происходящее вне времени, в Вечности, — предложил отец Мирослав.

— Что вы имеете в виду? — удивленно вскинул брови Бройлерман.

Анаврин и остальные тоже заинтересованно повернули лица к отцу диакону.

— Я имею в виду так называемый аорист — «не-ограниченное» или, как его называли славянские книжники, «всегдашнее» время. Дело в том, что из современных переводов «Библии» и «Нового Завета» на наш сегодняшний русский язык как бы сам собой исчез тот догмат о безначальном и бесконечном, от времени не зависящем и временем повелевающем бытии Слова, который был возвещен миру самовидцами Божия Слова апостолами и передан затем нам на языке, специально созданном для славян равноапостольными Кириллом и Мефодием. И, печатая в новых изданиях Евангелий от Иоанна не славянское «в начале Бh слово», а осовремененное «в начале БЫЛО слово», мы, сами того не замечая, как бы лишаем свой мир развития, говоря, что бытие «слова» уже окончилось в прошлом… Или же возьмем для примера такой фрагмент Библии, говорящий о делах Божиих. Там, в начале книги Бытия, различие между «церковнославянским» и «русским» текстами при их записи по принятым теперь орфографическим нормам получается вообще всего только в одной букву: «СОТВОРИ Бог небо и землю» и — «СОТВОРИЛ Бог небо и землю». Казалось, бы такая ничтожная разница (всего-то лишь одна буковка!), а смысл получается принципиально разный. Так, если современный русский текст, выражая действие Бога перфектом (совершенным прошедшим временем), утверждает, что акт творения всецело относится к прошлому и по окончании этого акта Бог уже не вмешивается в дальнейшее бытие твари, то традиционный «церковнославянский» текст, выражая «дело твари» аористом, утверждает, что Бог его не прекращает никогда и, активно вмешиваясь в наше «мирное бытие», этого мира Своим творчеством не оставляет… А ты, — отец Мирослав повернулся к Бройлерману, — предлагаешь этот длящийся в аористе Вечности процесс обновления всего бытия, в том числе включающего в себя и литературу, запереть псевдомодернистским реформированием в клетку навеки завершенного перфекта. Кто же в таком случае больший приверженец модернизма — ты с твоими апологетами или наши консервативные архиереи?..

— Это всё, отче, софистика, — вяло парировал Бройлерман, тогда как остальные присутствующие оживленно загудели, признавая позицию отца Мирослава и оригинальной, и не лишенной смысла.

В этом галдеже и шуме никто не заметил, как открылась входная дверь и в квартиру вошел уходивший на какое-то свое пенсионерское собрание Панкратий Аристархович. Его увидели только тогда, когда он сделал несколько шагов в центр комнаты и молча там остановился.

— Дед, что с тобой? — испуганно спросил Борька, когда все вдруг замолчали. — Что-нибудь произошло? Дед?..

— Включите телевизор, — тихо ответил он.

Глава Ѵ (400)

УКаз о введении чрезвычайного положения зачитывался сразу по всем телевизионным каналам одновременно. (Так же дружно его завтра опубликуют «Независтливая газета», «Тень литературы», «Вечерний клоп», «Документы и пакты», «Is bestiya», «Завтрак», «Литературная разиня», «Пир новостей», «Черная сводня», «Московская бравада» и целый ряд других, заклято сотрудничающих друг с другом на просторах российской информации, изданий).

Суть же рожденного в недрах президентской головы решения объяснялась следующим. Пока я отлеживался после полученного на Пушкинской площади удара, пока вникал в Борькино экспериментальное творчество да пока мы сидели на пивогоровской квартире и спорили о роли буковок в истории человечества, в стране произошло одно весьма немаловажное событие. Вернее, само-то событие было по нынешним беспредельно-криминальным меркам вроде бы даже и «так себе» — хотя и выходящим за пределы нормальности, но уже как будто бы и притершимся к нашей российской ментальности и психике. Коротко говоря, в районном центре одной из располагающихся чуть севернее от Москвы областей — небольшом двухэтажно-деревянном городке под названием Сенокосово — разгулявшаяся по случаю удачной реализации турецких арбузов группа лиц кавказской национальности заманила в оккупированную ими гостиницу трех сенокосовских школьниц несовершеннолетнего возраста и, удерживая их там силой, в течение трех суток совершала с ними всевозможные развратные действия. Когда одной из девчушек (отпросившейся якобы в расположенную в пятидесяти метрах от гостиницы уборную) удалось наконец убежать и рассказать обо всем дома родителям, те, не в состоянии стерпеть такого надругательства, подняли всю свою улицу и устремились к гостинице бить кавказцев. Через какие-то полчаса к ним присоединились родственники и соседи двух других девчонок, а к вечеру, увлеченные азартом справедливого возмездия, уже все жители Сенокосова, кто с оглоблей, а кто со штакетиной в руках, бегали толпами по деревянным тротуарам городка и с криками «Мочи их в сортирах!» вытаскивали позабивавшихся во все щели напуганных черноусых торговцев и тут же, на месте, вымещали на них всеми имеющимися под рукой средствами свою накопившуюся в душах обиду, в основе которой лежали и продаваемые втридорога нитратные помидоры и арбузы, и идущие бесконечной чередой из Чечни цинковые гробы с телами обезглавленных сыновей, и растлеваемые за вино и деньги малолетние дочери-школьницы…

На следующий день кавказцев били уже по всему району, а ещё через три дня этой массовой экзекуции, небритые, всклокоченные, покрытые синяками и кровоподтеками, они были собраны на сенокосовском железнодорожном вокзале, затолканы в первый же идущий в сторону Москвы поезд и под обещания поотрывать им в случае возвращения их противные черные головы изгнаны из района.

Там, на Ярославском вокзале, их и надыбала в день прибытия поезда вызванная руководством МПС тележурналистка студии «Ню-ТВ» Гилена Пацюк, поднявшая на весь свет крик о гуманитарной катастрофе в Сенокосово. Все телеэкраны мира обошел снятый ею сюжет, обличающий массовый геноцид кавказцев в Сенокосовском районе. Заросшие многодневной щетиной, в бинтах и ссадинах, затравленно стреляя по сторонам глазами, черноголовые грязные мужики вразнобой кричали в объективы о том, что в Сенокосово начались этнические чистки, а затем через головы друг друга хватали цепкими волосатыми руками подаваемые журналисткой батоны. Заканчивая передачу, Гилена Пацюк истерически предупреждала мир о возможности развития эпидемий в лагере беженцев и призывала мировое сообщество вмешаться и не допустить расширения гуманитарной катастрофы.

На следующий же день по телевизору выступил бледный от негодования Блин Клинтон и потребовал от главы Сенокосовского района немедленно возвратить кавказцев в места, с которых они были согнаны этническими чистками, а самому уйти в отставку, иначе США будут вынуждены прибегнуть к силовому воздействию при помощи сил НАТО.

Однако из-за того, что по причине задолженности энергетикам и связистам в Сенокосовском районе уже давно были отключены не только электроэнергия, но и телефоны, а не получающие второй год подряд зарплату сенокосовцы не выписывали ни одной газеты, никто там этого выступления не видел и ничего о происходящем в мире не слышал, поэтому глава администрации продолжал по-прежнему ходить в свой обесточенный кабинет, где садился за стол с отключенными телефонами, и думал о том, как пережить предстоящую зиму, не заморозив двенадцать имеющихся в районе детсадиков, тридцать две школы и пять больниц. Он, похоже, и не подозревал, что в его районе происходит гуманитарная катастрофа в виде разукрашенных фингалами и запиханных без штанов в московский поезд кавказцев.

И тогда НАТО, не дождавшись выполнения клинтоновского ультиматума, объявило о том, что начинает операцию «Лиса в курятнике» и посылает для наказания строптивых сенокосовцев свои самолёты. В ответ на это по телевидению выступил российский Президент и, страшно кривя лицо и вращая мутными глазами, заявил, что он, как гарант Конституции, не допустит такого произвола со стороны НАТО, и пускай они там не думают, что одна страна, понимаешь, может диктовать свою волю кому ей вздумается. А потому, мол, с завтрашнего дня мы начинаем…

Однако, что именно мы начинаем с завтрашнего дня, осталось никем не услышанным, так как в это самое время над Москвой на низкой высоте потянулись в сторону Сенокосово восемь тысяч тяжелых натовских бомбардировщиков, и гул их моторов полностью заглушил собой мудрое решение гаранта Конституции.

…И вот теперь по всем каналам отечественного ТV профессиональные телеведущие читали текст президентского Указа, которым в стране объявлялось чрезвычайное положение. Начиная с завтрашнего утра все граждане Российской Федерации обязаны были выходить на улицу только с прицепленными ко лбу символическими изображениями мишени, которые можно получить в ЖЭУ по месту своего жительства или же изготовить из куска плотной бумаги самостоятельно. С двенадцати часов дня на центральных площадях всех крупных городов России предписывалось начать непрерывные акции презрения, включающие в себя выступления популярных рок-групп и отдельных исполнителей. В Москве такой концерт должен начаться завтра в полдень на Васильевском спуске, между Кремлем и храмом Василия Блаженного. В первой части предполагается выступление цыганского хора, затем эстафету подхватят популярные эстрадные артисты, а в три часа дня возьмет старт антиимпериалистический «Стиходром протеста» с участием современных поэтов Москвы, Петербурга, Украины и других уголков бывшего СНГ. И эта акция должна продолжаться до тех пор, пока НАТО не отменит своего решения и не прекратит бомбардировки Сенокосовского района.

Глава Ф (500)

ФЕРТоплясов, напряженно слушавший текст президентского Указа, аж подпрыгнул, когда услыхал слова диктора о начале стиходрома.

— Чуваки! Это же верх мечтаний — выступить со своими стихами на главной эстраде России! Полная площадь народу, телекамеры, миллионы телезрителей перед своими экранами!..

— …Восемь тысяч бомбардировщиков над головой, — дополнил Чохов.

— Это ерунда! — отмахнулся он. — Такие массовые скопления людей всегда притягивают к себе внимание инопланетных наблюдателей, которые постоянно курсируют на своих НЛО вблизи нашей планеты, и они не дадут произойти несчастью.

— Каким же это образом? Устроят в знак протеста рок-концерт зеленых человечков на своем НЛО?

— Да таким, как на Курской дуге в Великую Отечественную! Очевидцы говорят, что перед началом танкового сражения над местностью повисло несколько гигантских летающих тарелок, и они парализовали работу двигателей немецких «тигров».

— Да ладно тебе… Веришь во всякие сказки.

— Ну почему же «сказки»? — вступился вдруг за него Панкратий Аристархович. — Были там тарелки, я подтверждаю. Одну из них я даже себе на память привез, — и, выдернув из-за брючного ремня край рубахи, он поднял его вверх, обнажив перед присутствующими свой худой старческий живот с громадным ожоговым шрамом округлой формы посередине. — Вот… Такими, значится, самыми «тарелками» и были остановлены немецкие «тигры».

— Извините, — смущенно пробормотал Фертоплясов. — Но я неоднократно слышал…

— Кончай, братан, мало ли чего теперь болтают? — остановил его Берлинский. — Как же! Свобода слова, мать её в лоб. Мечта интеллигенции… И ведь даже не понимают, что этим самым они губят Россию.

— Кто? Интеллигенты? — уточнил молчавший все это время Отпадов.

— А кто же еще? Или это не они в течение последних пятнадцати лет пытаются поставить историю России с ног на голову? Мол, если бы ветераны в сорок первом были хоть немножечко умнее, то мы бы уже пятьдесят лет пили баварское пиво… И откуда, блин, только мысли такие вылезают? Ведь русские люди вроде…

Он протянул руку к столу и взял свою недопитую чашку с давно остывшим кофе.

— У интеллигента, — сказал вдруг с мрачной гримасой Анаврин, особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает — дальше угла не поставят. Чужих людей он опасается больше. Так же и с этим мерзким классом.

— Не совсем успеваю за вашей мыслью, — произнес отец Мирослав. Поясните, если можно.

— А что тут пояснять? — усмехнулся Анаврин. — Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями советского строя, который его, собственно говоря, и породил, отлично знает, что в нем все-таки был высший нравственный закон. Ведь если бы нравственный закон в стране был мертв, то он побоялся бы и рот открыть против такого строя. Там, где нет высшей нравственности, там и пришибить могут! А социализм декларировал добро и во многом придерживался этой декларации. Ну, а добро, как вам, отче, должно быть известно, по своей природе — всепрощающе, ударь его по правой щеке, и оно вместо ответного хука подставит тебе левую… Так что интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент боится только одного — касаться темы зла и его корней, потому что справедливо полагает, что здесь его могут сразу выдрючить телеграфным столбом.

— Сильный образ, — поднялся с места отец диакон. — Но вот вам всем и экзамен подошел. Или, как у вас говорится, проверка на вшивость. Испугаетесь вы или нет обличить заявившее только что о себе зло? Рискнете вывести его на чистую воду или предпочтете отсидеться в сторонке? Если вы действительно служите Слову и России, то верните интеллигенции её честь и славу.

— А может ли кто-нибудь сказать, что именно есть слава? — поднялся в свою очередь и Анаврин. — Скажем, слава интеллигенции? Существует ли она сама по себе, вне сознания этой самой интеллигенции? Вот совсем ещё недавно на всех перекрестках страны красовались лозунги «Слава КПСС!» — куда сегодня подевалась эта слава, кто знает? А ведь она была, и многие члены КПСС испытывали на себе её благотворное влияние…

— Ладно, братан, давай мы пока разговор о славе перенесем на другое время, — остановил его Берлинский. — Завтра у нас очень непростой день, так что нужно успеть отдохнуть и кое-что обдумать. Давайте встретимся возле памятника Жукову, в половине двенадцатого. Я принесу с собой мегафон, и мы сможем начать свое выступление уже на подступах к площади. Договорились? Тогда — до встречи…

Толпа вышла в коридор и, минут десять спустя, в непривычно звенящей от тишины квартире остались только я и Пивогоров.

Глава Х (600)

— …ХЕР он завтра на площадь придет, этот умник, помяни мое слово! — произнес вдруг Панкратий Аристархович задумчиво. — Видывал я таких говорунов на фронте — как рассуждать о зле, так они первые, а как с этим самым злом бороться, так их и близко не увидишь…

Мы собрали оставленные на столе чашки и стаканы и перенесли их на кухню.

— А ты завтра сходи с ребятами. И не бойся никакого зла — ни в милицейской форме, ни в натовской. Оно ведь как раз того и боится, что его перестанут бояться — оно от этого силу свою теряет.

— Хорошо, — кивнул я, — я схожу. Чего мне бояться?

Я помог старику помыть посуду и привел в порядок после гостей свою комнату. Спать не хотелось. Мысли расползались, как высыпанные из ведра раки. К незашторенному окну прилипла маслянистая от желтых огней московская ночь и, глядя на неё изнутри молчащей квартиры, я прямо-таки физически начал чувствовать, что даль тиха, столица внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…

— А вы почему не спите? — выйдя на кухню, поинтересовался я у все ещё сидящего за столом Панкратия Аристарховича.

— Да так… Думаю, — отозвался он. — А вернее — считаю.

И только тут я заметил, что на столе перед ним лежит исписанный авторучкой лист школьной тетради, на котором были выведены ряды каких-то букв и цифр.

— Плату за электроэнергию подсчитываете? — предположил я.

— Число Зверя разгадываю, — спокойно ответил Пивогоров. — Слыхал про такое?

— Три шестерки, что ли?

— Они самые.

— И вы думаете, что можно объяснить их символику?

— А почему бы и нет? Вот смотри. Число 7 именуется как полнота, его признавал совершенным Пифагор, оно представляет собой законченный цикличный процесс, при котором троичная сущность всегда облекается в четверичную материальную форму. Всё проявленное мироздание пронизано семеричными структурами. Семь символизирует собой совершенный порядок, оно образует базовую серию для музыкальных нот, спектральной шкалы и планетарных сфер, а также главных добродетелей и смертных грехов. Семь — это число небес, число дней недели, число лепестков в волшебном цветике-семицветике, число сказочных братьев Симеонов. Тогда как шестерка — это нечто недостигшее совершенства, оставшееся без Бога и Его благодати. А три раза повтореннное шесть — 666 — это человек, сам себя ограничивший самим собой. Самообоготворившаяся тварь — воцарившаяся неполнота, желающая завладеть всем. Но в ней нет жизни, а есть только вечное повторение одного и того же — я, я, я; в противоположность жизни Пресвятой Троицы Отца и Сына и Святого Духа.

— А что обозначает число завтрашнего дня?

— 19 августа? Не бойся. Древние традиции связывают это число с идеей «солнечного делания», это благоприятное число. И кроме всего прочего, это праздник Преображения Господня, а Господь способен преобразить даже самое сильное Зло — в Добро, не забывай об этом.

И собрав со стола свои мудреные писания, Пивогоров поднялся с места, давая понять, что наша беседа окончена и время ложиться спать…

Глава Ѡ (800)

…О МЕГАфоне вспомнили только когда уже шли по Красной площади к храму Василия Блаженного, возле которого за минувшую ночь были выстроены гигантские подмостки для предстоящего концерта и стиходрома. Площадь была забита молодежью, у большинства были прицеплены на лбу белые изображения мишеней, и чтобы не потеряться в толчее, мы старались пробиваться кучкой, держа друг друга за руки.

— А где Анаврин? — спросил я, вспомнив вчерашнее предположение Панкратия Аристарховича. — Не пришел?

— Да и хрен с ним, — проворчал в ответ Берлинский. — Для него Внутренняя Монголия всегда была важнее России.

— Он что — уехал? — не понял я.

— Считай, что он к нам и не приезжал, — проворчал тот и принялся с усердием прокладывать путь сквозь толпу парней с заклепками на кожаных куртках и петушиными гребнями на головах.

Не было с нами также и отца Мирослава с Аней…

Глава Ц (900)

ЦЫганского хора мы среди выступающих не увидели, зато вылетевшая, как шестисотый мерседес, на эстраду Лалка Бухачева, на которой широкой поповской рясой болтался бесформенный черный балахон до пят, а на лбу белела прикрепленная бумажка с нарисованной мишенью, спела в паре с одевшим прямо на голое тело крупноячеистую авоську Форелием Лимонтьевым старую песню о своем главном, аранжированную под моду шестидесятых годов при помощи шести разнокалиберных гармошек:

Городок наш — ничего, населенье — таково: сексуальные меньшинства составляют — большинство…

В конце их выступления над красной кремлевской стеной выдвинулась ввысь раздвижная крановая стрела с огражденной круглой площадкой на конце, и там, на ней, все без труда узнали массивную фигуру своего Президента, на лбу которого, так и не сумев закрыть собой его знаменитую седую шевелюру, различался белоснежный кружочек мини-мишени. Дождавшись окончания песни, он медленно, словно делая небу «козу», воздел к небу свою двухпалую руку и громким, усиленным динамиками голосом, провозгласил: «Я — с вами! Я — с вами!»

Сразу же после этого, рассылая во все стороны улыбки и воздушные поцелуи, на помост выбежал одетый в короткий прозрачный пеньюарчик Ирис Борисеев, показавший в сопровождении танцевальной группы «Моя голубятня» отрывок из своей новой программы «Любая голубовь». Закончив выступление, он представил зрителям восходящую звезду российской эстрады — Сергея Афродитова, сказав при этом, что бьющее гейзером творчество этого нежного, как шоколадные пенки, артиста вошло в данный момент в такой видимый всем невооруженным глазом апогей, которому позавидовали бы Гейне, Гей-Люссак и все жители Гейдельберга вместе взятые. И что вообще, мол, если во время выступлений этого певца устанавливать в зале счетчики Гейгера, то от излучаемого им любвеобилия они будут зашкаливать так, что хоть «э-ге-гей» кричи.

И напевая про себя это «э-ге-гей, гей-гей», он игриво удалился за возведенные на краю помоста кулисы, а его протеже, чувственно обхватив тонкими пальцами цилиндр микрофона, поднес его ко рту.

Поблескивая накрашенными губами и перламутровым макияжем, Афродитов, жеманясь и постреливая подведенными глазками, исполнил несколько придыхательных песенок, и только после этого было объявлено о выступлении участников стиходрома. Право открыть его было предоставлено двум известным поэтам-шестидесятникам — Евмену Евнушенко и Андрону Возгласенскому. При этом первый из них, прежде чем с завываниями и пришептываниями прочитать стихотворение о ржавеющей изнутри статуе Свободы, сообщил собравшимся, что он буквально полчаса тому назад прилетел в Москву из Штата Вирджиния, где в знак протеста против агрессии НАТО в Сенокосово выставил сразу 15 двоек студентам-филологам Ричмондского университета, в котором он всего за пять тысяч долларов в неделю вынужден преподавать им современную русскую литературу. А второй заметил, что видя перед собой вздыбленный эрекцией фаллос микрофона, он всегда вспоминает о распространяющейся по планете эпидемии СПИДа, и чтобы об этом не забывали и остальные, вынул из кармана красивую импортную коробочку и собственноручно натянул на микрофон длинный белый презерватив с торчащей на конце пимпочкой, после чего упер руки в бока и, сощурив один глаз, прокричал в толпу стихотворение «На смерть Ломоносова», начинавшееся словами: «Вы с живого сдирали парик, вдоль ушей пропустив его крик», — сообщив в конце, что оно было написано им ещё в годы цензурного произвола и на самом деле посвящено памяти Пастернака, которого по понятным причинам пришлось замаскировать под образом Михайлы Васильевича.

И только после этого на помост были выпущены молодые стиходрочц… то бишь, виноват — стиходромцы, первым из которых предстал перед публикой известный поэт-концептуалист Демьян Дрыгов, напоминающий своей внешностью облезлый череп с приклеенной к нижней челюсти бородкой и нацепленными на пустые глазницы очками-хамелеонами. Ощерив редкие кривоватые зубы, он прочитал заключительную главу из своей новой поэмы «П…здец во стане русских воинов», имеющую отдельное название «Сон полка»:

…На блок-посты — Великая Дремоть сошла, как наважденье, как химера. И взять бы хлыст да спящих отпороть (чтоб не нарушали Устав караульной службы), да только нет в войсках Милицанера. А потому, крадясь с большим ножом, пришла к ним смерть — к таким, во сне сопящим меж часовых протиснулась ужом и, скорчив рожу, крикнула: «Ужо! Ужо я вас почикаю тут, спящих!..»

Уже под конец выступления Дрыгова мне почудился льющийся откуда-то сверху тяжелый монотонный гул и, подняв голову, я посмотрел в небо. Пересекая озаренную солнцем синеву, там черной вороньей стаей тянулись в сторону Сенокосова восемь тысяч начиненных смертью натовских бомбардировщиков.

Я огляделся по сторонам. Подчиняясь всеобщему духу тусовки, толпа завороженно внимала выступающему, не обращая внимания ни на какие самолеты над головой. И я тоже стал смотреть на сцену.

Следующей к одетому в презерватив микрофону подошла украинская поэтесса и, как она сама о себе добавила — «прэдставныця ордэна куртуазных бубабыстив» — Роксана Забодужко, прочитавшая объемный рифмованный манифест под названием «Монолог Хохлуши», начинавшийся с такого признания:

Я хохлушка молода, звать мэнэ Маруся. Кажуть вси, що я — манда, а я й нэ журюся. Гляну в нэбо — дэсь бо там Бог всих гришных судэ. Ну так що ж! Я й Богу дам З мэнэ нэ убудэ…

— Я — с вами! — прогремел, венчая её выступление, высоко над головами президентский голос. — Я — с вами!..

Глава Ч  (90)

ЧЕРВЬ тревоги, зашевелившийся во мне при появлении НАТОвских бомбардировщиков, разрастался все больше и больше, заслоняя все происходящее на эстраде и заставляя меня то и дело поглядывать в небо.

— Слушай, ты скоро выступаешь? — шепнул я на ухо Борису.

— Сказали, что в первой десятке. А что?

— Да так… Чего читать будешь, решил?

— Да уж не «Русь — не трусь». Есть у меня одно коронное стихотворение.