Письма к ближним

4. Залу для спектаклей.

5. Залу для фехтования и гимнастики.

6. Залу ванн и душей.

7. Салон для беседы.

8. Библиотеку, всегда открытую.

9. Лабораторию.

10. Кабинет для консультаций врачебных, юридических и экономических.

11. Аптеку.

12. Ресторан трезвости (tempérance).

13. Несколько меблированных комнат для отдачи внаем молодым людям всех сословий.

14. Образцовую школу для народных воспитателей.

15. Справочное бюро и т. п.»

«Мы надеемся организовать в хорошую погоду научные и эстетические экскурсии, посещения музеев или просто дружеские прогулки. Университеты будут распространять свое влияние и на семейства своих членов, на их жен, детей, подмастерьев, слуг. Они будут стараться не только об улучшении их положения с помощью всякого рода союзов, но будут стремиться и к облагорожению и улучшению домашнего очага. Деятельность университета в этом смысле будет предоставлена дамам, состоящим в комитете. Наше обучение будет сердечное. Его сила, плодотворность и могущество будут заключаться в том, что в наших университетах народ будет чувствовать себя дома, в семье, в кругу искренних друзей. Мы обратимся к душе. Преподавание наше будет жизненно. Мы сольемся с народом в его удовольствиях, в его трудах, в его страданиях. Молодым поколениям мы дадим таким образом побуждение к деятельности и смысл жизни, который возвысит их. Мы восстановим социальное согласие, водворяя справедливость. Желая создать людей покорных, создают возмущающихся; мы хотим воспитать людей свободных с здравыми суждениями, хотим во всех развить привычку к размышлению и критике. Но общество наше не будет ждать возможности сделать все, что оно хочет, и будет делать то, что оно может. Оно примется действовать сейчас же, постоянно и всякими путями. Это будет лучшим свидетельством его жизненности и силы. Оно должно будет не терять из виду того, что главная задача его – устройство образцового народного университета, настоящего дворца для народа. Это самое трудное. Но раз возникнет один такой университет, остальные явятся всюду. Франция – страна энтузиазма. Дело нуждается в больших средствах и особенно в большом количестве преданных ему людей. Мы уверены в том, что не будет в них недостатка. Впрочем, мы рассчитываем привлечь их сочувствие и их усилия к нашему делу не тем, что мы будем говорить, а тем, что мы будем делать».

«Общество наше есть общество деятельности, деятельности терпеливой, методичной, упорной и глубокой. Оно соединится со всяким школьным союзом, который будет ему предложен обществом обучения. Если же это предложение не последует, оно возьмет на себя инициативу, как только это будет возможно. Стремления общества разбросаны, надо их свести к одному и дать им организацию. Мы выработаем мало-помалу, с помощью всех, методу народного образования.

Состав комитета:

Председатель: г-н Габриэль Сэайль, профессор Сорбонны.

Вице-председатели: г-н Дельбэ, директор свободной коллегии социальных наук, и г-н Анри Мишель, профессор Сорбонны.

Главный секретарь: г-н Жорж Дегэрм.

Комитет пропаганды считает в рядах своих избранное общество литераторов и пишущих женщин, публицистов, профессоров, инспекторов университета, военных в отставке и т. д. Это все те лица, имена которых мы привыкли видеть во главе всякого великодушного и демократического предприятия. Несколько выдержек из устава познакомят с характером и задачей основанного общества.

1. Общество народных университетов основано для того, чтобы организовать и развивать высшее образование и нравственное воспитание народа во Франции.

2. Общество предполагает основать по народному университету в каждом большом городе Франции и прежде всего в Париже; оно предполагает везде организовать группы для высшего народного образования, издавать лучшие лекции и распространять их, основывать библиотеки, читальни и передвижные музеи для всех существующих групп.

3. Общество не имеет никакого характера политического и религиозного.

4. Наименьший годовой взнос – шесть франков.

Местопребывание общества находится в Париже, 17 ruе Paul-Bert».

Этическое преподавание

Анекдоты и биографии, особенно для младших детей, очень полезны. Но их недостаточно для того, чтоб дать понять детям отношения, которые соединяют их с их ближними. Конечно, рассказы о хороших поступках, о великих деяниях, совершенных другими людьми, всегда подействуют на сердце; но не надо слишком долго занимать детей рассказами о том, что делали другие. Надо показывать им, как сами они могут быть любящими и великодушными и как часто это бывает трудно. Способность проникать в души других приобретается навыком и упражнением. Учитель должен воспользоваться для этого детскою наблюдательностью, развивать ее и направлять на людей, вместо того, чтоб останавливаться исключительно на животных и растениях. Только таким образом ребенок почувствует все тонкие красоты Евангелия. Вот пример. Детям на уроке Закона Божия говорят, что Иисус Христос дружил «с мытарями и грешниками». Дети озадачены. В школах сторонятся от лентяев и непослушных. Разве учителя и родители не советуют им сторониться от сидящих «на последней скамейке»? – Я спросил как-то детей: «Есть ли у вас в классе дерзкий, невоспитанный и ленивый ученик?» – «Есть». – «Как же вы относитесь к нему?» – «Мы не говорим с ним и не играем с ним; мы даже не смотрим на него!» – «И вы думаете, что он сделается от этого лучше?» Дети погрузились в размышление. «А не думаете вы, что он сделается еще более дерзким? Разве каждому из вас не нужна дружеская рука, доброе ласковое слово, как цветку нужно солнце?» Я постарался дать детям почувствовать, каково должно быть душевное состояние мальчика, от которого все отвернулись, и был обрадован, когда они, по собственному побуждению, придумали и предложили действительные средства для того, чтобы исправить своего товарища. Теперь им будет понятно и то, почему Христос искал общества мытарей и грешников.

Школьная жизнь представляет много случаев для пробуждения такта и психологической наблюдательности. Начиная с отношения детей к учителю. Как живет этот человек, что он ощущает, когда изнемогает под тяжестью непослушания своего класса? Какими знаками внимания, какой деликатностью может класс выразить свое почтение к тяжелому призванию этого человека?

У детей столько же склонности к этим добрым чувствам, как и к дурным шалостям. Надо только не поощрять их небрежность и показывать им, сколько человеческого счастья им доверено.

Мы говорили также о борьбе с пьянством и о различных формах нравственного спасания людей. Как, например, спасти гневливого человека, находящегося во власти этой ужасной страсти? И здесь надо жертвовать собою, то есть владеть собою и подавать пример терпения. Как спасти лжеца? Стараясь из всех сил заставить его говорить правду. Все это особенно важно для детей, которым приходится воспитывать своих младших сестер и братьев.

Самое главное – никогда не пытаться действовать на детей отвлеченными моральными истинами, а представлять им примеры, сравнения, факты из действительной жизни. У меня в классе были дети евреев, христиан и свободно мыслящие. При таких условиях было легко учить их терпимо относиться к тем, кто думает иначе, чем они. С этой целью я говорил им о культе «Скрипада» (святые следы шагов Адама на Цейлонском пике). Этот след ступни на камне служит предметом культа самых разнообразных религий. Буддисты говорят, что это след ноги Будды, явившегося туда затем, чтоб разогнать сонмище нечистых духов. Браманисты учат, что Шива ступил сюда в момент своего вознесения на небо. По арабской легенде, это след Адама. Португальцы думают, что это след св. Фомы; китайские богомольцы Цейлона – что это след первого человека, Тван Коа. Представители этих различных религий стекаются группами богомольцев на вершину горы, где стоит общий храм, охраняемый буддистскими священниками. Это изображение мирного божественного культа, совершаемого разными нациями и разными религиями, сильнее действует на детей, чем всякие увещания о терпимости.

Учитель постарается только заставить детей самих давать объяснение. – «Если человек, поднявшись на вершину, не войдет в храм, а сядет на скалу и будет любоваться чудным пейзажем, можно ли назвать его за это менее благочестивым, чем другие?» Начиная с этого, можно перейти к гонениям на христиан и евреев, к судам над еретиками и к религиозным войнам. Исторические факты не должны быть представляемы детям разбросанными и без связи; они должны с детства запечатлеться в их уме, как нравственные идеи. Надо побуждать детей к тому, чтоб все, что они узнают, содействовало укреплению и очищению их совести.

Особенно действительны сравнения из жизни природы, когда детям указывают на глубокое родство, которое связывает существование человека с жизнью природы и на удивительную концентрацию космических сил в душе человека. Говоря о самообладании, мы прежде сказали о разнузданных элементах и о побежденных силах природы, присоединив к этому известное стихотворение Шиллера («Песнь о колоколе»), потом мы сказали о некоторых чудесах пара и электричества, о роли динамита при устройстве туннелей. Затем мы перешли к непобежденным силам человеческой души, к обычаю мести и vendett’ы. Мы говорили о благодетельном действии общественной жизни на эти инстинкты, побеждаемые милосердием и альтруизмом. Я прибег к следующему сравнению. Старые скрипки великих скрипачей устроены в самых тонких частях таким образом, что даже самый грубый удар смычка в руках неискусного скрипача не мог вызвать из них резкого звука. Так и наша душа: снабдив ее добрыми мыслями и чистой волей, мы можем быть уверены в том, что она будет отвечать великодушными чувствами даже и на грубое прикосновение к ней.

В другой раз я взял предметом урока тему «Это мелочи!». Я начал с того, что показал детям несколько микроскопических препаратов и рассказал им об образовании коралловых рифов, созидаемых крошечными микроскопическими животными. Я напомнил им о разрушительной роли, которую играют в человеческой жизни бактерии. Наконец, я обратил внимание на то, как необходимо следить за мельчайшими вещами и в нашей жизни, так как и всякая мелочь прибавляет что-нибудь к добру или злу нашей жизни. Я дал им понять, что дурное действие злого слова или грубого суждения не прекращается; я привел в пример не только сплетни и клеветы, но и события из всеобщей истории. Я напомнил им некоторые случаи из антисемитской борьбы во Франции и в Алжире и указал на то, какую ответственность принимает на себя тот, кто публично заявляет жестокие и немилосердные мнения, считая это пустяком и мелочью.

Из этих кратких указаний ясно, что светское этическое обучение не суше, чем сама жизнь, и что это обучение нисколько не претендует ни прибавить к древней философии что-нибудь новое, ни заменить ее, но стремится только приложить ее наставления к действительной жизни и к разнообразным людским отношениям, как говорит Иеремия Готхельф, верующий христианин: «Я знал десять заповедей. Но к чему знать десять заповедей, если не знаешь духа своих способностей, слабостей и если не знаешь, что в жизни зло и дурно? Многие люди знают по имени добродетели и пороки, но не узнают их, встречая их в жизни, и еще менее узнают их в своей душе. Мне кажется, что география нашего сердца так же нужна нам, как география Шпицбергена; а наука и история человеческой души так же важна, как и история наслоений земли или трех сыновей Ноя. Все, что видимо и осязаемо, должно преподаваться детям. Но им не дают ключа, открывающего царство духа, – не дают познания собственной души».

Великое страхование

Княгиня М.Н. Щербатова

Неожиданно скончалась княгиня Марья Николаевна Щербатова. Некрологов ее в печати я что-то не заметил. Между тем петербургскому обществу, не слишком богатому замечательными людьми, прямо было бы стыдно не помянуть добрым словом эту редкую женщину, необыкновенно скромную, в высшей степени достойную и потому, может быть, оставшуюся в тени. К сожалению, я ее знал не близко, и цель этой заметки – только вызвать о покойной чьи-нибудь более подробные воспоминания. Неужели и до сих пор верно замечание Пушкина, что «замечательные люди исчезают у нас бесследно»?

Впервые я встретил М.Н. Щербатову лет семь назад у Н.П. Вагнера, известного профессора, спирита и «Кота мурлыки». Прочтя некоторые мои статьи в «Неделе», профессор пригласил меня устроить с ним этическое общество, на манер тех, которые так успешно распространились на Западе благодаря проповеди Феликса Адлера. Я, конечно, с радостью согласился, т. е. решил попробовать, что из этого может выйти. Составился маленький кружок, в котором бывали проф. Якоби, Н.Н. Неплюев, В.Г. Чертков, Л.И. Веселитская, А.В. Половцов, П.И. Бирюков и многие другие. Была и княгиня Марья Николаевна. Кружок наш распался довольно скоро. Не знаю, как другие, но я сразу же почувствовал, что из хорошей затеи ничего не выйдет, что без устава действовать неловко, а провести подходящий устав – нет надежды. И даже составить-то устав было бы очень трудно. По русскому обычаю мы почти все оказались при особом мнении относительно самых первоначальных вопросов этики. Как русские люди, т. е. люди искренние, мы почти все почувствовали неискренность свою, неготовность для дела слишком высокого, где нужны не фразы, а дела. Кружок постепенно распался, и я с тех пор очень долго не видал княгини Щербатовой. Я знал, что она издает небольшой этический журнал («Воскресная беседа»), небогатый по содержанию, не блестящий, с отгенком западного пиетизма, но в высшей степени порядочный, благородного тона. Знал, что княгиня основала общежитие и убежище для бедных девушек из петербургских горничных, швей и т. п., – род клуба, где дамы из общества и интеллигентные девушки являлись руководительницами. Что-то очень похожее на «гильдии», устраиваемые этическими обществами на Западе, о чем писал И.И. Янжул (гильдии – одна из самых умных стратегических мер той «армии», которая сорганизовалась там для спасения ближних). Одна моя знакомая дама, жена писателя, была приглашена Щербатовой, и я подумал, что если все будут такие же распорядительницы, то это будет чудное учреждение, истинно доброе дело. Затем я потерял из виду деятельность княгини. Года идут, года бегут, все мы заняты своим делом, затормошены. Неожиданно и с большой грустью я узнаю, что журнал Щербатовой исчез со сцены, а затем, что она вышла из основанного ею общества для бедных девушек. Как жаль, – думал я. Удивительно, как все у нас хрупко. Можно подумать, точно над всем висит, как какое-то заклятье, стих поэта:

Сердце будущим живет,Настоящее – уныло,Все мгновенно, все пройдет… —

и только уже в виде прошлого, лишь как материал для «Русской старины» и безобидного чтения, жизнь становится для нас своей и «милой». Жаль мне было истинно-добрых попыток княгини Щербатовой. Но вот недавно, в начале этого февраля, я получил от нее письмо. Она просила заехать к ней или указать, когда она может заехать ко мне, чтобы переговорить «по очень-очень важному делу». За недосугом я медлил отвечать; тогда явился лакей княгини с запросом, получено ли ее письмо и какой будет ответ. Значит, дело спешное, важное. Принятое близко к сердцу. Чем же волновалась эта добрая женщина перед неожиданной своей кончиной?

Я увидел княгиню в ее старомодной скромной квартире на Итальянской значительно постаревшей, но все по-прежнему величественной, строгой и серьезной, как семь лет назад. Она совсем не напоминала светских дам-благотворительниц, или напоминала лучших из них. Что-то истинно-религиозное, библейское чувствовалось в ее фигуре и тоне, даже как будто немножко квакерское.

Вот о чем она меня «беспокоила». Она столько видела на своем веку людей несчастных, всеми покинутых, погибающих среди нашего культурного общества, буквально как в дремучем лесу. Рабочий люд, например: трудно себе вообразить, на каком краю пропасти бредет этот многомиллионный класс. Случайное несчастье, болезнь, увечье, наконец старость, и человек мгновенно оказывается на дне пропасти. Вчера он был рабочий, сегодня он нищий, полный отчаяния. Ему остается или преступление, или беспробудное пьянство, или самоубийство, или, наконец, готовый на все это, он бродит среди селений и городов, как страшный призрак, озлобленный, зловещий… Это ужасно! Но княгиня живала за границей и подолгу в разных местах, она старалась наблюдать жизнь, она убедилась, что эта гадкая нищета вовсе не естественный закон, что с народным бедствием можно бороться. В Бадене, Саксонии и других местах Германии она была поражена благосостоянием рабочих; она натолкнулась на явление, у нас совершенно неизвестное, но чрезвычайно благодетельное и любопытное. Княгиня спросила меня, знаю ли я что-нибудь о германском государственном страховании рабочих.

Я сказал, что в общих чертах имею об этом понятие.

– Ах, это нечто такое огромное по значению, такое важное! Я прямо была изумлена, чего можно достигнуть этим Arbeiterversicherungsgesetz. И в такой короткий срок, вы не поверите, что все немцы теперь или почти все застрахованы от болезней, от несчастных случаев, от старости, то есть почти от всех бедствий, какие их могут постигнуть. Застрахованы, конечно, бедняки: люди богатые, те застрахованы своим богатством, но какая это могучая поддержка для бедняков!

Я попросил княгиню рассказать подробнее ее наблюдения. Оказалось, она видела близко немецких рабочих и поселян и расспрашивала их; к сожалению, они с иностранцами скрытны. Она осматривала их жилища, больницы. Подробностей она не знает, знает только, что во всей Германии лет около пятнадцати действует государственный закон, по которому каждый заболевший рабочий, или выбитый из колеи каким-нибудь несчастьем, или сделавшийся инвалидом от старости, получает или временную поддержку, или пенсию, причем эта пенсия так рассчитана, что составляет лишь известную часть необходимого для жизни бюджета. Другую часть рабочий должен сам добыть: это представляет импульс для его дальнейшей деятельности. По наблюдениям княгини, закон этот необычайно поднял и благосостояние народное, и дух народный. В Германии исчез этот вечный кошмар, гнетущий обездоленные классы в других странах, исчез этот подлый страх очутиться на улице, ужас голодной смерти. Хоть маленький, хоть половинный заработок обеспечен во всяком случае – для всякого желающего честно работать. Страховые кассы размножились чрезвычайно и собрали огромные капиталы; на них устраиваются, кроме выдачи пенсий, хорошие жилища для рабочих, больницы, санатории, богадельни и множество других учреждений. Просто сердце радуется, до какой степени бедняки счастливы и как они благословляют этот благодетельный закон.

Я спросил княгиню, чем я собственно могу служить ей в данном случае.

– Ради Бога, поддержите у нас эту идею… Дайте ей громкую известность…

Я улыбнулся, и, должно быть, несколько криво. Княгиня поспешила снова в восторженных выражениях повторить, как все это важно. Ведь этот страховой капитал – фонд народный, что cheville ouvrière, на которой держится весь груз бесчисленных нужд народных. Ради Бога!

– Что же я могу сделать? Написать статью?

Княгиня вздохнула грустно.

– И не одну статью, и не ряд их. Это вопрос огромный. Решительно необходимо, чтобы наконец обратили на него внимание.

Мы помолчали.

Я подумал с глубоким сокрушением: как это, однако, все нечаянно у нас и все необеспеченно. Вот женщина достойная, княгиня, жена генерала, уже старуха, очевидно, с обширными стародавними связями в свете. Если бы речь зашла о протекции какому-нибудь юноше или проведении какого-нибудь личного дела, у нее нашлось бы множество людей, к которым она могла бы обратиться. Но как речь зашла о деле общественном, о народном интересе, ей не к кому обратиться, как к простому журналисту, человеку без титулов, без связей, без всякого влияния. И я вспомнил, что это не в первый раз ко мне обращаются с общественными темами разные титулованные господа и генералы: «Напишите то-то», «Отметили бы это». На меня всегда эти просьбы производят неприятное впечатление.

– Простите, княгиня, – сказал я. – Я никак не могу вам обещать сколько-нибудь заметной поддержки. Я очень сочувствую вашей идее, – не столько ей, сколько одушевлению, с каким вы ее приняли, и вашему горячему состраданию беднякам. Но что могу я, что можем мы, журналисты, поделать с вопросом столь государственного значения? У нас в распоряжении только перо и капля чернил. У вас же есть обширный круг знакомства в свете, есть, несомненно, многие люди, глубоко вас чтущие и влиятельные. Вот в какую область следует перенести ваше прекрасное одушевление…

– Ах, вы не знаете…

<…>

Дальнейшей – интересной, но невеселой беседы нашей я приводить не стану.

Прощаясь с княгиней с тем, чтобы скоро увидеться снова, я спросил ее об ее обществе, устроенном для бедных девушек, о погибшем журнале.

– Что касается общества, я вышла из него. Причина та, что туда в качестве распорядительниц нахлынули молодые дамы… несколько иного настроения, чем мое, иного склада мысли. Очень милые и одушевленные добрыми целями, но других идей. Мне показалось, что нужно уступить им место.

Эту деликатность я понял и согласился, что так действительно лучше.

– Что касается журнала, то… – Княгиня сделала грустный жест.

Милостыня без милосердия

Я дал слово княгине Щербатовой собрать, какие мне доступны, данные о государственном страховании и написать о нем статью или ряд их. Не успел я заняться этим вопросом, как она скончалась… Так как мне в некотором смысле как бы завещано это предсмертное волнение благородной женщины, то мне хочется теперь же, не откладывая в долгий ящик, выполнить хоть часть того, о чем она просила. Может быть, кто-нибудь поддержит в печати и обществе мысль, о которой когда-то, лет 10–15 назад, много говорили в журналах. Поговорили и, по обычаю нашему, замолчали.

Что такое государственное страхование? С тех пор как свет стоит, люди мудрые ломали голову о том, как победить зло, как в этих суровых условиях остывающей планеты нашей оберечь бесконечно нежное и хрупкое существо – жизнь, как охранить ее от мучений нищеты, болезни, рабства. Приходили вероучители, философы, пророки, поэты, мечтатели. Их лучшие вдохновения записаны в священных книгах, но все их гимны и мечты не более как вопль, обращенный к небу и оставшийся без ответа. Нищета и рабство до сих пор преследуют человечество, как тень по дороге истории. Можно бы подумать, что несчастья – удел наш, что мир лежит во зле, и это закон вечный. Но вот совершенно неожиданно, в наше скучное время, из самых прозаических голов, какие были на свете, из самых подозрительных в нравственном отношении, из головы Наполеона III и князя Бисмарка выходит мысль, которая, по-видимому, самым простым и «пошлым» способом осуществляет мечту пророков. Эта мещанская по своей природе мысль – обязательное взаимное страхование. Не милосердие, не благородство, не всепрощение, не самоотверженный героизм, а аккуратное выплачивание стольких-то пфеннигов в неделю из своего заработка в Ort-, Betriebs– und Krankenkassen, с тем, чтобы уже совсем не нуждаться в милосердном самарянине и в шаткой добродетели ближнего. Если прежде гремел завет: «голодного накорми», «больного посети» и пр., то теперь все как бы радикально меняется: в расчетной книжке каждого трудящегося христианина в точных параграфах выражено, когда и в какой мере ты будешь накормлен, вылечен и при каких условиях кроме теплого и сухого помещения ты получишь еще и маленькие карманные деньги.

Мне, откровенно скажу, эта гениальная идея, составляющая сущность так называемого государственного социализма, в свое время казалась очень противной. Почему? Может быть, потому только, что я слишком врос в старинный свободный поэтический быт, в котором родился. Я родился во времена, когда общественная власть еще не проникла до глубин народной жизни, когда каждый признавался свободным в том смысле, хотел ли он благоденствовать или погибать, делать подвиги благоразумия или грубейшие ошибки, быть здоровым или болеть. Я родился в век, когда каждому разрешалось – за невозможностью уследить за этим – жить так хорошо или так скверно, как кто способен. Но, видимо, наступают другие времена. Постепенно все классы, весь народ требуется к отчету. Собиравшаяся целые тысячелетия государственность просачивается сквозь всю толщу человечества и всю ее связывает в одну как бы горную породу. У нас собственно, в России, еще все возможно и ничто почти не начато, но у умных немцев такие вещи, как праздность, лень, разгул, заблуждения, мечты и страсти, становятся нетерпимыми. Государство, уравновешенное, как стальная машина, вводит в жизнь граждан корректив, который устраняет всю так называемую драму жизни. – Кассы! Сберегательные кассы! Взаимное страхование! Вот лозунг новой эпохи.

Мне кажется, если бы Лютер восстал из гроба и явился в Германию, он с грустью увидел бы, что его знаменитые 95 тезисов в Виттенберге теперь совершенно никому не интересны, что жизнью выдвинуты другие тезисы, похожие на записи в приходно-расходной книжке. Он увидел бы, что без новых ересей сама собой слагается новая великая реформация, очень тихое, вполне материалистическое, но могучее движение, обещающее пересоздать теперешнюю культуру.

Море цифр

Вся Германия покрыта теперь, гораздо гуще, чем храмами, кассами страхования: одних так называемых Krankenkassen под разными наименованиями около 23-х тысяч, в которых застраховано на случай болезни около 9 ½ миллионов мужчин и около 2-х миллионов женщин (сведения эти относятся к 1-му января 1899 г.). Свыше 500 других, более крупных учреждений страхуют от несчастных случаев, причем здесь застраховано около 17-ти миллионов человек. Затем еще около 40 особых страховых учреждений обеспечивают около 13-ти миллионов человек на случай старости и неспособности к труду. Так как благодетельная реформа пришлась крайне по душе немцам, то едва ли не весь – не только рабочий, но и вообще трудящийся люд вовлечен в эту сеть обеспечения, в эту огромную национальную мобилизацию против тройственного союза болезни, увечья и старости. Бисмарк, который заимствовал у Наполеона III мысль об обязательности страхования, желал поставить во главе закона такую статью: «Каждый немец застрахован от несчастных случаев». Его смелый проект смутил либералов и был урезан, но постепенно в течение шестнадцати лет его расширяли, и теперь страхование охватило почти всю народную толщу.

Характерная черта этой экономической реформации – обязательность. Желает рабочий или нет, но раз он работает, тем самым он уже застрахован в известной сумме. Сумма, конечно, не Бог весть какая – грошовая, однако она имеет огромное психологическое значение, как обломок мачты для утопающего. Минимум – возможность не погибнуть, а это бесконечно важно в панике бедствий. В страховании общинном (где взносы всего ниже) премии на 2/3 уплачиваются рабочими, на 1/3 – хозяевами и держатся около 11/2 % заработной платы. Для этого на десять лет вперед устанавливается приблизительный средний заработок; он колеблется от 75 пф. до 31/2 марок в день. Чернорабочие в Пруссии, особенно дешевые, те вносят еженедельно от 6 до 7 пф. в неделю (от 3 до 4 коп.), да хозяева от 3 до 4 пф. Согласитесь, что это немного. Правда, и в случае болезни выдается здесь немного: от 50 до 60 пф. в день, на что едва можно просуществовать. В Берлине и портовых городах, там выдача повышается до 11/2–1,8 марок в день, что уже достаточно. Те, кто заболевают вследствие пьянства, от драк или разврата, или не получают вовсе пособия, или в уменьшенном размере, так что страховые кассы служат и делу нравственности. Несравненно выгоднее страхование в так называемых Orts-, Betriebs– и Baukrankenkassen. Здесь кроме пособия на случай болезни особые деньги выдаются на погребение, на пособие роженицам (трехнедельный заработок их) и пр. Тут премии доходят до 3–41/2 %, зато в случае болезни рабочие с третьего дня заболевания получают половину среднего заработка и продолжают получать его в продолжение 13 недель. Кое-где эти нормы даже расширены – до одного года и до 3/4 заработка, кое-где роженицам дают помощь в течение 6 недель, а в случае погребения выдают семье 40-дневный заработок и пр. Вообще существует стремление не сокращать, а развивать помощь. Холостым рабочим и желающим семейным предоставлены особые больницы, причем выдается кое-что и на карманные расходы.

Болезнь, собственно, основной источник разоренья, и потому сеть Krankenkassen особенно густа. Но по этой сети разбросаны узоры других, более богатых страховых учреждений – от несчастных случаев и старости. Прежде в Германии действовал тот порядок, который отживает свой век в России: в случае увечья рабочему приходилось судом добиваться какой-нибудь помощи от хозяина фабрики. Теперь ответственность фабрикантов заменена обязательным с их стороны страхованием рабочих. Совершенно на манер того, как страхуют домашний скот, там страхуют и рабочих, к великой выгоде последних. В случае увечья рабочему без всяких исков и проволочек выдается пенсия – небольшая, однако не менее 2/з заработка, и возмещаются расходы на лечение. В случае смерти от несчастного случая семья получает на похороны 20-дневный заработок потерпевшего (но не менее 30 марок), вдова получает пенсию в размере 1/5 заработка мужа и 15 % заработка за каждого из детей до достижения ими 15-летнего возраста. В общем пенсия должна быть не выше 3/5 заработка. Даже родители рабочего имеют право на пенсию, если его вдова с детьми получают менее 3/5 заработка.

В сеть обязательного страхования от несчастных случаев вовлечены не только рабочие, но и огромный класс мелкого чиновничества, где оно не обеспечено государственной пенсией, все труженики, получающие менее 3 000 мар. (около 1 500 p.), причем пенсия доходит иногда до полного оклада жалованья.

Третий вид обязательного страхования – на случай старости. Ему подвержены все наемники, рабочие, ученики, приказчики, сельские батраки, домашняя прислуга, домашние учителя и учительницы, – все зарабатывающие не более 2 000 мар. в год. Здесь страховые расходы несут пополам хозяева и рабочие: премия, смотря по заработку – от 14 пф. до 36 пф. в неделю, наклеиваемых марками в особых книжках. Право на пенсию получается уплатою премии в продолжение 1 200 недель, т. е. не ранее 23 лет. За домашнюю прислугу платят хозяева, и сверх того государство дает свою субсидию – по 50 мар. в год на каждую выслуженную пенсию. Старческая пенсия, смотря по премии, достигает от 110 до 230 марок в год. Конечно, эти суммы очень скромны, но, во-первых, они постепенно увеличиваются по мере того, как молодые поколения, еще не вошедшие в это страхование, будут приближаться к старости; во-вторых, предполагается, что каждый честный труженик что-нибудь скопил себе под конец жизни и помимо пенсии.

Когда читаешь подробности рабочего страхования, просто трогательно видеть, как все нужды бедняка обдуманы, и не только с умом, а и добрым сердцем. На первый взгляд может ли что-нибудь прочное устроиться на жалкие пфенниги рабочих, выплачиваемые понедельно, на такие же капельные взносы хозяев? А на самом деле из капель составляются моря. Еще четыре года назад Krankenkassen тратили до 160 мил. марок в год, причем не только никогда не нуждались в деньгах, но успели путем остатков скопить запасный капитал в 150 мил. марок. Расчет обязательного страхования держится на том, что из ста застрахованных в среднем не более 35 пользуются услугами касс, и на каждого больного в среднем приходится 17 дней болезни.

Мне не хочется пестрить статью цифрами, но общий ход страхования обработан добросовестными немцами с математической подробностью, исчислены все общие и индивидуальные черты этого дела. Подобно другим великим изобретениям – окружающие народы могут брать его в готовом виде.

Подъем культурный

Как это часто бывает, косвенные последствия доброго дела неизмеримо превысили прямые. Не только народ окреп психологически, получив уверенность в своем существовании, но что всего удивительнее, – класс хозяев, бывший до этого только эксплуататором, теперь добровольно сделался народным благодетелем. Так как страховые расходы от несчастных случаев несут только хозяева, то оказалось, что прямой интерес их – заботиться о предупреждении увечий, о тщательном лечении заболевших и т. п. И действительно, на последней всемирной выставке в Париже все были поражены, до какой высокой степени совершенства германские хозяева довели предупреждение несчастий. То, чего не в силах были вызвать милосердие и разум, государственный закон и голос церкви, явилось как по волшебству, когда этого потребовал прямой коммерческий расчет. Этот расчет заставил идти по пути гораздо дальше, чем требует закон.

Например, закон разрешает предпринимателям переложить на рабочие кассы лечение увечных в первые три месяца, но предприниматели «великодушно» возлагают это на себя. Оказалось, что хозяевам гораздо дешевле немедленно же вылечить рабочего и как можно скорее вернуть его способность к труду, чем потом всю жизнь платить ему пенсию. Именно в первые-то три месяца болезни решается, излечима она (при хорошем лечении) или превращается (при дурном) в хроническое увечье. Поэтому союзы фабрикантов завели для рабочих великолепные больницы, из которых некоторые, как в Бохуме, Галле и Ронсдорфе, обошлись каждая в 700–750 тысяч марок. При соответствующем лечении 90 % потерпевших выздоравливают, и хозяева сохраняют миллионы марок в кармане. То же и со страхованием на случай старости. Прямой расчет страховым учреждениям елико возможно тщательнее заботиться о здоровье народном, заставляя этим как можно дольше платить страховую премию. Отсюда явилось обеспечение не только здоровья, но и достаточного отдыха, питания и нравственной удовлетворенности рабочих. Особенно невыгодны обществу заразные и скоротечные болезни, – и страховые кассы подняли упорную борьбу против чахотки, завели для рабочих санатории, колонии, курорты и пр. Берлинская колония для рабочих обошлась более чем в 2 мил. марок. Благодаря чисто коммерческому расчету ежегодно от 10 до 15 тысяч чахоточных пользуются тем превосходным способом лечения, который называется комфортом. Требования закона далеко отстали от практики, как только почувствовалось, что милосердие коммерчески выгодно. Первая по оборотам касса страхования – лейпцигская – творит, напр., такое беззаконие: вместо обязательных по закону 16 недель пособия при болезни рабочего она поддерживает его в течение 34 недель, лечит даром не только членов кассы, но и семейства их, выдает на погребение жен и детей и пр. Под название «медицинской помощи» в 1898 г. вошло: 641/2 тыс. литра молока, 43 тыс. ванн разного рода, около 6 тыс. даровых очков, более 14 тыс. бутылок медицинского вина и минеральных вод. Касса содержит в горах две санатории, а в иных случаях отправляет больных на курорты. Касса нанимает для рабочих 226 врачей, 80 аптекарей, 9 оптиков и бандажистов, 20 массажистов и массажисток и 11 бань.

Надо вникнуть в эту «пошлую прозу» страховых касс, больниц и бань, – ей-Богу, от нее пахнет ландышем. Весною возрождения веет, когда попробуешь представить себе, сколько человеческих слез осушено, сколько горьких мук облегчено ими…

Обязательное страхование выдвинуло еще одну неожиданность, хотя такую естественную. Оказалось, что доходы всех этих десятков тысяч страховых касс выросли до 314 миллиардов марок (в 1899 г.), а чистый остаток – до одного миллиарда. Как видите, трудящийся немецкий народ, совсем шутя, из грошей, за 14 лет собрал огромнейший частный фонд и сделался одним из величайших капиталистов в мире. Миллиард – его нужно поместить; и вот, вместо чтобы отбивать хлеб у мелких рантье, народ-капиталист направляет свои деньги не в бумаги, а на предприятия, направленные на пользу самого народа. На первом месте стоит реформа жилищ. Фонд страхования выдал в ссуду городам и ферейнам более 52 миллионов мар. под постройку гигиенических, комфортабельных жилищ. Ими особенно восхищалась княгиня М.Н. Щербатова. На устройство санаторий, приютов, общественных бань, потребительных товариществ и т. п. выдано более 36 миллионов. Всякая мера, от которой можно ждать улучшения быта рабочих, энергически поддерживается страховыми кассами. Охотно даются средства на канализацию, на постройку школьных зданий и проч. и проч. С появлением обязательного страхования в стране появился колоссальный мелиоративный капитал, который работает на тысячу ладов и при этом чудовищно растет. Это какое-то золотое орошение, проникающее до самых глубоких язв народных и целящее их. И что знаменательно, – собственно казна участвует в создании этого огромного фонда лишь одной двадцать седьмой долею, – остальное дали рабочие и хозяева пополам. Нужно еще заметить, что рост страховой организации не закончен; предполагается еще страхование от безработицы, обеспечение вдов и сирот и пр.

Очень трудно подсчитать итоги всякого великого дела. Последствия и добра, и зла бесконечны. Но уже, а priori можно предположить, что миллионы вовремя вылеченных больных, сотни тысяч калек, поставленных на ноги, миллионы женщин, подростков, стариков, силы которых сбережены, наконец весь народ, очнувшийся от социальной паники, – не могли не дать стране нового культурного подъема; и действительно, подъем этот прямо неслыханный. Социологи и экономисты все думают да гадают, что значит этот ни с чем не сравнимый рост населения в Германии – рядом с вымирающей Францией, чем объяснить небывалый прогресс промышленности, вытесняющей на мировых рынках даже такое древнее могущество, как Англию? Вспомните «Made in Germany», вспомните огромный рост коммерческого судоходства, вспомните, что, несмотря на все усилия твердой как сталь британской расы, все позиции на Ближнем Востоке, в Восточном и Атлантическом океанах переходят к немцам. Германия потому усиленно строит военный флот, явно выражая желание догнать английский, что еще усиленнее растут у нее купеческий флот и торговля, лихорадочно растут колонии и станции на всех морях. В политике еще недавно казалось, что тройственный союз – апогей германского могущества, но в течение немногих лет выдвинулась грандиозная идея захвата всей Средней Европы и Ближнего Востока, и немцы уже с быстротою пара движутся на Багдад. В чем же причина этого феноменального оживления?

Коренные причины всегда таинственны, но вот хотя бы это скромное «государственное страхование» трудового народа – разве не могло оно сыграть волшебной роли? Силы удовлетворенного народа неизмеримы. Если хоть в ничтожной доле им делается правильный учет, результаты получаются безмерные. Мы, собственно, еще в начале этой великой бисмарковской реформации – трудно и угадать, во что она разовьется. Счастливый, сильный народ в центре Европы или заставит соседей сделаться такими же здоровыми и сильными, или может наделать им очень много хлопот…

Но как же быть с милосердием? Неужели помириться на том, что оно ниже страхового полиса?

Об этом скажу особо.

Милосердие и нищета

Мирный выход

Мне кажется, мысль о государственном страховании народа должна у нас привиться. Эта мысль не была бы даже заимствованием у немцев. За три года до бисмарковского проекта в Германии у нас говорил об «оздоровлении корней» Достоевский, уже лежа на смертном одре. Скорее же князь Бисмарк, читавший русские газеты, мог подслушать у Достоевского его идею. Хотя о страховании рабочих у Достоевского нет ни слова, но мысль о безусловной необходимости теперь же, как можно скорее, как можно искреннее и глубже взяться за оздоровление народных корней была громко высказана тогда именно нашим писателем. Эта мысль принадлежит, конечно, всякому великому сердцу во все времена, но мне припомнился могучий голос Достоевского потому, что я вспомнил, как шел тогда за гробом его и читал только что вышедший последний нумер «Дневника писателя». Меня тогда же поразила эта судорожно высказанная, точно вырванная вместе с кровью глубокая идея, и мне тогда же показалось, что она достойна быть завещанием великого писателя, который так знал народ. «Дневник писателя» тогда все прочли, быстро расхвалили и забыли. Мы, русские, забыли, а через три года в Германии, где не было Достоевского, появляется закон, который поистине мог быть назван «оздоровлением корней» – и не только корней, а и самой почвы народной.

Великая мысль о массовом страховании, как все на свете, выклевывалась с большими усилиями путем тысячи грубых опытов, пока не блеснула почти во всей яркости у Наполеона III. «Узурпатор», Napoleon le Petit, как называл его Гюго, очень нуждался в том, чтобы задобрить рабочие классы. На счет конфискованного у орлеанской династии имущества Наполеон хотел дать народу что-нибудь бесспорно полезное, и вот явились страховые кассы для рабочих. Но у французов ничего не вышло. Этот удивительный по уму народ погибает от централизации, бюрократизма, от бездушной канцелярщины, в которой коченеют многие благие начинания.

Бисмарк называл Наполеона III «непризнанной бездарностью», но со смелостью гения перенял у него хорошую мысль. У Наполеона из нее ничего не вышло, – но посмотрите, как та же мысль вскипела в плодовитом мозгу великого немца. У Бисмарка были менее сентиментальные цели. Он, может быть, не слишком сильно хлопотал собственно о счастье немецкого рабочего, но, как умный политик, сообразил, что народное счастье – прямо козырный туз в игре партий и что необходимо взять его в руки. При Бисмарке в 1869 г. возникла партия социал-демократов, которая из ничего разрослась в очень сильное государственное течение, притом революционного характера. Социалисты объявили себя защитниками народных прав. Чтобы сокрушать их, Бисмарк поспешил стать в положение еще более искреннего защитника тех же прав. Только что издав драконовские законы против социалистов, он не постеснялся объявить, что он сам социалист, и даже более, чем они, и в доказательство провел закон о страховании. Это был ход великого игрока. Некоторые социалисты признают, что государственное страхование рабочих нанесло их партии разгром вроде Седана. Хотя партия продолжала расти и в самой стране, и в парламенте, но она теряла в качестве больше, чем приобрела в количестве. С нею произошло самое гибельное, что может постичь живую партию, – она остыла. Из революционной, грозной силы, единственной страшной для германской государственности, социализм незаметно выродился в мирное добропорядочное сословие, решившееся добиваться своих целей словопрениями и безобидными интригами. Бисмарк ловко вынул у социал-демократов их жизненный нерв – мечту о взаимопомощи, и партия омертвела. Осуществив нечто из того, что социалисты выдвигали, как что-то недосягаемое, Бисмарк показал, что мечта без больших хлопот доступна и ничуть не идет вразрез с немецкою государственностью.

Народная масса ответила на смелый опыт благодарностью и доверием. Несмотря на то что сплошь все немцы грамотны, несмотря на то что пропаганда социализма ведется открыто, успехи его, видимо, завершены. Эта партия уже состарилась, не успев внести в историю ничего значительного. Крайним элементам социализма пришлось – по явному несочувствию рабочего класса – принять в Германии подпольную организацию и новое имя. Государственное страхование рабочего люда надолго успокоило немцев, как успокоит, конечно, итальянцев и французов, когда привьется у них. В государственном страховании революционному брожению дается неожиданный мирный выход, дается надежда без кровавых жертв и переворотов достичь того, что всякому народу нужно: не богатства, а достатка. Люди крайних мнений говорят, что это ловушка, что народ попал в хитрые сети, что в государственном страховании богачи сумели помочь народу из народного же кармана, вместо того, чтобы дать из своего. Глупый Михель будто бы удовольствовался крохами, брошенными с барского стола; получив кое-что, он отказался от возможности взять все. Но умеренные на это отвечают, что народу вовсе не нужно «всего». По своей природе трудящийся класс не есть хищник; законная его доля – немногое необходимое. Обеспечьте рабочему человеческое существование – здоровый достаточный обед, теплую светлую квартиру, возможность иметь семью, – и рабочий будет охотно нести свой ежедневный труд. – Но ведь это идеал домашнего животного! – возражают крайние.

– Идеал всякого живого существа, – отвечают умеренные, – всякого нравственного существа, не вышедшего из равновесия с природой.

Последствия реформы

Не будем вдаваться в этот спор. Посмотрим, что говорит действительность. Она такова, что средняя Европа теперь охвачена как бы новою великою реформацией, – не религиозною на этот раз, а экономической, и последствия ее обещают быть неизмеримыми. Возьмем лишь одно неожиданное следствие – образование народного фонда. Если в четырнадцать лет страхование рабочих дало чистый остаток в миллиард марок, то сочтите, во что вырастет этот колоссальный капитал через одно столетие, принимая в расчет, что каждые 75 лет население Германии удваивается. На глазах не далее как детей наших, – а внуков наверное, – Россия будет иметь своим соседом 120-миллионный богатый, обеспеченный народ, у самых бедных классов которого, помимо общей государственной казны, будет свой собственный бюджет, не менее государственного, и сверх его – неприкосновенный капитал, может быть, в десять миллиардов марок. Чтобы оценить эту цифру, представьте себе, что у нас, в России, исключительно для народных нужд лежат не занятые за границей, а понемногу скопленные пять миллиардов рублей. Что значили бы тогда все наши бедствия, голодовки, пожары, болезни, недоимки! Помимо всех прочих предприятий, народ мог бы сделаться единственным кредитором своего государства, и золотая река процентов (более 200 мил. руб. ежегодно), текущая за границу, текла бы внутрь страны, увеличивая тот же народный фонд. На одни эти проценты – допустите же хоть на минуту, что они текут не в карманы еврейских банкиров, – на одни проценты могло бы пышно расцвести народное просвещение и вся страна покрыться не только школами, но и университетами. Пять миллиардов, по которым не надо платить процентов, которые сами их приносят, – это был бы в народной жизни талисман вроде Аладдиновой лампы. Что пожелали бы, то и сделали. На одни нормальные доходы от столь огромного неприкосновенного капитала страна могла бы перестроиться, как теперь перестраивается Германия, урегулировать свое землевладение, вылечиться, цивилизоваться.

Вы скажете мне: «Охота мечтать о том, чего нет». Но почему же «нет»? Ведь всего пятнадцать лет назад и у немцев не было их миллиарда. А теперь он есть. Он явился у них, – почему он не может явиться и у нас? Ну, пусть не так быстро, не через пятнадцать лет, хотя население у нас чуть не втрое больше немецкого и собирательная его сила огромна. Если не мечтать о том, «чего нет», то ничего никогда и не будет. Мечта – это зародившееся бытие, хотя бы в идее только. Теперь именно, когда у нас работают комиссии об оскудении народном, важно знать, какие мечты осуществимы. За мечтой идет мысль и воля и превращают ее в действительность. Ведь если мы замешкаемся в своих мечтах, нам их грубо подскажут соседи. Говорят, китайцы наконец решили ввести европейские порядки. Прекрасно, но после каких внушений! Те же китайцы – раздели они вместе с японцами их мечты лет тридцать назад, теперь жили бы совсем в иной действительности…

Высшее милосердие

Многие думают, что достаточно одного милосердия, чтобы исчезло зло мира. Прибегать к страховке, к ссудо-сберегательным кассам и т. п. – не есть ли это измена христианству? Не есть ли это грубый утилитаризм, не подвергаем ли мы опасности общество, вводя в него принцип расчета, вместо начала безграничной любви?

Я на это отвечу: – Покажите мне эту «безграничную любовь». Где она? А если ее нет налицо, то пусть будет хоть та форма участия к ближнему, которая основана на расчете. «Страхование» и «милосердие» – два не тожественные принципа, но друг друга не исключают. В акте милосердия один человек помогает другому, – в акте страхования – все помогают каждому. Только та и разница. Надо очень-очень много сердца, чтобы, например, додуматься и настоять на таком всегосударственном союзе взаимопомощи, до какого додумались немцы. «Безграничная любовь»! О ней именно у нас и в наше время приличнее было бы помолчать.

Мы, так называемые «господа» в России, прекрасно знаем, например, что наша прислуга несчастна, что у кухарки Марфы в деревне целая изба ребятишек, что горничная Дуня из своих жалких десяти рублей не только одевает себя, но и оплачивает пьяницу-мужа, и посылает в деревню для детей, заброшенных за тысячу верст. Мы знаем, что у дворника грыжа, а он таскает дрова. Мы или не знаем вовсе, – и тогда какое же это милосердие! – или знаем хорошо, но проходим мимо пучины горя этих ближайших к нам «представителей рабочего класса», не пытаясь чем-нибудь им помочь. Иная барыня, образец доброты и порядочности, нанимая прислугу, торгуется до упаду и ухитряется выторговать рубль или два. Торгуется именно в том расчете, что, может быть, девушка два дня не ела, ей ночевать негде, за паспорт выслать нечего, – значит, припертая к стене, пойдет служить за что угодно. Наняв прислугу, многие ли у нас обеспечивают ей теплый и сухой угол? Загляните в дворницкие, швейцарские – ведь часто это прямо собачьи конуры. Мы настолько образованны, что знаем, до какой степени вредны такие обиталища, и нам не стыдно жить в бельэтажах, зная, что тут же под лестницей задыхается бледная жена швейцара с желтыми ребятишками. Вот живые бесчисленные люди, копошащиеся кругом нас, около нашей немощи и грязи. Мы знаем, что личная судьба каждого печальна, что, заболей няня наших детей, друг дома, – вот и гибель для нее: сначала больница и затем Бог весть что. Мы знаем, что, состарься горничная или изломанная ревматизмом прачка, – и они нищенки, бродячие, полудикие от горя, пьянства, ожесточения, отчаяния… Мы все это знаем, однако часто ли мы пытаемся облегчить хоть чем-нибудь положение вот этих ближайших к нам бедняков? Княгиня М.Н. Щербатова устроила общежитие для горничных и клуб, но много ли таких княгинь? На весь Петербург была, кажется, одна, да и та умерла. А немцы удосужились наконец и пришли всему рабочему классу на помощь, сразу всем нуждающимся и обремененным.

Чтобы додуматься до всеобщего страхования, недостаточно было ума, непременно нужно было милосердие, иначе дело не подвинулось бы ни на вершок. Непременно нужно было кому-нибудь сильно заинтересоваться этой идеей, чтобы заинтересовать других, нужно было кому-нибудь не спать ночей, делать бесконечно сложные расчеты, обдумывать, взвешивать каждую мелочь. Теперь все это кажется просто, как придуманная хитрая машина, но, чтобы придумать ее и ощупью добраться до лучшего ее типа, необходимы были долгие волнения и тревоги. Не будемте же смотреть на обязательное страхование рабочих слишком свысока, не будемте говорить, что тут одна «пошлая проза» и один лишь «эгоистический расчет». Дай Бог нам побольше такой прозы. Немцы народ грубоватый и жестокий, но способны на удивительные порывы, и вечная им слава за то, что они первые серьезно занялись судьбою «меньших братьев». И англичане пробовали кое-что сделать в этом роде, и французы. «Шел священник – и прошел мимо, шел левит – и прошел мимо». Очевидно, ни у гордых англичан, ни у пылких французов не хватило чего-то – чего? Не ума, во всяком случае, а вот этого сосредоточенного милосердия, серьезной жалости к бедняку, способности непременно довести хорошее дело до конца.

Люди академической морали обыкновенно говорят: «Ах, зачем эта обязательность, зачем система? Разве добро может быть организовано? Оно – вдохновение; регулировать его – значит не иметь его вовсе. Не нужны никакие внешние меры, нужно одно: чтобы каждый из нас каждое мгновение чувствовал себя как бы на посту для спасения утопающих, чтобы каждый был готов протянуть руку по любому направлению, где есть горе человеческое». Я отвечу на это: – Прекрасно, но ведь этого нет, это идеал, о котором мы можем только мечтать. Для «безграничной любви» требуется коренное перерождение теперешней человеческой породы, почти полное преображение ее. Чтобы мы были так великодушны, так нравственно богаты, так уверены в Отце, подающем жизнь, – нужно прямо какое-то чудо, и совершится ли оно в веках и когда совершится – не нам знать. Теперь же подавляющее правило такое, что мы скупы, завистливы, безучастны к чужому горю, злорадны. Рассчитывать на нас беднякам, право, напрасно. Кроме случайных крох, падающих со стола нашего, – народу нечего ждать от нас помощи. Убедившись в этом, нужно устроить так, чтобы помощь шла от самого же народа, и вот тут сама собою выдвигается идея общего страхования. Здесь милосердия господского требуется не больше, чем сколько нужно, чтобы организовать это дело и провести его законодательным путем. Решительно никаких денежных жертв от богатых не требуется, – их все принесет сам народ.

Смешно думать, что государственное страхование понизит народную нравственность. Я твердо уверен в противном. Нравственность, т. е. желание помочь ближнему, много зависит от возможности это сделать. В «Новом времени» был приведен глубоко трогательный случай, как во время голода в деревне один зажиточный крестьянин заметил, что его сосед-бедняк таскает ночью у него солому на корм скоту. Богач не рассердился, а разжалобился. Он потихоньку, ничего не говоря, сам стал таскать свою солому к воротам соседа и оставлять там. Какая деликатность! Оба ни гу-гу, оба полны слишком священных чувств, чтобы выразить их громко, – и только уже летом, когда дела оправились, когда богачу нужны были позарез рабочие, – бедняк без зова пришел и даром отработал. Удивительна и молчаливая милостыня, и безмолвная благодарность за нее. Но, чтобы в этом трогательном случае мужик мог поделиться своею соломой, нужно, чтобы было чем поделиться. Для милосердия решительно необходимо, чтобы в народе был некоторый хотя бы маленький достаток. Вконец обнищавшее простонародье теряет и эту высшую радость жизни – милосердие; от крайней бедности народ становится жестоким. Припомните психологию людей, тонущих на разбитом корабле или спасающихся от пожара. Никогда не обнаруживается эгоизм в столь чудовищном безобразии. Люди душат друг друга, топчут насмерть, отрывают ухватившиеся за них руки. Точь-в-точь то же самое бывает и в эпохи общественной паники. На подонках жизни творятся самые черные ужасы, какие возможны. Вспомните, как зверски, как подло, без тени жалости дерутся насмерть несчастные герои Горького – именно там, где они устраиваются по-республикански. Нельзя допускать несчастных до последней ступени, – оттуда уже нет возврата. С народной массой, окончательно павшей, невозможны никакие социальные реформы, как нельзя чинить рубище, если оно расползается под иглой и не держит заплаты. Всем понятно, что учить, например, грамоте голодающих ребятишек – напрасный труд, что ребятишки эти не доживут до зрелого возраста или, загнанные голодом на труд домашнего животного, все перезабудут, что узнали в школе. Всем понятно также, что лечить народ нищий – напрасно, ибо он не может выдержать никакого курса лечения и, даже вылечившись, тотчас вновь заболевает. Чтобы благодетельные меры оказали действие, необходимо, чтобы они встретили поддержку в самом народе, в его достатке, в его физических средствах. Но то же самое и чувство милосердия. Чтобы оно действовало в народе, необходимо предварительно известное обеспечение, хоть вот та последняя горсть муки, которою вдова накормила пророка. От природы черствые и злые люди такими же остаются и в богатстве, но зато людям, от природы добрым, некоторый достаток дает опору для их сострадания. Я уверен, что, как только народ наш чуть-чуть подымется из нищеты, он сделается добрее. Снова зацветет в нем милосердие, а с ним и свобода, и вся красота духа, вытекающая из свободы.