Заговорщики Гора

— Да, — хором отозвались мы.

— Да, миссис Роулинсон, — поправила нас она.

— Да, миссис Роулинсон, — повторили мы.

Вечеринка прошла несколькими днями спустя. Как и планировалось, мы, я, Ева и Джейн прислуживали гостям в качестве кейджер, полуголыми, в ошейниках и с колокольчиками на щиколотках. Наше наказание, как и пообещала миссис, получилось тонким и изящным, мы были опозорены дальше некуда. Несколько успокаивало, что о том, что это было наше наказание, знали только мы. Гостям об этом известно не было. Предположительно, мы должны были быть благодарными за это.

На той вечеринке я, впервые в своей жизни, узнала кое-что о том, каково это, быть рассматриваемой как рабыня. И конечно, я не могла самостоятельно избавиться от ошейника, если только не обратиться за помощью к инструментам. Соответственно, он надёжно сидел на моей шее. Это был первый раз, когда я носила запертый ошейник. Интересно, хотя в то время я ни за что не решилась бы рассказать об этом кому бы то ни было, но я была эротически взволнована, даже, несмотря на весь тот стыд и позор, в который меня окунули. И передо мной со всей остротой встал вопрос, не была ли я шлюхой или даже чем-то меньшим? Да ещё эти колокольчики, отмечавшие своим перезвоном каждое, даже самое осторожное из моих движений. Ношение этих аксессуаров, будило во мне очень странные ощущения. Неким непостижимым образом, это тоже возбуждало меня. Порой мне казалось, что в их звоне слышалось: «Ты — рабыня! Ты рабыня с колокольчиками на ноге!».

Зато мы все трое, я, Ева и Джейн, оказались самыми популярными на той вечеринке, по крайней мере, среди молодых людей. Много раз, причём, я была уверена, что в большинстве случаев совершенно излишне, нас подзывали, чтобы обслужить того или иного из них. Думаю, это не слишком нравилось некоторым из наших сокурсниц, сидевших за столами.

— Эй, рабыня, — окликнула меня Нора, в роскошных одеждах восседавшая на троне Убары, — ко мне!

Мне ничего не оставалось, как поспешить к её месту и встать перед нею на колени, низко склонив голову.

Как должно быть рада она, моя соперница, подумала я, видеть меня перед собой в таком виде!

— Мои руки жирные от мяса, — капризно надула губы она. — Подползи поближе.

А затем, не прекращая болтать с молодым человеком, сидевшим рядом с ней, она схватила меня за волосы, не обращая внимания на мой стон боли, подтянула ещё ближе и, крепко удерживая лицом вниз над столом, тщательно вытерла свои руки о мои волосы.

Закончив с этой процедурой, Нора повернулась ко мне, окинула делано удивлённым взглядом, словно только что заметила, и бросила:

— Пошла прочь!

Я отошла к стене и опустилась там на колени. Мои глаза горели от слёз. Головы я не поднимала.

— Ко мне, — скомандовала она в другой раз, а когда я оказалась в нескольких футах от неё бросила: — Стой!

Миссис Роулинсон достаточно ясно дала нам понять, что в такой ситуации следует немедленно вставать на колени.

— Ты, должно быть, голодна, — засмеялась Нора.

Мы, действительно, были голодны, поскольку прикасаться к еде во время банкета нам не разрешили. Кроме того, следуя инструкциям миссис Роулинсон, нас не пустили на обед, а позже держали взаперти в комнате позади кухни, пока не накрыли большим покрывалом и не вывели в комнату отдыха, теперь оформленную как банкетный зал. Нам было приказано опуститься на колени, а затем покрывало резко сдёрнули, отбросив далеко в сторону, выставив нас напоказ, в камисках, ошейниках и колокольчиках.

— Рабыни! — объявила миссис Роулинсон, стоявшая над нами в обычной своей одежде, указав на нас экспансивным жестом.

Кто-то встретил наше появление смехом, кто-то удивлёнными вздохами. Дело в том, что даже наши сокурсницы не были проинформированы о том, как мы будем выглядеть. Кое-кто из молодых людей не удержался от криков, вульгарных звуков и благодарных, даже где-то восторженных аплодисментов.

Потом, по резкому хлопку рук миссис Роулинсон, мы вскочили и поспешили на кухню, чтобы принести угощение, конфеты, леденцы, орехи, вазы с фруктами, тарелки с травами, подносы с круглыми караваями хлеба, разделёнными на восемь ломтей, много закрытых блюд тушёных овощей и горячего мяса, кувшины с вином и так далее. Расставив всё это на сервировочном столе, мы начали обслуживать гостей, подавая им требуемые ими блюда.

— Итак, Ты голодна? — повторила свой вопрос Нора.

Я несколько растерялась, не зная, что мне делать.

— Ты можешь говорить, рабыня, — подсказала мне она.

— Да, — ответила я и, запнувшись, добавила: — Госпожа.

Миссис Роулинсон предупредила нас, что те, кто носит ошейники, должны говорить только правду. Какими уязвимыми делает их это. Но они ведь не свободные женщины.

Нора взяла какие-то объедки со своей тарелки и, разбросав их по полу перед собой, сказала:

— Вот, поешь.

Горя от стыда, но при этом, дико страдая от голода, я подползла к кусочкам пищи и, опустив голову, не пользуясь руками, быстро собрала их с пола губами. Это был первый разом, когда меня кормили подобным образом. Странно, но я была рада, что меня накормили, и даже благодарна.

И снова меня ошарашил вопрос, а не рабыня ли я? И следующим, что пришло мне в голову, было то, насколько значимей было бы это для меня, если бы эти объедки были бы брошены на пол не Норой, а рукой мужчины!

Неожиданно меня накрыла волна странных эмоций, почти лишившая меня способности двигаться, ошеломившая меня внезапным, важным пониманием, смыслом, многозначительностью.

Каким значимым внезапно показалась мне моя поза, моя одежда, колокольчики на моей лодыжке, ошейник на моей шее. Какой маленькой я показалась себе, какой униженной и презренной, никчёмной и беспомощной!

Но это понимание поражало и пугало меня не только своей содержательностью, столь глубокой и постижимой при данных обстоятельствах, но и присутствующей в этом правильностью, уместностью и законностью!

Не могло ли случиться так, что я, несмотря на своё происхождение и положение, воспитание и образование, на влияние господствующей идеологии, была рабыней?

Уже с того момента как началось моё половое созревание, я заподозрила, что некоторые женщины были рабынями. Не была ли расцветающая тонкость моего тела, как и тел всех других женщин, результатом бесчисленных поколений естественного отбора, основанного на мужской жажде? Не были ли мы завидными призами, товаром, который наравне с фруктами и животными, следовало захватить и использовать? Не были ли мы выведены, чтобы быть источником наслаждения для владельцев? Не были ли мы выведены природой, для верёвок и сетей? Не было ли это своего рода селекцией для аукционной площадки?

Да, думала я, должны существовать те, кто родились рабынями, те женщины, которые не могут быть целыми, не будут удовлетворены, никогда не познают истинного счастья, пока не окажутся у ног мужчин, принадлежащими и покорёнными.

Могло ли быть так, что я была именно такой?

Никогда, никогда!

Конечно, нет! Разумеется, нет!

Это шло вразрез со всем, что мне говорили, со всем, что мне преподавали.

А может, всё то, что мне говорили, было ложно, а всё то, чему меня учили, не соответствовало действительности?

Кем я была? Чем я была?

Я услышала шорох одежды и лёгкие шаги рядом со мной. Нора встала со своего места и обошла вокруг меня. Стоя на четвереньках, я не могла видеть, но не сомневалась, что в руке она держала выданный ей в начале вечеринки хлыст.

Через мгновение на пол рядом со мной брякнулась металлическая миска.

Набравшись смелости, я подняла голову, чтобы посмотреть вверх. И тут же почувствовала кончик её хлыста, прижавшийся снизу к моему подбородку. Послушная его давлению, я подняла голову ещё выше, а затем, всё так же стоя на четвереньках, направляемая лёгким давлением хлыста, то на одну щёку, то на другую, повернула лицо сначала влево, потом вправо, и снова вперёд, будучи показанной парням, сидевшим со скрещенными ногами, и девушкам, стоявшим на коленях. Некоторые из гостей уже разлеглись около низких столов, но ради такой забавы, приподнялись, опираясь на локти.

— Смазливая штучка, не так ли? — обратилась к гостям Нора.

Её слова были встречены с полным согласием. Особенно это касалось молодых людей.

В нашем женском сообществе за такими вещами следили строго. Ни одну студентку не приняли бы в кандидатки, уже не говоря о приёме в сообщество, если она не отвечала определённым стандартам.

В институтском городке на наше сообщество кто-то смотрел с завистью, кто-то с презрением. Иногда его называли «домом безголовых красоток», иногда «гаремом» или «невольничьим рынком», что, как я предполагала, было намёком на продуманную продажу девушек, если можно так выразиться, лицу, предлагающему самую высокую цену. Кто-то из парней даже сравнил наше общежитие, в шутку, конечно, с «садом удовольствий». Впервые услышав такой эпитет, я не без оснований заключила, что вполне могла быть не единственной, кто успел познакомиться с определенными формами запрещенной литературы. Я, конечно, не стала расследовать данный вопрос, поскольку меня пугала сама мысль о том, чтобы встретить мужчину, знакомого с такими книгами, но выражение ему было явно знакомо, а его смысл известен. И, в то же самое время, меня мучил вопрос, каково бы это могло бы быть, находиться внутри стен такого места, ждать звонка, извещающего меня своими особыми, значимыми для меня нотами, что я немедленно должна спешить в комнату подготовки и приготовить себя к рабскому кольцу моего господина.

— Думаю, что она отлично выглядит в ошейнике, не так ли? — не унималась Нора. — И я даже думаю, что она ему принадлежит, не правда ли?

Я не могла снять его. Он был заперт на замок на моей шее.

Краем глаза я увидела миссис Роулинсон, стоявшую позади. Её лицо растянулось в довольной улыбке. Я вспомнила, что наказана, причём хорошо наказана.

Я и раньше подозревала, что вид женщины в ошейнике действует на мужчин возбуждающе. Но знали ли мужчины, задавалась я вопросом, что ношение ошейника оказывает подобный эффект и на его носительницу.

У меня не было никаких сомнений в том, что довести до оргазма покорную, отдающуюся, беспомощную рабыню можно было легко и непринуждённо.

А какой у неё был бы выбор?

Да ни какого!

Но знали ли мужчины, как нетерпеливо ищет рабыня объятий сильного господина? Можно предположить, что да. Конечно, им должны быть известны потребности и страсть рабыни. Насколько беспомощной становится женщина, как только в ней разгорятся рабские огни. Могут ли рабовладельцы не понимать беспокойство рабыни, её стоны, её косые взгляды, узел неволи в её волосах, преклонение колен перед ним, жалобное прижатие её губ к его ногам в надежде привлечь к себе его внимание?

Конечно, самые крепкие цепи на рабыне — это её природа и её потребности.

И внезапно передо мной ребром встал вопрос, каково бы это могло быть, повстречать мужчину, настолько зрелого и сильного, настолько властного и страстного, что он не удовлетворился бы ничем иным кроме как владеть мною абсолютно и полностью, ничем иным, кроме как видеть меня своей собственностью, ничем иным, кроме как иметь меня своей рабыней.

Каково было бы, оказаться у ног такого мужчины?

Но может ли существовать такой мужчина? И есть ли где-то такое место, такой мир, где живут такие мужчины?

Вопросы Норы были встречены с очевидным согласием.

Её хлыст привлёк моё внимание, а также и внимание гостей, к миске, поставленной передо мной.

В этой миске была налита вода.

— Лакай, — бросила мне Нора.

— Пожалуйста, нет, — попыталась протестовать я.

— Пожалуйста, нет, что? — спросила она.

— Пожалуйста, нет, Госпожа, — исправилась я.

— Лакай, — приказала Нора, подпустив суровости в голос.

Я опустила голову и, как была на четвереньках, не пользуясь руками, припала губами к воде. Я пила как рабыня. И как странно было для меня, свободной женщины, совершать такое действие в такой позе. Что за ощущения вспыхнули в моём теле! Странные ощущения, необъяснимые. Я не могла их постичь. Но, конечно, я была наказана. Мне нельзя было этого забывать. Это должно быть всем, что это было, всем, чем это могло быть. Но какие это были ощущения! Настолько ошеломительные, вызывающие слабость в конечностях, переполняющие всё моё естество! Не могло ли быть так, спрашивала я себя, что я была рабыней.

Я успела сделать только глоток или два, когда Нора пинком вышибла миску из-под моих губ. Миска скользнула по полу и опрокинулась.

— Неуклюжая рабыня! — обругала меня она.

И в следующий момент, внезапно, я почувствовала жгучий кожаный дождь, обрушившийся на мою спину. Я рухнула на живот, зашлась в крике, покатилась по полу, пытаясь уклониться от обжигающих ударов, которые раз за разом падали на меня. Наконец, я вскарабкалась на колени и, опустив голову к полу, прикрыла её руками. Нора нанесла ещё несколько ударов, наотмашь стегая по моим рукам, спине и икрам, после чего, возможно, утомившись, вернулась на своё место.

— Какая небрежная, неуклюжая рабыня, — презрительно бросила она.

Я вздрагивала от рыданий и боли. Я и раньше не могла похвастать особой храбростью, но теперь Нора просто раздавила меня. Я была побеждена ею, разбита и подчинена. Она победила. Я даже не смела думать о себе как о свободном человеке. Я ощущала себя, чем-то другим, чем-то беспомощным, бессмысленным и недостойным. На мне был камиск, ошейник и колокольчики. Я была всего лишь наказанной рабыней. И я вдруг поняла, что постараюсь сделать всё возможное и невозможное, чтобы не вызвать её недовольства.

Кожа преподала мне моё место.

Она была госпожой, а я рабыней.

А ещё мне было интересно, страдали ли Ева и Джейн от своего наказания, выставления напоказ, оскорблений и унижений, так же как и я. Вообще-то, я в этом не сомневалась. Да и могло ли быть иначе? Конечно, ни одна из них не прошла через такую порку, какой подвергли меня, но каждой, причём не раз, когда её сочли менее чем полностью удовлетворительной, пришлось ощутить, иногда острый, иногда шуточный удар, по задней части бёдер. Разумеется, несмотря на всё мучение, боль и позор, все мы изо всех сил старались хорошо играть наши роли, поскольку мы отдавали себе отчёт, что за нами постоянно внимательно следила миссис Роулинсон. Она сохранила конфискованные у нас книги, и мы знали, что она могла в любой момент поднять тему, которой мы отчаянно пытались избежать. И всё же меня мучил вопрос, не возникали ли у Евы и Джейн, время от времени, когда они прислуживали гостям, от понимания того, как их рассматривали, несомненно, как никогда прежде, от осмысления своей открытости, уязвимости и беспомощности, от надежды, что ими будут довольны, от страха, что у них этого не получится, ощущения, аналогичные моим, те необъяснимые эмоции, которые могли бы охватывать женщину, когда она ощущает, что её ноги прикрыты не больше, чем обрывком ткани, когда она легонько касается кончиками пальцев своего горла и находит там ошейник, когда она понимает, что принадлежит не себе, а другому, что она его собственность, больше того, что она ему принадлежит, что она его рабыня? Я раз за разом спрашивала себя, сознавала ли миссис Роулинсон то, что она с нами сделала, что она вынудила нас почувствовать, что она вынудила нас заподозрить в самих себе?

Наконец вечеринка подошла к концу, гости разошлись, а наши сёстры по сообществу, смеясь и болтая, утомленные, но взволнованные, удалились в свои комнаты. Нам троим, мне, Еве и Джейн разрешили снять с себя колокольчики и переодеться в нашу привычную униформу из пёстрой клетчатой ткани. Но лишь после того, как мы убрали со столов, привели в порядок комнату и перемыли всю посуду, миссис Роулинсон приказала нам встать в шеренгу, зашла нам за спину и одну за другой избавила нас от ошейников.

— Вы можете поблагодарить меня, — сообщила она, закончив с этой процедурой.

— Спасибо, миссис Роулинсон, — выдавили из себя мы, а затем, заливаясь слезами, убежали в свои комнаты.

Тот встревоживший меня сон, о котором я уже упоминала, приснился мне спустя несколько дней после описанной вечеринки. Да, это был очень странный и пугающий сон, в котором мне казалось, что в моей комнате появились мужчины, придирчиво меня исследовавшие, в то время как я изо всех сил пыталась проснуться, вынырнуть из сна, беспомощно привязанная за запястья и лодыжки к углам кровати, пока мужчины совещались. А когда я всё-таки проснулась, то первым делом, ещё не отойдя от ночного испуга, вскрикнула. Лишь спустя мгновение я к своему облегчению поняла, что я в своей собственной комнате, что я в безопасности. Странно, но я была раздета, очевидно, каким-то чудом умудрившись во сне выскользнуть из своей длинной ночной рубашки. Некоторое время я оставалась в кровати, отходя от испуга, даже притом, что мне уже было ясно, что я находилась в своей собственной комнате. Однако спустя ещё немного моя тревога мне самой стала казаться глупой, и я решила отнестись к этому сну, при всей его кажущейся реальности, как к забавному пустяку. Но уже в следующее мгновение я закричала от ужаса, и именно на этот мой крик, в мою комнату вбежали Ева и Джейн, а за ними и миссис Роулинсон.

— Это сон, — сказала я, прижимая к себе одеяло. — Это просто дурной сон!

Миссис Роулинсон покинула мою комнату последней, причём, перед тем как выйти она понимающе улыбнулась, правда смысл этого пришёл ко мне гораздо позднее. Причина моего крика была проста. Следы от шнура на моих запястьях и лодыжках.

Глава 5

— Эй, рабыня, — окликнула меня она. — На колени!

— Ты же не свободная женщина! — возмутилась я. — Ты что, чем-то отличаешься от меня? Тот лоскут ткани, который на тебе надет, является такой же насмешкой над одеждой, как и то, что ношу я! Или Ты думаешь, что я не вижу металлическое кольцо, окружающее твою шею, которое, я уверена, заперто на замок? Если я не права, то сними его, и я сразу встану перед тобой на колени.

— Ах Ты, варварка! — прошипела рабыня.

— А разве мы чем-то отличаемся? — поинтересовалась я. — Мы теперь — то же самое, что варварки, что гореанки!

— Нет! — воскликнула она.

— Меня могут продать за столько же, за сколько и тебя, а может даже больше! — заявила я.

Эти замечания, как и те, что последовали далее, перечисленные ранее, не были чем-то беспрецедентным в пикировках между рабынями гореанского происхождения и чужестранками вроде меня, товарами, привезёнными с Земли, особенно когда они незнакомы друг с дружкой. К этому времени я провела на вашей планете три месяца и четыре руки перехода. Как вы, наверное, могли заметить, я была не лишена тщеславия ошейника. Я буквально предположила, что на торгах за меня могли бы дать больше чем за неё, хотя она была гореанкой. Безусловно, тут многое зависело от покупателей. Мне не потребовалось много времени на то, чтобы понять, что ко мне и другим, таким как я, гореанские женщины, как свободные, так и рабыни обычно относились с презрением. Зато я вскоре обнаружила, что мужчины, хотя и зачастую расценивают нас как низших и никчёмных, не были так уж неуязвимы к нашему очарованию. Конечно, они азартно торгуются за нас, предлагая всё более высокую цену. Они очень даже не прочь увидеть на нас свои ошейники. А мы нуждались в мужчинах и лелеяли надежду быть купленными ими, поскольку только они могли предоставить нам защиту от женщин. Мы должны были всего лишь служить им с нетерпеливым и презренным совершенством и всеми, какие только возможны, рабскими способами. Ясно, что во всё это вовлечено нечто большее, чем простая враждебность женщин, как к некой конкретной сопернице, так и ко всем остальным в целом, или обычная подозрительность к тем, что хоть в чем-то отличается от тебя, неважно в лучшую или в худшую сторону. А мы, импортный товар, стоим дорого и приносим хорошие прибыли. Несомненно, с одной стороны, это было результатом иного, экзотического оттенка товара, но с другой, и я думаю, ни у кого не возникало в этом сомнений, цена, заплаченная за нас, была следствием качества предложенного товара. Когда город пал под напором завоевателей, или караван взят налётчиками, мужчины обычно добавляют к своей цепи всё, что попадается под руку. Но если есть время, чтобы раздеть женщину и исследовать, её могут плетями прогнать от воинского лагеря или от догорающих фургонов. К своему унижению и гневу, она была отвергнута. Она оказалась недостаточно привлекательной, чтобы быть рабыней. Её получилось бы продать, в лучшем случае в качестве кувшинной девки. И наоборот, к отбору девушек, привозимых с Земли, очевидно, подходили с большой тщательностью, учитывая их красоту, интеллект и, я подозреваю, так или иначе, хотя мне не до конца ясно, как это можно оценить, латентную и, в конечном итоге, не поддающуюся контролю, страстность. Откровенно говоря, я не вижу причин полагать, что женщины Земли, в целом, в чём-то превосходят или уступают своим гореанским сёстрам, как и, конечно, что те лучше или хуже в сравнении с нами. На мой взгляд, мы практически идентичны. Как ни крути, все мы — женщины и люди. С другой стороны, у гореан есть эпитет: «рабски красивая», что ясно даёт понять, что женщина достаточно красива, чтобы быть рабыней. Соответственно, женщины в ошейниках, гореанки они или нет, чаще всего являются тем видом человеческих самок, которые представляют интерес для мужчин. И, как вы могли бы вспомнить, прошу меня простить за напоминание, импорт с Земли приобретён не наугад, скажем, в силу военных действий или набега. Товар отбирается с большой заботой, очевидно, мужчинами или женщинами, являющимися профессионалами в таких вопросах. Я часто вспоминаю миссис Роулинсон, которая, как я подозреваю, приложила руку к моей судьбе и, возможно, к судьбам многих других землянок. Интересно, забавляет ли её, вспоминая о нас, представлять, во что мы могли бы теперь превратиться. Временами мне казалось, что её голос звучал как-то по разному, то он был молодым, то, казалось, принадлежал женщине взрослой, умудрённой опытом, занимающей определённое положение в обществе. В общем, я пришла к тому, что стала подозревать, что она была не той за кого себя выдавала, что она была внедрена в наше женское сообщество с некоторой целью. Помнится, как-то раз она, говоря о себе, использовала формулу «свободная женщина». В то время я была просто озадачена, но теперь эта её оговорка казалось мне фактом весьма значимым. Она обмолвилась об этом незадолго перед тем, как потребовала, чтобы мы встали перед нею на колени. Если миссис Роулинсон была гореанкой, или как-то сотрудничала с гореанами, то она, конечно, попала туда, куда надо, в то самое место, где можно было исследовать и оценить множество надменных, тщеславных, умных, культурных, красивых молодых женщин, причём женщин удачно собранных в одном месте, женщин, удобно размещённых и доступных, в некотором роде, самоотобранных красавиц, которые, оказавшись в ошейниках, могли бы представлять интерес для мужчин. Я часто вспоминала о Еве, Джейн и других своих сёстрах по нашему сообществу. Особенно меня интересовала судьба смазливой, высокомерной Норы, которая теперь могла бы оказаться по другую сторону хлыста. Я упоминала о тщеславии ошейника. О да, я быстро изучила, что это такое. Я узнала, что была той, о ком говорят рабски красивая, как и о том, что рабыня является самой желанной и возбуждающей из человеческих самок. Какая женщина смогла бы устоять перед такой лестью, даже если это была лесть цепей, туники, ошейника и плети? Какая женщина, при её-то тщеславии, оказалась бы нечувствительна к такому комплименту, пусть и сделанному ей с помощью шнуров и наручников? Как она смогла бы не понять данную ей награду, оказанную ей честь, и плевать, что при этом её бросят среди самых низких и самых никчёмных из животных, среди рабынь, среди самых желанных из женщин. Так что, я быстро научилась гордиться своей красотой и её значимостью. Ошейник можно рассматривать просто как аксессуар, устройство, предписанное Торговым Законом, идентифицирующее рабыню и часто, если на нём сделана гравировка, то и её хозяина. Свободные женщины могут расценивать его как знак неполноценности и деградации, и с социальной точки зрения, возможно, небезосновательно. Но, с моей точки зрения, и, что ещё важнее, с точки зрения мужчин, это ещё и знак качества, символ того, что женщину нашли достаточно желанной, достаточно красивой, достаточно интересной для мужчин, чтобы на неё надеть ошейник. Так что, неудивительно, что свободные женщины, вынужденные скрываться под бременем своих неудобных одежд и, возможно, как знать, кипя от потребностей, подозревая, какие радости сулит ошейник, так ненавидят нас.

Мы — настолько же естественная и реальная часть вашего мира, как его чистый, незагрязненный воздух, который вы вдыхаете. Вы даже не задумываетесь о нашем присутствии, не больше, чем о любом другом из других ваших домашних животных. Вы видите нас на своих улицах, на ваших рынках, делающими покупки, краем сознания отмечаете нас, прикованных цепью к уличным кольцам за шеи или лодыжки, в ожидании наших хозяев. Конечно, вам случалось видеть нас по праздникам, идущими на поводках, за нашими, прогуливающимися владельцами. Разве мы не повсюду? Не мы ли торопимся по поручениям наших господ? Не мы ли работаем в ваших домах, кухнях и полях. Не мы ли обслуживаем вас в пага-тавернах, иногда нагими, если не считать ошейников и шнурка с колокольчиками? Не мы ли, степенно одетые в длинные туники, как рабыни-служанки, помогаем вашим свободным женщинам с их сложными украшениями, духами, одеждами и вуалями? Уж не думаете ли вы, что мы не собираем для них сплетни и не приносим их для того, чтобы они могли использовать эту информацию в своих мелких интригах и кознях? Не мы ли сопровождаем их паланкины? Разве не нас вы найдёте в военных лагерях и стойлах? Не мы ли обслуживаем вас в ваннах? Разве не считается большим удовольствием для ваших гостей, иностранных послов и прочих чужаков, увидеть нас на улицах ваших городов и, несомненно, сравнить с теми, кого они видели у себя дома? Не мы ли так хорошо подходим к вашей красочной архитектуре, вашими широким бульварами, прекрасным статуям и фонтанам и, конечно, к вашим обширным, тенистым общественным садам и паркам с их уединенными, извилистыми тропинками? Конечно, ваши рабыни — одно из восхищений, одно из удовольствий и радостей вашего мира. Не трудно понять, почему вы не ни за что и никогда даже не задумаетесь о том, чтобы позволить нам ускользнуть из наших ошейников. Вы хотите видеть нас в них, и мы в них останемся. Действительно, кто, как не дурак освободил бы рабскую девку?

Отрицайте, если вам так хочется, но я обнаружила, что в вашем мире такие как я не только приняты в качестве одного из видов ваших домашних животных, но и, в некотором смысле, ценимы. Уверена, вам известно много шуток и песен на эту тему. Не мы ли самый разыскиваемый товар вашего мира? Не ради нас ли штурмуют цитадели, ходят в набеги, нападают на караваны, не ради того ли, чтобы сковать нас голых караванной цепью и отвести на ваши рынки? Уверена, вы не сможете отрицать нашу важность, какой бы незначительной она ни была. Разве мы не самый особенный вид среди ваших животных, пусть обычно нас продают дешевле слина, а за тарна дадут в десятки раз больше чем за самую красивую из нас? Думаю, что всё именно так и есть. И я думаю, что вы не захотели бы обходиться без нас. Нет. Разве мы плохо работаем? Разве мы не красивы? И вы находите много чего, для чего нас можно было бы использовать.

Иногда меня поражает ваш мир.

Здесь, в отличие от моей прежней планеты, рабство для таких как я не подвергается сомнению. Его полезность, ценность, естественность и уместность поняты и приняты. Разве в мире, живущем по законам природы, там, где естественный порядок вещей усовершенствован и усилен ритуалами, традициями и институтами цивилизации, не найдётся места для таких как мы? Разве это не естественное право естественного владельца владеть рабыней или рабынями? И разве это не естественное право естественной, страдающей от потребностей рабыни, стоять на коленях перед своим владельцем? То, что начиналось в пещерах с верёвок, сплетённых из сухожилий убитых животных, вполне может процветать на бульварах, где тонкие, изящные браслеты надёжно удерживают миниатюрные женские запястья за их спинами.

Мы живём под вашими плетями и носим ваши цепи.

Уверена, это достаточно очевидно.

Но так ли несчастна наша судьба?

Женщины отличаются от мужчины. Очень отличаются. Разумеется, вам это известно.