Антарктическая Гиперборея

В каюте репортёра «Вечернего Санкт-Петербурга» обнаружилась пара чемоданов такой вместимости, что в них, пожалуй, завзятая модница уместила свой гардероб на полгода вперёд. Только вместо платьев, шляпок и корсетов там оказались совсем не безобидные вещи — серые железные коробки с надписями «Маркони». Жандарм открутил винты на одной из них, внутри оказалась какая-то электрическая премудрость с лампами и катушками.

— Радиостанция, ваше высокопревосходительство!

Колчак изумлённо воззрился на подполковника.

— Быть не может! На море огромные судовые установки, антенны высокие. Вы сами решили, что это — радио?

— Никак нет! Арестованный сам сказал, показал провод антенны, искусно выведенный за иллюминатор, — увидев сомневающееся выражение на холёном и породистом адмиральском лице, тотчас добавил. — Не сразу, конечно. Отпирался, кричал о свободе прессы. Потом заговорил.

— Надеюсь, вы его… не сильно?

— Умеренно, ваше высокопревосходительство. До суда заживёт. Изволите лично с ним говорить?

— Это излишнее. Протокол дознания мне на стол. И — благодарю за службу, господин подполковник. По крайней мере, знаем, откуда Энгельгардт был так осведомлён.

— Служу Отечеству!

— Да, подполковник. Это единственный шпион на корабле? Полагаю досмотреть все каюты, при нужде — и офицерские.

— Уже сделано, ваше высокопревосходительство!

Колчак вернулся к себе, удовлетворённый результатом и раздражённый бесцеремонными жандармскими методами. Интересно, адмиральскую каюту он тоже обыскивал?

Глава 4

Вечные льды

Русские люди, выросшие не в самой тёплой стране на свете, были, тем не менее, шокированы антарктическим летом. Перейдя за каких-то полторы недели из Африки в зону вечных льдов, они столкнулись со всеми прелестями высоких широт: жестокими ветрами, бушующим морем, ледяным панцирем на палубах, башнях и рангоуте. Лишь у самого побережья вдруг распогодилось, температура поднялась чуть выше ноля. Середина декабря здесь соответствует нашему июню!

«Зейдлиц» и «Висбаден» держались как приклеенные, бросив якоря поблизости. Германские моряки спустили шлюпки и на них выбрались на прибрежный лёд. Имела ли хоть какое-то значение их действия — не понять. Очертания береговой линии проще наносить с борта, да и точность оставляет желать лучшего: лёд переменчив, а где под ним берег — неведомо.

С «Императора» начались полёты вглубь. Если считать нижнюю часть рисунка турецкого адмирала Антарктикой, здесь намечалось нечто особенное, и это нечто обнаружил пилот «Сикорского» — полоску свободной ото льда земли в нескольких десятках миль от океана. Германцы восторженно обсуждали этот факт. Особенно старался герр Шпеер, упрашивая взять его в полёт. Арцеулов доложил о странном резоне, который сообщил ему немецкий археолог. Следы древних цивилизаций, к которым он относил атлантов и гиперборейцев, должны пролить свет на происхождение нации ариев, которые, в свою очередь, породили арийцев, германскую расу.

Из этого адмирал сделал вывод, что сведения о связи северных находок с сокрытой частью наследия Пири-реиса утекли на Запад. Он предупредил офицеров эскадры и жандармского подполковника об усилении бдительности. Деревянко заверил, что предпримет всё возможное. Но возможности его ограничены вообще и одним кораблём в частности.

Скрипя сердцем, Колчак дал добро на один вылет с германским наблюдателем. Трудно начисто отметать просьбы людей, о присутствии которых в экспедиции распорядился лично Государь Император. С этого и начались неприятности. «Сикорский» не вернулся из вылета к оазису.

Полярный день длинен. Условно ночное время светлое и сумеречное, оттого военные лётчики, коим не впервой посадки на авианосец в полной тьме, начали поиски сразу, как только Арцеулов убедился, что стряслась беда.

Биплан с явно повреждённым шасси обнаружился на краю оазиса. Константин Константинович вылетел лично и сделал круг около потерпевшего аварию самолёта. Обе фигурки отчётливо видны на фоне чёрного льда, и командир лётного отряда низко прошёлся вдоль места неудачного спуска, выбирая место поровнее, как вдруг его внимание привлекли две странности. Один из людей сложил руки крестом над головой, потом ухватил напарника и поволок его на север, к побережью. Буквально через секунду чихнул правый двигатель.

Арцеулов кинулся набирать высоту, плавно забирая к океану на одном моторе. Без торпеды или бомб под брюхом «Сикорский» лёгок и с половинной тягой. К его удивлению, ставший двигатель завёлся без особых капризов. Лётчик снова повернул к потерпевшим бедствие.

Они быстро шагали по снегу и льду, словно кто-то за ними гнался, и они собрались отмахать на своих двоих десятки вёрст в один присест. Очевидно, что капитан-лейтенант Гапеев по каким-то понятным ему одному причинам принял решение не ждать помощи и поволок немца в длинную прогулку по ледяной пустыне, отчаянно махая руками при попытке спуститься и подобрать их. Арцеулов сбросил на лёд продукты и прочие припасы, затем взял курс на «Императора».

На следующий день вылетел лейтенант Дубровин, также в одиночку, рассчитывая подобрать потерпевших. И снова самолёт не вернулся на корабль.

Не на шутку встревоженный адмирал категорически запретил летать по одному — не щадить топлива и ресурса машин. А также пытаться совершать спуски на лёд. Одновременно он ощутил, насколько был не прав, уповая на одну лишь технику — самолёты и субмарины. Что стоило взять на «Макарова» две-три собачьих упряжки и амуницию по примеру Руаля Амундсена и Роберта Пири. Теперь выручить попавшие в беду экипажи нечем. Не слишком трезвое предложение Врангеля было правильным, если не танк, то другое гусеничное средство они были просто обязаны взять.

С щемящим сердцем Арцеулов увидел разбитый, обгорелый остов. Машина скапотировала и загорелась, лежа вверх шасси. К северу от неё обнаружились две фигурки, упрямо бредущие к кораблям. Третья к ним не прибавилась — Антарктида получила первую в этой экспедиции человеческую жертву. Через пять дней отправленные навстречу моряки встретили авиаторов, на седьмой день уставших, но счастливых спасением путешественников принял Колчак.

Он выслушал восторженные восклицания Шпеера о «чудодейственной энергетике» в месте, где «чудодейственным» же образом тепло, по антарктическим меркам, нет вечного льда, и «витает мощный древний дух», напоминающий об Одине, Валгалле и прочих подобных легендарных делах.

Когда германца увели поправлять здоровье, отчитался капитан-лейтенант Гапеев, худой, низкорослый и чернявый, фигурой весьма походивший на столь же скромного телом Арцеулова.

— Осмелюсь заметить, ваше высокопревосходительство, не всё, сказанное Шпеером, есть чистый бред, — осторожно начал лётчик, чем вызвал некоторые подозрения командующего — не двинулся ли Гапеев разумом, неделю слушая увещевания странного археолога, явно страдающего без помощи мозгоправа. — С приближением к месту безо льда начали глохнуть моторы, приборы словно взбесились. Самолёт новый совсем, С-30 послевоенного выпуска.

— Этим и объясняется ваш аварийный спуск?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Машина управлялась до последнего. Я тянул на север сколько мог, место выглядело ровным, однако под снегом трещины, расщелины, иногда булыжники. Пытался знаками показать — здесь нельзя производить спуск, но Алексей… Виноват, лейтенант Дубровин. Он не послушался и разбился.

— Подтверждаю. Вблизи места аварии штабс-капитана у меня тоже мотор остановился. На случай, если снова выручать придётся, прикажу спустить два самолёта на лёд и поставить на лыжи, — предложил командир авиаотряда.

— Не нужно, Константин Константинович. Отныне — вглубь материка не удаляться. От Земли королевы Мод уходим. Главная задача на другой стороне Антарктиды, а эту загадку решать следующей экспедиции.

Они обогнули континент, выйдя на его противоположную сторону в январе. Нельзя сказать, что обошлось без происшествий, никто, слава Богу, не погиб. Каждый день погружалась субмарина, пытаясь что-либо необычное отыскать подо льдом. У кромки льдов на путешественников бесстрашно взирали пингвины, в море попадались киты — в высоких широтах им спасение от китобоев.

Подводное опытовое судно в те дни напоминало лабораторию. В освобождённой от торпедных труб носовой части колдовали инженеры Константин Чиловский и француз Пауль Лангевин, испытывающие гидрофонный аппарат. Так вышло, что в войну дальше всех в гидроакустической технике продвинулись англичане, наиболее пострадавшие от U-ботов, а потом и русских субмарин. Надводные силы и подплав Императорского флота получили образцы британских устройств, именуемых ASDIC, уже после оккупации острова, а освоены они были лишь в семнадцатом и применялись против лодок Соединённых Штатов, и без того не слишком доставлявших беспокойство.

Глубины антарктического шельфа по сведениям от прошлых экспедиций не слишком точно нанесены на карты, поэтому на малой лодке под тихое пыхтение паровой машины постоянно звучали однообразные звуки: пинг-пинг-пинг. Так акустикам слышен возвратный сигнал, по времени прихода которого они судят о глубине под килем или приближении подводного препятствия по курсу. Осмелев и уверовав в точность замеров, капитан??? рисковал подо льдом подходить к скальным выступам на дистанцию, с которой в прозрачной воде можно рассмотреть что-то через иллюминатор в свете рубочных прожекторов. Возможно, увиденное и даже запечатлённое на фотопластинках даст пищу для размышлений многим учёным, от геологов до ихтиологов. Но каких-либо следов древней цивилизации, о коей был уведомлён командир и офицеры, здесь найдено не было.

Пока работала «Рысь», а наверху вызволяли потерпевших от крушения самолёта, русская эскадра пополнилась вторым подводным кораблём. Подоспел «Борей», и Колчак принял решение немедленно покинуть это побережье.

На борту «Макарова» атмосфера постепенно накалилась, и никто не смог бы назвать точной причины. Рассказы лётчиков о таинственном пятне, где сами собой глохнут моторы дополнились бреднями Шпеера. За последние двое суток до возвращения на корабли он уши прожужжал встречавшим матросам о необыкновенных свойствах материка. Если раньше над ним подшучивали — немец нашёл во льдах каменный топор своего пращура, то ныне прикусили языки даже самые ушлые остроумцы. Чем бы ни занимались участники экспедиции, они с каждым днём неким шестым чувством начали ощущать на себе чьё-то внимание. Так бывает, когда кто-то пристально смотрит тебе в затылок. И самые толстокожие не избежали этого чувства, наименее стойкие чуть ли не на стену лезли. Вдобавок досаждали германские крейсера, что ни день снимавшиеся с якоря и выписывающие непонятные эволюции. Энгельгардт на запрос русского командующего объяснил эти танцевальные па желанием уточнить глубины и составить точный рельеф дна. Возразить нечего, кроме одного — никто не занимается промерами столь хаотично. Словом, германцы начали непонятную свою игру, что так же не радовало Колчака. Когда, наконец, загремели сматываемые якорные цепи, он почувствовал некоторое облегчение. Вся ли Антарктика столь тревожна и неприветлива к людям?

Глава 5

Субмарины

Океанский крейсер «Борей» в день, когда снялся со швартовов у острова Русский, что возле Владивостока, при нормальном надводном водоизмещении считавшийся двухтысячетонником, принял намного больше положенного, палуба едва выступала над водой. Часть объёма балластных и уравнительных систерн занял соляр. Пространство на нижних палубах оказалось настолько заставлено едой-питьём и прочими припасами для пятидесяти пяти членов экипажа, что по отсекам удавалось передвигаться, пробираясь по бесчисленным ящикам; свободным от захламления остался лишь центральный пост. Боцман грустно шутил, что в случае аварии к части механизмов не добраться, останется разве что всплыть и вывалить часть барахла наружу.

Экипаж, узнав об истинной цели похода, получил настоящее потрясение. Субмарины никогда ещё не ходили во льдах! В свободное от вахт время, да что греха таить, и на службе тоже моряки бурно обсуждали главную новость, непередаваемыми словами поминая отцов-командиров, что в мирное время затеяли игрища в секретность.

Командир корабля кавторанг Комаров, ветеран нескольких войн, помнил Порт-Артур и адмирала Макарова. Офицеры, боцман и половина команды — также не новички, молодой лишь корабль, не заставший ни американского избиения у Циндао, ни боёв на подступах к Владивостоку. Он вступил в строй за месяц до Парижского мирного договора, когда остатки американской эскадры не смели носу казать с японских островов. В первый поход «Борей» забросил продукты на Южный Сахалин, где мёрз крохотный гарнизон, изображая присутствие армии США, а его командир — молодой «лефтенант» — чуть ли не на коленях упрашивал взять их в плен и увезти с острова, где они уж не чаяли остаться в живых до конца зимы в окружении беглых вооружённых каторжан.

Мичманы и лейтенанты по молодости радовались романтике антарктического вояжа в духе Амундсена, в матросских кубриках горевали по поводу того, что в ближайшие месяцы увольнение на берег не светит, кавторанг же отнёсся ко всему философски — служба такая.

Когда «Борей» достиг вечных льдов, экипаж изрядно устал, выполняя приказ Колчака о полной скрытости передвижения. Они шли через океаны словно в окружении вражьих эсминцев, всплывая только по ночам. Командир, не зная резонов командующего, поддерживал порядок несения вахт, словно на войне. В надводном положении моряки стояли у орудий в готовности отразить нападение и даже отбить воздушный налёт (ночью? на лодку без ходовых огней?), не считаясь, что воевать не с кем.

Можно предположить, что адмиралом двигал некий инстинкт, предчувствие бед, которые сулит южный континент и всё, что с ним связано. В действительности же зачастую добивались успехов и оставались на веки в истории морские командиры, которые не давали послаблений экипажам. Если корабль в полной готовности принимал бой, у него куда больше шансов выйти победителем, нежели у посудины с расхлябанной командой. Но сраженья редки, и напряжение сил в промежутках между ними адмиралы считают хорошей школой, экипажи, особенно матросы — самодурством и ненужной муштрой абы время занять.

К прибытию в Антарктику в отсеках царила сырость и вонь. Пятьдесят пять здоровых мужчин работали ежедневно и не мылись, кроме умывания лица. Считалось достойным не посещать гальюн по серьёзному делу до ночного всплытия, если мочи хватит терпеть. Но через месяц после выхода из базы эти два деликатных помещения начали благоухать. До большой приборки, когда выдраются все закоулки, а корабль достаточно долго проветривается с открытыми люками, лучше не будет. Подплав шутит, что они как средневековые рыцари — мужественные, в железе и непередаваемо грязные.

Начали портиться продукты, кроме консерв в жестянках, появились болезни, свойственные подобным условиям. Люди маялись животами, забыв про обычай не частить в гальюн.

Настроение экипажа испортила весть, что к эскадре прилипли германские крейсера с неясными целями, и в полярных водах не расслабиться, не отдышаться. Наоборот, секретность, скрытность и режим предельной тишины должны соблюдаться особо тщательно!

«Борей» всплывал изредка в ночных сумерках, прикрываясь от немцев бортом «Дежнёва». Полегчало с продуктами: из огромных холодильников транспорта получили свежее, даже африканские фрукты. Колчак, сжалившись, позволил самым истощённым в походе кратковременно переправляться на пароход, принимая самые суровые меры, чтобы в экипажи «Макарова» и «Императора» не просочился слух о появлении новых подводников. Трудно представить, но краткие прогулки по скользкой палубе судна на пронизывающем ветру, забрасывающем ледяные брызги, и при температуре градуса два, приносили райское наслаждение после заточения в отсеках!

Офицерам Комаров такого не дозволил. Услышав робкие возражения молодняка, он собрал их и разъяснил, что называется, раз и на всегда:

— Смиритесь, господа офицеры. Избрав стезю подплава, вы обрекли себя видеть чужие порты и земли лишь через перископ. Владивосток, Севастополь, Либава и Кронштадт ждут вас. Остальное только после выхода на пенсион.

Напряжённое несение службы на «Борее» дало свои плоды. Акустики дважды докладывали, что слышали шум винтов некого некрупного судна. Комаров счёл, что они засекли «Рысь», но радировал Колчаку, тот проверил и прислал шифровку в ответ: в означенное время малая субмарина стояла. Стало быть, в полярных водах рыскает ещё одна лодка или нечто иное, непонятное.

Вдобавок подводники и на глубине ощутили со временем то самое присутствие взгляда в затылок, хоть и не слышали россказней германского фантазёра про наследие предков. Обстановка на борту усложнилась, как часто бывает в долгих походах, когда постоянно перед глазами те же лица, одинаковые переборки отсеков, маховики и рукоятки механизмов, своя только койка, а уединиться можно только в самом ароматном месте и не надолго. Любое ничтожное событие давало пищу для споров и дрязг, а то и служило поводом к потасовке. Комаров принял драконовские меры, самым тяжким наказанием для матросов введя лишение «отпуска» на транспорт, и удержал порядок. Он напомнил им известную легенду, как русская субмарина, лежащая на дне в бухте Золотой Рог, избавилась от оравшего матроса — его придушили и ночью, всплыв, выбросили тело за борт; он мог погубить экипаж и корабль. Конечно, это неправда, ничто не мешало попросту связать бедолагу и заткнуть рот, но страшилка сослужила свою службу. Тем не менее, отплытие на восток восприняли с облегчением. Пусть другие антарктические берега служат иллюстрацией к русской народной мудрости «хрен редьки не слаще», всё же какое-то движение. Стало быть — ближе к концу экспедиции.

Экипаж «Рыси» пребывал в несравнимо лучших условиях. Во время перехода через Атлантику, частью на буксире, местами своим ходом, на ней находилась лишь небольшая часть команды. Если позволяло волнение моря, то между погружениями у антарктических льдов люди переходили на большие корабли. Единственная напасть — качка. Шторма по пути изрядно болтали «Макарова», что уж говорить о малой субмарине. На поверхности её бросало так, что выворачивало даже самых бывалых. Море иногда утомляется, в другое время оно демонстрирует нам откровенную вражду, на его волнах не может быть комфорта, как в Гатчинском дворце императорской семьи.

Самохвалов прижился на «Рыси». Не имея никакого систематического образования, бодрый пожилой господин считался научным руководителем экспедиции. На лодке он часами просиживал в носу, слушая «пинг-пинг» и вычерчивая диаграммы с Чиловским, в которых представали рельеф дна и очертания подлёдной Антарктики. Гидрофонная аппаратура в умелых руках могла даже китов засекать и рыбьи косяки, но ничего гиперборейского. И так вплоть до противоположной части материка.

Глава 6

Земля Виктории

При виде дымов «Зейдлица» и «Висбадена» адмирал Колчак, всегда идеально выбритый, корректный и образцовый командир, цедил сквозь зубы слова, никак для газетчиков не предназначенные. Он ощущал себя барышней перед назойливым кавалером, не понимающем намёков — отстаньте, сударь, пора и честь знать. Но если барышня достанет браунинг из ридикюля и выстрелит в ухажёра, хотя бы под ноги ему, это — дурной тон. Моветон, как называют сие французы или как выговорила бы матушка невоспитанной барышне. Над Александром Васильевичем в роли строгой матушки Е.И.В. Александр Четвёртый, который предпочтёт забыть, что именно Колчак вкупе с Брусиловым, Врангелем и несколькими другими господами, получившими право на императорский шашлык, спасли монархию в семнадцатом. Поэтому адмирал приказал себе терпеть до последнего.

На третьей большой остановке перед Антарктическим полуостровом, за которым замкнётся кольцо маршрута, чем отметится столетняя годовщина похода Беллинсгаузена и Лазарева, адмирал приказал прекратить вылеты на машинах, не имеющих радиостанций, и без обученных радиотелеграфистов. По крайней мере, тем избавился от германских просьб взять в полёт кого-то из них. Даже обученные работе на ключе шпионы предпочитают не распространятся об этом навыке.

Воздушная разведка с высоты шесть тысяч футов, признаваемой безопасной на случай внезапных капризов моторов, обнаружила безлёдный оазис. Предосторожность спасла: Арцеулов на снижении вывел С-30 к обычным снегам, где моторы вновь подхватили. Летнаб только тогда сообщил о находке; над аномалией пропала связь с кораблями. И снова пренеприятное ощущения взгляда со спины, пару недель как забытое.

«Рысь» опустилась к кромке ледяного панциря. Самохвалов и члены команды пребывали в раздвоенных чувствах: бодрило приближение к тайнам и одновременно настораживала неизвестность. В спёртом воздухе отсеков, пропитанном ароматами металла, смазки и человеческого пота, а также топочного гара, пробившегося из кормы в вентиляцию, колыхалась незримая и непередаваемая обонянием составляющая — запах страха.

Субмарина погрузилась в кабельтове от ледяной кромки. За время похода убедились, что в разных местах побережья мёрзлый покров ведёт себя по-разному. Где-то обнажаются скальные выступы и даже галечные пляжи, по крайней мере — в летнее время. Большей частью лёд как субстанция текучая, хоть и легче жидкой воды, под весом напирающих сверху слоёв опускается вниз на многие десятки футов, покрывая шельфовую отмель. Но есть предел, ниже которого ледовое поле не опускается, как в южной части Земли Виктории. Если там берег обрывист, можно подобраться к нему вплотную подо льдом, как умозрительно заключили гражданские энтузиасты, вызвав кучу возражений у командира лодки. Корабль добровольно двинулся в подлёдный капкан, ориентируясь по прерывистым пиканьям приборов. Компас в высоких широтах показывает абы что — мало того, что расхождение географического и магнитного полюсов здесь особо сказываются, близ аномалии, как и у Земли королевы Мод, стрелка сходит с ума, порой начиная крутиться пропеллером.

— Разрешите доложить, ваше благородие!

В походе акустик рапортует командиру тихим голосом через открытый люк между центральным постом и отсеком, в малой лодке передний отсек один. Пусть не боевая служба, подплаву насмерть вбита привычка не шуметь. Даже в «громком» режиме под двигателями подводного хода они тихо ступают по железным настилам в мягкой обуви, презрительно называя сухопутных «сапогами», ругаются жестоко, но в полтона. Самый страшный разнос с обещаниями глумиться над провинившимся и вырвать главные части его организма не должен облегчить жизнь вражескому акустику, кроме разве что случаев, когда корабль стоит в порту. Но в тот раз старшина счёл за лучшее попросить дозволения пройти на пост.

— За нами субмарина, ваше благородие.

Лейтенант Кибрик, командир лодки, знал, что эскадру скрыто сторожит «Борей», о чём не нужно догадываться рядовым. Но какого рожна огромная лодка, раза в два больше «Рыси» в длину и не оснащённая батареей гидрофонов, полезет вслед под ледяное поле? Комаров — не самоубийца.

— Старшина, включите телефон. Я сам попробую их вызвать.

Подводная телефоническая связь ещё только приживалась в подплаве, не отличаясь пока дальностью и надёжностью. Провода меж субмаринами не протянешь и радиосигнал не передашь. Зато жидкость отменно проводит звуки. Мембрана, имеющая связь с забортной водой, отправляет колебания, установленная на другом судне их принимает. В войну лодки переговаривались проще — звонкими ударами, в частоту число которых шифровали несколько простых сообщений, которые принимали акустики.

Не получив ответа на призыв голосом выйти на связь, Кибрик приказал отстучать вызов старым способом в комбинации, которая не известна ни врагам, ни сомнительным германским союзникам. Тщетно.

— Позвольте спросить, господа. — Самохвалов приблизил маленькую обтянутую сухой кожей головёнку к люку. — Что-то стряслось?

Понятно, что акустические аппараты штатских учёных засекли необычную активность, а удары устройства, именуемого подводным колоколом, слышны по всему корпусу.

— Акустик утверждает, что нас преследует подводная лодка.

— Вот как? — пожилой энтузиаст снял шапочку и в задумчивости почесал лысину. — Наша?

— Не могу знать, Пётр Андреевич. Не отвечают на вызовы.

— Стало быть — чужая-с. Или гидроакустический фантом. Бывает.

Он заслужил осуждающий взгляд акустика, а??? подумал, что Комаров может сохранять молчание дабы не демаскировать «Борея» перед германцами. Как бы там ни было, неизвестная субмарина сулит опасность.

— Тогда давайте глянем на этот фантом вашими многомудрыми аппаратами. Я прикажу описать циркуляцию, а вы пробуйте засечь чужака. Лево на борт!

Малым ходом около двух узлов, чтобы только лодка слушалась горизонтальных рулей и устойчиво держала глубину между льдом и дном, они развернулись, аккуратно следя за непонятным соседом.

— Громадный! — доложил Самохвалов. — Явно не кит.

И уж киты точно не издают звуки «пинг-пинг». Выходит, неопознанная субмарина засекла их таким же прибором ASDIC.

— Пётр Андреевич! Стало быть, сие — не подводное судно гиперборейцев, — подначил его Чиловский. — Или у них акустические аппараты на нашу частоту настроены?

И не фантом, подумал Кибрик. Однако держится поодаль, даже чуть вправо принял, насколько можно судить по изменению тихого звука винтов. Впрямую не угрожает. И Самохвалов убедил его принять роковое решение — продолжить поиск. «Рысь» снова направилась к подводному берегу.

Кабельтовых в четырёх от него старый авантюрист объявил новость: приборы говорят о повышении ледового потолка, надо всплывать! Он пробрался в рубку и включил прожекторы, пытаясь хоть что-то рассмотреть в электрических лучах, пробивающихся через тысячелетний мрак.

Рядом забрался мичман, слушая доклады которого и рапорты из носового отсека командир приказал начать медленный и осторожный подъём. Боцман ругался непрерывно, пусть и шёпотом, каким-то чудом выдерживая дифферент и глубину на едва ползущем корабле. Моряки каждую секунду ожидали удара о лёд, который с мясом бы снёс всё, что есть наверху — от радиомачты до леерного ограждения мостика.

— Вижу чистую воду, господа! — радостно и ничуть не пытаясь приглушить голос воскликнул Самохвалов, мичман сдержанно подтвердил.

Откуда здесь безлёдная промоина? Кибрик отлично помнил, что по этим координатам с воздуха ничего подобного не обнаружили. Справился у штурмана — тот подтвердил.

Одновременно с носа предупредили, что резко повышается уровень дна. Ежеминутно рискуя удариться килем или рубкой, лодка вынырнула из-под ледяной крыши и застопорила электромоторы. Упали якоря, что называется — на всякий случай, в этом странном месте ни волн, ни течения. К слову, субмарины ими пользуются редко, чаше швартуясь к пирсу или причальной бочке.

Нет в мире удивительных и прекрасных вещей, которые русский моряк не мог бы описать в трёх коротких энергических выражениях. Здесь их не хватило.

Самохвалов выбрался на рубочный мостик и с него по лесенке — на палубу, при этом чуть не сверзившись в воду. Он крутил головой во все стороны как истребитель в воздушном бою.

Огромный ледяной купол, в добрую треть версты в поперечнике, накрыл воду и кусочек скалистого берега. Ни колебания воды, ни дуновения воздуха. Тепло, по антарктическим меркам, не менее десяти градусов, над чёрной зеркальной поверхностью висит туман.

Пауль Лангевин, физик по образованию, первым высказал предположение о природе подлёдного грота, сжимая рукой мокрый трос ограждения.

— Снизу идёт тепло. Оттого материковый лёд тает, вода стекает, здесь остаётся воздушная линза.

— Тепло геотермальное? — обернулся к нему Пётр Андреевич.

Француз провёл ладонью по влажным волосам и извинился.

— Excusez moi, месье Самохвалов. Откуда же я могу знать?

Русский посмотрел ещё раз наверх. Если мерить привычными ему и Лангевину метрическими единицами, высота купола добрых метров двести. Какова же здесь толщина ледника, что его не протапливает насквозь? И как устроено природное (или рукотворное) явление, что сверху постоянно и равномерно наползает новый лёд, возмещая растаявший?

— Как, интересно знать, здесь это выглядит зимой?

— Не горю желанием узнать, — пожал плечами Лангевин. — Климат и летом здесь — merde, даже представить боюсь зимнюю непогоду.

Капитан тем временем отдал команду собрать и спустить на воду маленькую шлюпку — осмотреть подозрительное сооружение на берегу, напоминающее ступени к чему-то, напоминающему постамент. В неё из гражданских он пустил только тщедушного Самохвалова и позволил взять камеру, которой до этого пытались снимать через иллюминатор.

— Ну что? — Лангевин и Чиловский нетерпеливо набросились на коллегу, едва он вернулся на палубу.

— Всё, чем могу обрадовать: найден объёкт несомненно искусственного происхождения. Похож на дверь или люк. Открывались они сто лет назад или тысячу — сказать не могу. Договорились с капитаном прибыть сюда вторично, прихватив снасти для взрывных работ. Быть может, удастся обрушить свод пещеры и проникнуть сверху, не рискуя подлодкой. На корабле проявим фотопластинки, и вы узнаете всё, мне известное.

Несколько разочарованные требованием лейтенанта закончить пребывание в ледяном гроте, учёные взяли пробы воды и нырнули в рубочный люк. Одежда пропиталась сыростью. В тесном, но привычном и тёплом отсеке показалось очень уютно. А главное — экспедиция удалась! Кофр с фотоматериалами хранит доказательства, что в Антарктике жили технически развитые люди.