Игра в классики. Русская проза XIX–XX веков

И все же внутреннее чувство Пьера твердит, что это счастье, счастье с Элен – не для него: «Не для тебя это счастье, – говорил ему [Пьеру] какой-то внутренний голос. – Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя». Ясно, что речь здесь не о богатстве, а о чем-то другом, о каком-то внутреннем потенциале, который герой сознает в себе. Тем не менее женитьба все же происходит и все идет своим чередом: «Через полтора месяца он был обвенчан и поселился, как говорили, счастливым обладателем красавицы-жены и миллионов, в большом петербургском заново отделанном доме графов Безухих». Специально подчеркивается, что «счастье» это увидено чужими глазами.

Во втором томе устанавливается абсолютное первенство Наташи по линии «счастья» – 37 словоупотреблений. От нее отстает Николай: 20, затем идут князь Андрей: 19, Пьер: 14, княжна Марья: 11 и Соня: 7; Ростов-старший, Лиза и Берг – у каждого по 4. Есть также несколько двухразовых случаев (в частности, Анатоль, Долохов, масон Баздеев, Наполеон) – и многократные одноразовые употребления, с неопределенно-личными или собирательными либо эфемерными персонажами.

Первые двенадцать глав второго тома – это какой-то каскад счастья. Николай, Соня, Наташа, вокруг которой уже появляются кавалеры, вся семья Ростовых дышит счастьем, и текст пестрит этим словом.

Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления; Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его; Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он все ждал чего-то еще, и еще, и еще; И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?; Я? – переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. – Ты видел Duport’a?; И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые 15-летние девочки (2-1-1).

Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства; …чему-то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых (2-1-10).

Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам!; Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы. Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее (2-1-11).

Повторами (4 раза) подчеркивается, что счастлива и беременная Лиза (2-1-7). Только дважды упоминается о счастье Пьера (которое оказалось недолговечно), оба раза – с чужой точки зрения. Один раз, в стихотворной цитате, говорится о «сча́стливом Наполеоне»[157]. Но главная тема этих глав – безоглядное счастье Ростовых и прежде всего Николая, который вернулся из армии, купается в любви семьи и Сони, в гордости отца и наслаждается своим новым статусом взрослого. Перелом наступает, когда озлобленный на Николая из-за Сони Долохов во время карточной игры говорит ему: «На счастие играют только дураки» (2-1-13). То есть повышенной частотностью употребления слово «счастье» выдвинуто на первый план (foregrounded) как скрытая «мотивная ось» этих глав (если не всего романа), а сюжетный перелом осуществляется за счет употребления этого слова в другом, зловещем здесь значении «удача»: Долохов почти признается, что сам он играет наверняка – иначе говоря, что он шулер. Николай, не готовый понять очевидное, удивляется тому, что Долохову «везет счастье». На фоне своего стремительного, катастрофического проигрыша, сулящего семье разорение, он тоскует по только что исчезнувшему безоблачному счастью – в том самом, первом, субъективном значении; и в этой перспективе оно наполняется новым богатством смысла, с поддержкой своего антонима – «несчастье» в тех же или соседних фразах:

В эту минуту домашняя жизнь его, шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, с такою силою, ясностью и прелестью представились ему, как будто все это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия (2-1-13).

Опять, как и в первых главах второго тома, «счастье» встречается по три, четыре, пять раз во фразе или абзаце:

…что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мама к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив!; …ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах»?; …он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого (2-1-14).

Этот «микросюжет» линии «счастья» Николая имеет свое разрешение: находясь в полном отчаянии, герой вынужден аккомпанировать пению Наташи. Оно волшебным образом действует на юношу, он начинает ей подпевать, его голос крепнет, и Николай вдруг понимает, что отчаяние миновало: «„Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо! подумал он»; «Всё вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым». Здесь повторяется игра на тех же двух значениях – он сча́стливо, то есть удачно взял верхнюю ноту – и понял, что, несмотря на свое преступление перед семьей, он все-таки счастлив – в главном, субъективном смысле. То есть прием повторяется весь, целиком, закольцовывая начало драмы, где начинается раздвоение смысла слова «счастье», и разрешая сюжет.

Вторая часть второго тома повествует о присоединении Пьера к масонству. Начинается с мысли героя о торговке, пекущейся о каких-то деньгах, как будто они могут дать ей счастье: понятно, что Пьер думает о себе, богатство не принесло ему счастья и не спасло от бед. В диалоге его со «случайно» встреченным проезжим, оказавшимся масонским руководителем Баздеевым, использован концентрированный повтор слов «счастье» и «несчастье»:

Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье»; Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие; – Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны. – Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер, – но что ж мне делать? – Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны; …затем желаю вам счастливого пути, государь мой (2-2-2).

Развивается тема «торговки» – то есть денег и счастья; при этом скромный масон оказывается «богачом», а Пьер – «бедняком». Многократно повторяя, что случившееся с Пьером есть несчастье, масон заставляет самого Пьера признаться, что он несчастлив, – то есть от объективного значения (misfortune) перейти к субъективному (unhappiness), – после чего терапевтически желает Пьеру счастливого пути: этот диалог должен как бы вывести героя к счастью.

Вскоре Пьер проходит масонское посвящение и совершает путешествие по своим поместьям уже в новом качестве филантропа. Ему не советуют освобождать крестьян, поскольку те и так «счастливы» – трижды повторенная эта фраза звучит издевательски. Однако Пьер возвращается из поездки счастливый, и это подлинное, субъективное чувство – он познал новое счастье любви к ближнему:

Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее; …с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы; …Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых (2-2-10).

В самом счастливом состоянии духа возвращаясь из своего южного путешествия, Пьер начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежды на счастие и на добро не приличны (2-2-11).

Этим своим счастьем и своей верой в то, что мир хорош, он даже не убеждает, а «заражает» (как в толстовском трактате «Что такое искусство») отчаявшегося после смерти жены князя Андрея; слово «счастье» опять играет здесь первостепенную роль:

– И только теперь, когда я живу, по крайней мере, стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял все счастие жизни; …я вот что знаю и знаю верно, что наслаждение делать это добро есть единственное верное счастие жизни (2-2-11).

– Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их (2-2-12).

Пьер знакомит друга с Наташей на балу, просит его пригласить ее, дебютантку, замирающую от страха, на танец. Наташа растапливает сердце князя Андрея, и в нем воскресают надежды. Пьер со стороны тяжело переживает начало этого романа, и слово «счастье» опять играет здесь некую роль – в обратной перспективе можно предположить, что тут содержится предвестие: «Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия» (2-3-17). Развертывается картина любви Андрея и Наташи, показаны сватовство, перипетии, история с Анатолем и разрыв героини с князем Андреем – и лишь в финале второго тома Пьер, участвовавший в спасении Наташи, вдруг чувствует, что у него появилась надежда. В финальном повторе подхватывается тема «счастья», поначалу просто в формуле вежливости и сразу же – в том самом, главном, субъективном смысле:

Он взял и поцеловал ее руку. – Я счастлив буду, ежели в состоянии буду… – Пьер смутился; …Пьер тоже вслед за нею почти выбежал в переднюю, удерживая слезы умиления и счастья, давившие его горло (2-5-22).

В том же втором томе разуверившийся князь Андрей старается охладить прекраснодушные излияния Пьера, но эти желчные возражения тоже нанизаны на ось «счастья»:

…ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только тогда, когда стал жить для других <…> а мне кажется, что единственно возможное счастье – есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его [благодетельствуемого мужика]; В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде (2-2-11).

Глядя на старый дуб, Андрей растравляет себя рассуждениями о невозможности для себя счастья:

Весна, и любовь, и счастие! – как будто говорил этот дуб, – и как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия» (2-3-1).

Разговор Наташи, подслушанный им случайно, наводит его на новые мысли, и упор опять переносится на тему счастья:

…а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой-то своей отдельной, – верно глупой – но веселой и счастливой жизнию <…> Чему она так рада? о чем она думает! Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива? (2-3-2).

На обратном пути князь Андрей видит, что дуб ожил, – герой теперь тоже оттаивает, и ему уже непонятно, как можно было отрицать счастье:

Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви (2-3-3).

Героиня же пока счастлива безо всякой причины – просто она так устроена, что счастлива и наяву, и во сне, где ее ждет «другой, еще более счастливый мир сновидений, где все было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по-другому» (2-3-13).

Следует бал, на котором Наташа достигает наивысшей концентрации счастья:

То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой; «Давно я ждала тебя», как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, своей проявившейся из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея; Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать целый вечер; …князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию; …но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами все это понимаем; …Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия <…> (2-3-16, 2-3-17).

На глазах читателя происходит «заражение» князя Андрея счастьем Наташи – так же, как уже описанное нами его «оживление» ее жизнью:

Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее; «Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он (2-3-19).

И вот он уже влюблен и счастлив, счастлива и Наташа, и это опять и в его, и в ее случае выражается в очередных массированных вливаниях слова «счастье».

Не только в душе Наташи, испуганной, но счастливой и восторженной; Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье; …крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения; Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему; И я уверен, что счастливее вас не будет человека; То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца; Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она, и там все счастье надежды, свет; И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня (2-2-22).

Андрей огорчает Наташу тем, что вынужден отсрочить свадьбу. Но говорит он при этом о своем счастье в объективном смысле – и это звучит нестерпимо фальшиво:

– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье (2-3-23).

Говорят они, конечно, по-французски и, наверное, выражение faire mon bonneur звучало нейтрально в речи аристократа начала XIX века. Но беда в том, что в 1869 году по-русски эта калька звучит уже весьма неестественно и настораживающе. Наташа в этой беседе все время плачет и все же говорит сквозь слезы: «Я так счастлива»; «– Нет, нет, я все сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива!». В раннем конспекте этого эпизода дана оценочная ремарка: «Она дрожит от страсти, а он холоден»[158] – в итоговом тексте эта оценка гениально передана выбором слов героя.

В Отрадном Наташа «спокойна и счастлива» – так начинается эпизод в 2-4-1; и этими же словами – «спокойна, счастлива» – заканчивается он в 2-4-7. Девушка счастлива в задушевных беседах с братом и Соней, на охоте, слушая своего музыкального дядюшку и танцуя русского. Она как бы временно отпущена обратно в детство. При этом она понимает, что такое счастье никогда больше не повторится. Одновременно в ней нарастает чувство, что ей нужен он: «Его мне надо» (так в романе – 2-4-9); а в ранних версиях она вообще говорила «дайте мне мужа» (13, 25, 679, 794).

Самое же потрясающее то, что, соблазненная Анатолем и влюбившаяся в него, Наташа опять счастлива. Для полного счастья ей только хотелось бы сохранить обоих своих женихов одновременно:

«Отчего же бы это не могло быть вместе? иногда, в совершенном затмении, думала она. Тогда только я бы была совсем счастлива, а теперь я должна выбрать, и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива»; «Но неужели расстаться навсегда с этим счастьем любви князя Андрея, которым я жила так долго?» (2-5-14).

Она [Соня] читала и взглядывала на спящую Наташу, на лице ее отыскивая объяснения того, что она читала, и не находила его. Лицо было тихое, кроткое и счастливое; – Ах, Соня, ах коли бы ты могла знать, как я счастлива! – сказала Наташа. – Ты не знаешь, что такое любовь…; Что ж мне делать, Соня? – говорила Наташа с счастливым и испуганным лицом (2-5-15).

В этом же томе княжна Марья скорбит об умерших, боится отца и осуждает брата за новую любовь – все с помощью яркого повтора слова «счастье»:

для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу; …сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие; Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной; сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы все держимся за нее и думаем в ней найти счастье» (2-3-26).

Читатель понимает, что писатель вовсе не солидарен здесь с героиней, что сами по себе ее обличения счастья как чего-то порочного кощунственны, что в данный момент перед нами предстает просто ханжа. Позже автор прямо скажет, что княжна Марья, неведомо для самой себя, враждебна к Наташе, завидует ее красоте, ревнует к ней брата.

Николай Ростов на охоте заклинает судьбу, чтобы волк вышел на него, и, когда это происходит, переживает счастливейшую минуту своей жизни:

«Нет, не будет этого счастья, думал Ростов, а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье»; Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак <…> минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни; С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь (2-4-6).

На Святках он по-новому видит Соню, и его затухающая любовь вспыхивает с новой силой:

«Так вот она какая, а я-то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из-под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде; Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой; Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа; Все тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из-под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена; Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они [Наташа и Соня] долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы (2-4-12).

Кроме всего этого, как и в первом томе, «счастье» пульсирует в речи и внутренних монологах второстепенных персонажей: солдат, офицеров, Наполеона, графини Ростовой, Друбецкой, дядюшки Ростовых, счастливого со своей Анисьей, и даже сатирически изображенных Берга и Жюли. Даже Анатоль просит цыганку пожелать ему счастья. Так создается общий фон, из которого выступают употребления этого слова, релевантные для главных персонажей, подкрепленные многократными локальными повторами и оказывающиеся сюжетно значимыми.

В третьем томе главный разговор о счастье идет вокруг князя Андрея. С ним связано 20 употреблений этого слова, тогда как с Наташей – 11, с Николаем – 6 (все в безлично-вежливых или объективных фразах, но все по поводу княжны Марьи), с княжной Марьей и Петей – по 3, с Пьером и князем Василием – по 2. Все это на фоне многократных и запоминающихся двухразовых употреблений, сопряженных то с французами – придворными, солдатами, оккупантами, – то с пьяными мужиками в Богучарово, и т. д. И это не считая одноразовых «случайных» употреблений.

Толстой не комментировал открыто «счастья» Николая в первом томе – может быть, лишь вскользь иронизировал над его влюбленностью в царя. Но в начале третьего тома показаны, совершенно в том же нейтральном тоне, такие же счастливые французские солдаты и офицеры, удостоившиеся лицезреть своего императора:

…предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа; …старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами; …они закричали: «Виват!», восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми (3-1-2).

И тут же дана откровенная авторская оценка подобного «счастья» – как безумия, деменции: весь пассаж заканчивается сентенцией: «Quos vult perdere – dementat» («Кого Господь хочет погубить, лишает разума»). После такого взгляда на французский монархический культ остается только сделать следующий шаг, то есть перенести его в русский контекст, – что и делается в сценах с походом Пети в Кремль. Стиль по-прежнему остается нейтральным, но все же у читателя отдается эхо латинской фразы, сказанной по сходному поводу. И действительно, глупого мальчика чуть не задавили в обезумевшей толпе насмерть: «Уже только ему бы увидать его – и то он бы считал себя счастливым!»; «и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия»; «Как ни счастлив был Петя, но ему все-таки грустно было идти домой» (3-1-21).

После истории с Анатолем Наташа болеет и находит утешение в церкви. К ней возвращается не только радость, но и счастье. Происходит это постепенно – как «радость» вносится в текст через упоминание о радости Сони, так и «счастье» возвращается в эпизод духовного исцеления Наташи сначала в виде наречия с выветренным смыслом: «Болезнь Наташи была так серьезна, что, к счастию ее и к счастию родных…» Потом счастье упоминается как утраченная ею возможность: это «слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива» (3-1-16). Но церковь дает ей надежду: «Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия». Чаемое «счастие» поначалу не более чем перспектива пасхального «при-частия»: «И счастье приобщиться или сообщиться, как, радостно играя этим словом, говорила ей Аграфена Ивановна, представлялось ей столь великим, что ей казалось, что она не доживет до этого блаженного воскресенья. Но счастливый день наступил» (3-1-17). Следует отметить здесь и хитрую расподобленную парономасию (повтор сч – щ). И вот героиня уже задумывается о будущем и хочет счастья, но не в религии, а в самой жизни – Толстой очень незаметно сдвигает значения: «и просила Бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни» (3-1-18). И в конце этой серии оказывается встреча с Пьером, когда он видит, что Наташа вновь ожила: «Я нынче так счастлива! – сказала она с тем прежним оживлением, которого уже давно не видел в ней Пьер» (3-1-20).

Линия вновь обретенного счастья Наташи в третьем томе имеет два пика. Первый – это ее самоотверженное спасение раненых; она находится в неком экстазе счастья, который передается и старику Ростову: «– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф»; «Наташа находилась в восторженно-счастливом оживлении, которого она давно не испытывала» (3-3-16). И наконец, кульминация счастья – ее встреча с князем Андреем, который, по сказочной логике, оказывается в обозе с ранеными, спасенными Наташей. Встреча дана через сознание князя Андрея, с мощным аккордом «счастья», о котором будет речь ниже. Наташа в этой сцене описывается одной емкой фразой: «Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него» (3-3-32).

Князь Андрей, получивший от Наташи отказ, только вспоминает о своей любви, ему неприятно вернуться туда, где он был счастлив: «для него [князя Андрея] были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив»; «как только он вступил в прежние условия жизни, в которых он был еще тогда, когда он был счастлив»; «он разумел не только m-lle Bourienne, делавшую его несчастие (вспомним о „французском“ акценте в предложении руки и сердца Наташе!), но и того человека (то есть Наташу), который погубил его счастие» (3-1-8). Он смеется над своими иллюзиями: «Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О, милый мальчик!»; «эту-то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» (3-2-24).

Ранение совершенно меняет князя Андрея, и он оказывается счастлив по-новому – поначалу уже тем, что жив:

Все лучшие, счастливейшие минуты в его (Андрея) жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, – представлялись его воображению даже не как прошедшее, а как действительность (3-2-37).

Теперь, когда у князя Андрея появляется мысль о Наташе и о своем прошлом счастье, она уже не вызывает у него сарказма и агрессии: «Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом» (Там же). И наконец, увидав раненого Анатоля, Андрей чувствует, что новая любовь его безгранична и что он готов любить и его – своего врага, – и в этом счастье: «Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце» (Там же).

Любовь его – особенная, отвлеченная и безличная, но она приносит ему счастье – новое счастье, «счастье одной души»:

…и он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые, сулившие ему счастие мысли; Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье и что это счастье имело что-то такое общее с Евангелием. «Да, мне открылось новое счастье, неотъемлемое от человека, – думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно-раскрытыми, остановившимися глазами. Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви!» (3-3-32).

Встреча его с Наташей сопровождается упоминанием счастья: «Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку. – Вы? – сказал он. – Как счастливо!» – и «счастливо» здесь, несомненно, означает сразу и «удачно» и «Какое счастье!». Так завершается тема отношений главных героев в этом томе.

Встреча Николая Ростова и княжны Марьи также оркестрована с помощью «счастья». Однако пока что в устах Николая мотив «счастья» реализуется всего-навсего как набор светски-вежливых фраз. И лишь в последнем обороте из этого ритуального комплекта – «при более счастливых условиях», – может быть, сквозит не только надежда на продолжение знакомства, но и сопутствующий ей оттенок второго, основного значения слова «счастливый», чуть уловимое его предвестие:

– Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность; Почтительностью своего тона Ростов как будто показывал, что, несмотря на то, что он за счастье бы счел свое знакомство с нею, он не хотел пользоваться случаем ее несчастия для сближения с нею; – Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях (3-2-14).

Марья же думает о счастье в основном, субъективном смысле: «Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, и ей казалось счастье не невозможным» – этим двойным отрицанием подчеркивается, что для нее привычно неверие в свое счастье. Николай же доказывает себе – в объективном значении слова «счастье» – «что женитьба на ней сделала бы счастье графини – его матери и поправила бы дела его отца; и даже – Николай чувствовал это – сделала бы счастье княжны Марьи» (3-2-14). Как будто он сам этого не хочет! Легкая фальшь выбранных фраз, может быть, объясняется неуверенностью: Николай еще боится подумать, что такая женитьба развязала бы узел его отношений с Соней, которые – хоть он и не признается себе в этом – тяготят его.

Разумеется, все линии счастья доводятся благополучно через четвертый том до Эпилога:

Князь Андрей: Вдруг ощущение счастья охватило его [Андрея]. «А, это она вошла!» – подумал он (4-1-16).

Княжна Марья: Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека (4-1-6); В последнее время своего пребывания в Воронеже княжна Марья испытала лучшее счастье в своей жизни; Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении; Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате (4-1-14). У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря (Э-1-7) [Она говорит это Николаю, который, стесняясь своей бедности, перестает у нее бывать]; – Я говорю: папа хочет спать, а она говорит: нет, он смеется. И она права, – сказала графиня Марья, счастливо улыбаясь; и он, глядя на детское круглое счастливое личико, думал о том, какою она будет, когда он начнет вывозить ее старичком; «Никогда, никогда не поверила бы, – прошептала она сама с собой, – что можно быть так счастливой»; Как будто, кроме того счастья, которое она испытывала, было другое, недостижимое в этой жизни счастье, о котором она невольно вспомнила в эту минуту (Э-1-9).

Николай: Она не могла понять, отчего он [Николай] бывал так особенно оживлен и счастлив, когда он, встав на заре и проведя все утро в поле или на гумне, возвращался к ее чаю с посева, покоса или уборки; Иногда, именно после самых счастливых периодов, на них находило вдруг чувство отчужденности и враждебности; У отца и у дочери были одинаково бессмысленно-счастливые лица (Там же).

Наташа: «Соня, как я счастлива и как я несчастна!» (4-1-6); Наташа была счастлива и взволнована; и тотчас же она вспомнила, что этого нельзя, что ему нужно спокойствие (4-1-16). С того самого времени, как они остались одни и Наташа с широко раскрытыми, счастливыми глазами подошла к нему тихо и вдруг, быстро схватив его за голову, прижала ее к своей груди и сказала: «Теперь весь, весь мой, мой! Не уйдешь!» – с этого времени начался этот разговор, противный всем законам логики, противный уже потому, что в одно и то же время говорилось о совершенно различных предметах; Он [Платон] так желал видеть во всем благообразие, счастье, спокойствие, и я с гордостью показал бы ему нас; – Какие глупости, – сказала вдруг Наташа, – медовый месяц и что самое счастье в первое время; Пьер начал с самодовольствием и увлечением; Наташа – с тихой, счастливой улыбкой (Э-1-16).

Пьер: «Он! он! Правда! Вот он! – проговорила она сама с собой и, налетев на него, обняла, прижала к себе, головой к груди, и потом, отстранив, взглянула на заиндевевшее, румяное и счастливое лицо Пьера. – Да, это он; счастливый, довольный…» (Э-1-11); Пьер переглянулся с графиней Марьей и Николаем (Наташу он всегда видел) и счастливо улыбнулся (Э-1-12).

Николенька: И мальчик был счастлив вследствие приезда Пьера (Там же).

Из наблюдений над поведением повтора слова «счастье» в романе явствует, что, подобно тому как повтор слова «радость» оказался теснее всего соотнесен с Пьером, повтор «счастья» крепче всего увязан с Наташей. Кроме всего прочего, во внутренних монологах князя Андрея суггестируется, что именно Наташа является главным носителем счастья в романе: ведь она «была довольна, и счастлива какой-то своей отдельной, – верно глупой – но веселой и счастливой жизнию» (2-3-2), из нее счастье излучается и заражает героя, о ней он вспоминает как о своем счастье. Здесь тайная причина того, что эти герои «обречены» найти друг друга.

Итак, радость и счастье дарованы всем персонажам. Однако у каждого они – свои, а несходство поводов к ним помогает автору строить различия между действующими лицами – это, так сказать, парадигматика, или ось выбора. Но вместе с тем в душе у каждого героя радость и счастье тоже постоянно эволюционируют; меняются поводы к ним, растет и развивается сам персонаж. Это синтагматика, или ось комбинации. На этой оси проходит игра с ожиданиями читателя – иначе говоря, радость и счастье приобретают ту же сюжетостроительную роль, что улыбка (или личные лейтмотивы, строящие сюжет одного персонажа).

Слово сохраняет свое тождество на обеих осях. То, что на протяжении всего романа речь идет о радости и счастье одних и тех же, хоть и эволюционирующих героев, придает роману связность, а героям единство (мы не говорим здесь о второстепенных и окказиональных фигурах). Если вспомнить, что у Толстого повторы эйфорических слов переплетаются, поддерживая друг друга, то немудрено, что текст романа при всем своем «реализме» весь насквозь пронизан эмоциональной субъективностью.

Эйфорические повторы функционируют в романе очень похоже на повтор слова «жизнь» с его производными – таким же образом обыгрывается их многозначность и интегрируются значения. Главы с единичными повторами слова чередуются с теми главами, где они концентрированы.

Если «улыбка» переключает повествование в зрительный план, то «радость» и «счастье» (в субъективном значении) создают впечатление проникновения в психику. Это задает главную модальность романа – внутреннюю.

Кроме всего прочего, надо иметь в виду и чисто гипнотическую функцию эмоционального словесного повтора. Позволительно будет сравнить его воздействие с некоторыми религиозными текстами: так, в Акафисте Пресвятой Богородице более 150 раз повторяется «радуйся», что, помимо воли читающего, суггестирует у него позитивный настрой. Именно такие пульсации, проходящие через всю книгу Толстого, создают ее основной мажорный колорит.

Эйфорические повторы – слова «радость» и «счастье», так же как и слово «жизнь», представляют собой высшие ценности толстовского миропонимания на пике его человеческой и творческой зрелости. Они воплощают, дублируют, варьируют на низших уровнях текста грандиозную, неформулируемую основную тему романа.

6.4. Страшно и весело. Повтор слов «веселый» с производными следует тем же закономерностям, что и два предыдущих эйфорических повтора: во-первых, он закрепляется за персонажем или группой персонажей. Начиная со сцены в салоне Шерер веселость связывается с Лизой Болконской: «Всем было весело смотреть на эту, полную здоровья и живости, хорошенькую будущую мать»; «весело оправляя платье, села на диван» (1-1-1); «и, усевшись, весело оправилась» (1-1-2). Повтором этого же свойства маркирован и Пьер: «Он (Пьер) радостно, весело улыбнулся» (1-1-1 «– А обо мне что говорить? – сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку» (1-1-8); «– Пьер улыбался, весело глядя вокруг себя» (1-1-9).

Веселость становится одним из лейтмотивов маленькой княгини – слова гнезда «веселый» по отношению к ней употреблены 13 раз:

…короткая губка с усиками и улыбкой поднимались так же весело и мило (1-1-26); Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок; …княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок <…> послышался из отворенной двери (1-1-28); Маленькая княгиня <…> поспешно и весело принялась придумывать наряд для княжны Марьи; [Маленькая княгиня] готовилась к привычному галопу кокетства, <…> с наивным, легкомысленным весельем; …присутствие Анатоля перенесло ее живее в другое время, когда этого не было и ей было все легко и весело (1-3-5).

Веселость запечатлена и на ее портрете. Князь Андрей как бы спрашивает ее разрешения на новую любовь – и она, кажется, впервые не против: «портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми à la grecque буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него» (2-3-3). Ее сын, по-видимому, унаследовал ее веселость вместе с «губкой»: он, «сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня» (3-1-8). Но Лиза Болконская рано сходит со страниц романа.

Несмотря на веселый характер, проявленный в начальной сцене, Пьер относительно мало «веселится» в романе – выше мы видели, что эйфория Пьера связана преимущественно с «радостью»: у него лишь 15 повторов повтора слова «веселый» с производными. Мало-помалу главными персонажами, для которых мотив веселья делается профильным, становятся вначале Николай (42 упоминания), а затем Наташа (44 упоминания). Это не считая общих упоминаний о веселье семейства Ростовых, которых более 10, и на фоне веселости Ростова-отца, упомянутой более 12 раз. Тем самым, веселостью оказываются в основном одарены Ростовы. Даже по поводу Пети, которому уделено относительно мало внимания, это слово употреблено 5 раз.

Вначале веселость Николая Ростова, его счастливый склад характера показаны автором с большой симпатией: он излучает положительные эмоции и заражает ими окружающих, как в памятном эпизоде с немцем-хозяином: «Выводи, дружок, – сказал он с тою братскою, веселою нежностию, с которою обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы»; «Он [немец] весело улыбнулся и подмигнул» (1-2-4). Веселость Николая проводится через весь роман, но главным образом в армейских сценах. Так, перед своим боевым крещением он чувствует, что «силен, здоров, весел и раздражен»; хочет вести себя наилучшим образом и демонстрирует это: «– А! Г’остов! – крикнул он (Денисов) юнкеру, заметив его веселое лицо»; «он [Ростов] выпрямлялся и весело оглядывался» (1-2-8); это его естественное состояние: «Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, <…> и в том расположении духа, в котором все кажется легко, весело и возможно» (1-3-17).

Однако что-то происходит с веселостью Николая, и она исподволь приобретает злокачественные черты. Во время игры в карты, поддавшись силе долоховской личности, он делает то, чего тот от него хочет: продолжает игру: «„Всё кончено, я пропал! думал он. Теперь пуля в лоб – одно остается“, и вместе с тем он сказал веселым голосом: – Ну, еще одну карточку» (2-1-14). Это ложная веселость, а также насильственная, потому что он теряет свою свободу. Проигравшись, он сожалеет о своей утраченной свободе и настоящей веселости: «…И как бы весело было дома… Я так был счастлив, так свободен, весел!» (Там же).

Следующая метаморфоза веселья Николая происходит на Святках, в разгар ряженья и веселья, под впечатлением от искусственно преображенной, ставшей более «интересной» Сони в ложном сиянии лунного света и сверкающего снега, когда они с Соней украдкой целуются: «На небе было черно и скучно, на земле было весело» (2-4-9). Этот обращенный мир – черное вверху, светлое внизу, – несомненно, сигналит о забвении подлинных ценностей. Как никогда раньше, вперед выступает моральная сомнительность слова «весело».

И вот Ростов становится ухарем и солдафоном. В сцене с немцем-доктором и его женой Марьей Гавриловной Николай и его друзья-офицеры ухаживают за ней у мужа на глазах:

Ростов с Ильиным, встреченные веселыми восклицаниями и хохотом, вошли в комнату. – И! да у вас какое веселье, – смеясь, сказал Ростов. <…> Он [немец-доктор] давно уже не спал и прислушивался к тому, что говорилось, и, видимо, не находил ничего веселого, смешного или забавного <…>. Глядя на мрачное лицо доктора, косившегося на свою жену, офицерам стало еще веселей; …долго не спали, <…> вспоминая испуг доктора и веселье докторши <…> и опять раздавался беспричинный, веселый, детский хохот (3-1-13).

Ни доктор, ни докторша более не встретятся в романе, и сцена эта поначалу кажется излишней, однако в четвертом томе возникает к ней «рифма»: Николай в Воронеже развлекается в точности так же, и во втором случае также тематизируется веселье:

В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу; Николай был так весел, что ему только забавно было это; Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко; Ростов <…> в самом веселом расположении духа, поскакал назад; С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы; …иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая (4-1-4); Муж улыбался угрюмо, жена весело; …ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого-нибудь не весело (4-1-5).

Наверное, Толстому надо было показать своего героя без прикрас, нарисовав те возможности, от которых его должна удержать женитьба на княжне Марье. (Впрочем, если вспомнить «Анну Каренину», таким же образом развлекался Вронский с товарищами, обижая чиновника «с колбасиками», пока его не настигла настоящая любовь.)

Появившись в Богучарове, Николай с офицером Ильиным (ничем не запомнившимся его двойником – ведь Ростова зовут Николай Ильич) находятся в самом веселом расположении духа, и после его встречи с княжной Марьей сказано: «Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело» (3-2-14). Весело – для него пока означает хорошо. Но вот перед ним открываются новые перспективы, и по сравнению с ними понятия «весело» теперь недостаточно; теперь его отношения с Соней уже кажутся ему ненастоящими: «Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное» – а такое веселье, как раньше, ему теперь неинтересно.

Однако природная веселость его остается. Когда он посещает княжну Марью в Воронеже, веселое и доброе его обращение с маленьким Николенькой подтверждает ее высокое мнение о нем: «Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. <…> Николай <…> добродушно весело стал целовать мальчика» (4-1-6). Всегда грустная княжна Марья неспроста в своих мыслях о Николае на первом месте упоминает его веселость: «Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем» (Э-1-5). Но наверняка по принципу дополнительности для нее веселость Николая очень важна. И в эпилоге о веселости этого героя напоминается дважды, причем один раз веселость напускная, другой – настоящая: «– Ну, messieurs et mesdames, – сказал Николай громко и как бы весело» в сцене ссоры с женой; и «– Мари, полно, глупости. Как тебе не совестно, – сказал он весело» в сцене примирения с ней (Э-1-9). Эта ссора показана в знак того, что не все так радужно в этом браке.

Жизнелюбивый, радостный характер Наташи, уже многократно описанный в других контекстах, проявляется и в веселости:

…оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах <…> у них были разговоры веселее, чем здесь (1-1-11;) Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек (1-1-14): Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело (1-1-18). – А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! – сказала вдруг Наташа, останавливаясь. – Мне очень весело! (1-1-20).

Вскоре сюда добавляется также и нотка опасного молодечества:

Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. – Мама! что пирожное будет? – закричала Наташа уже смело и капризно-весело (1-1-19).

Следующие сцены описывают безудержное веселье в доме Ростовых после приезда Николая из армии:

…что-то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица; Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях – свежие, румяные, веселые; Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело (2-1-1).

Погоня за весельем временно лишает Наташу дара сочувствия и эмпатии, который она ранее проявляла, когда утешала рыдающую Соню, – сейчас она в своем эгоизме веселья обманет себя:

– Как я рада, что ты приехал! – не отвечая, сказала Наташа, – нам так весело; Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, <…> что она <…> нарочно обманула себя. Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю, почувствовала она, и сказала себе: «Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я» (2-1-15).

Следует эйфорический эпизод на балу, когда Наташа, как мы помним, радостна, восторженна и счастлива; естественно, она при этом еще и весела:

[Наташа] видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею; Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: «как можно было спрашивать об этом?» – Так весело, как никогда в жизни!; – Как весело, граф, – сказала она, – не правда ли? (2-3-17)

Наташа весела и в Отрадном, слово «весела» упоминается неоднократно в сценах посещения дядюшки и святочного визита к соседям. Кроме того, ее веселость специально обсуждается: «Она [Наташа] была ровна, спокойна, весела совершенно по-прежнему»; «Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает» (2-4-1). Но Болконский все не возвращается, и Наташа впадает в отчаяние. Ростовы оказываются в Москве по делам, и отец отпускает девочек в театр, куда их приглашает Элен.

Начинается интрига с Анатолем, во время которой слово «веселый» приобретает в сюжете Наташи специальный смысл. Из всех персонажей второго ряда веселость Анатоля особенно подчеркивается:

[Анатоль] слегка склонив голову, молча, весело глядел на княжну; Анатоль молчал, покачивал ногой, весело наблюдая прическу княжны (1-3-4); присутствие Анатоля перенесло ее [Лизу] живее в другое время, когда этого не было и ей было все легко и весело; Анатоль с веселой улыбкой поклонился княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем (1-3-5); у него (Анатоля) была самая наивная, веселая и добродушная улыбка; …будет очень весело; Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый.