Лубянские чтения – 2020. Актуальные проблемы истории отечественных органов государственной безопасности

Изучив досконально вопрос и мнения различных заинтересованных ведомств, председатель СНК поручил изыскать пути наведения порядка в шифровальном деле руководству BЧК, хотя шифровальные службы по сохранялись и во внешнеполитическом, и в военном наркоматах. Возможно, на выбор базового ведомства по осуществлению криптографической деятельности в Советском государстве повлияла сложность обстановки, а также то обстоятельство, что главной функцией ВЧК являлось обеспечение государственной безопасности.

Во второй декаде января 1921 г. Коллегия ВЧК приняла решение о созыве совещания представителей заинтересованных ведомств для подготовки соответствующих предложений по воссозданию криптографической службы. В обсуждении вопроса принимали участие представители ЦК РКП(б), ВЧК и вышеназванных наркоматов.

12 апреля 1921 г. на заседании Малого СНК с проектом создания единого шифровально-дешифровального органа выступил один из руководящих работников ВЧК Г.И. Бокий, которому надлежало стать главным организатором криптографической службы и в течение 15 лет возглавлять 8‐й специальный отдел ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД.

Глеб Иванович Бокий родился в 1879 г. в дворянской семье. В 1897 г. вступил в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и вскоре стал видным революционером. В 1900 г. вступил в РСДРП, на протяжении 20 лет, с 1897 г. по 1917 г., являлся одним из руководителей петербургского большевистского подполья. В октябре 1917 г. он являлся членом Петербургского военно-революционного комитета, одним из руководителей вооруженного восстания.

На протяжении своей революционной карьеры Бокий активно использовал шифры, более того, он разрабатывал и собственные шифровальные системы. Так, при его аресте сотрудники правоохранительных органов нередко обнаруживали на первый взгляд самые обычные ученические тетради, исписанные математическими формулами. В действительности это были конспиративные записи, зашифрованные изобретенным Бокием математическим шифром. Ключ к нему был известен только автору. Дешифровальщики Департамента полиции подозревали, что за этими «формулами» скрывается шифр, но дешифровать его так и не смогли. «Сознайтесь, — предлагал Бокию следователь, — это шифр?». А Глеб Иванович невозмутимо отвечал: «Если шифр, то расшифруйте». С досадой следователь возвращал ему эти загадочные тетради»[300].

Для разработки и реализации проекта создания спецотдела Г.И. Бокий пригласил ряд специалистов-криптографов — В.И. Кривоша-Неманича, И.А. Зыбина, И.М. Ямченко, Г.Ф. Булата, Е.С. Горшкова, Э.Э. Картали, Е.Э. Морица, работавших ещё до революции. Они внесли большой вклад в становление советской криптографической службы.

К дешифровальной работе в качестве экспертов-аналитиков были привлечены Б.А. Аронский, Ф.А. Блох-Хацкелевич и др. В создании основ новой криптографической службы приняли участие и те, кто ранее не работал в этой области. Это были люди, которых лично пригласил Бокий для работы в отдел: А.Г. Гусев, А. М. Плужников, Ф.И. Эйхманс, В.X. Харкевич и др.

Структура отдела, кадровый состав, задачи и методы его работы во многом продолжали традиции криптографической службы дореволюционной России. В начале 1920-х гг. отдел включал 6, а позднее 7 отделений.

Задачи между отделениями были распределены следующим образом:

1-е отделение — «наблюдение за всеми государственными учреждениями, партийными и общественными организациями по сохранению государственной тайны»;

2-е отделение — теоретическая разработка вопросов криптографии, выработка шифров и кодов для ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД и других учреждений страны, включая МИД, военное ведомство и др. В первые годы работы отделение состояло из семи человек, его возглавлял Ф.Г. Тихомиров;

перед 3-м отделением стояла задача ведения шифр-работы и руководства этой работой в ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД. Вначале отделение состояло из трех человек. Руководил отделением старый большевик, бывший латышский стрелок Ф.И. Эйхманс, одновременно являвшийся заместителем начальника спецотдела. Эйхманс организовывал шифрсвязь с заграничными представительствами органов безопасности СССР, направлял и координировал их работу;

сотрудники 4-го отделения, а их было восемь человек, занимались «открытием иностранных и антисоветских шифров и кодов и дешифровкой документов». Начальниками этого отделения были: с мая по декабрь 1921 г. — Ященко, с января по август 1922 г. — Горячев, с августа 1922 г. по сентябрь 1923 г. — Эльтман, с сентября 1923 г. по январь 1938 г. — А.Г. Гусев. Последний одновременно выполнял обязанности помощника начальника спецотдела;

5-е отделение — «перехват шифровок иностранных государств; радиоконтроль и выявление нелегальных и шпионских радиоустановок; подготовка радиоразведчиков»;

6-е отделение — «изготовление конспиративных документов»;

7-е отделение — «химическое исследование документов и веществ, разработка рецептов, экспертиза почерков, фотографирование документов»[301].

Работа спецотдела началась с детального изучения архивов дешифровальных служб дореволюционной России. Среди архивных документов были обнаружены подлинники и копии шифров Болгарии, Германии, Китая, США и Японии, отчеты о работе по их вскрытию, а также учебные пособия. Этот факт сыграл важную роль в подготовке криптографов в послереволюционной России. Успехи советской специальной службы в создании систем шифров, системы радиоперехвата, в подготовке кадров криптографов свидетельствуют о большой целенаправленной и продуманной работе, которая велась в стране в области развития криптографической службы. Подготовке новых кадров для шифровальной работы уделялось большое внимание: при ВЧК в 1921 г. были созданы курсы шифровальщиков, где именитые профессионалы делились опытом с молодежью.

Вопрос об организации радиоперехвата, в том числе и зашифрованной информации, был решен путем создания станций особого назначения. Для этого использовались все имевшиеся в войсках приемные, приемно-контрольные и пеленгаторные радиостанции. Таким образом, была создана и начала функционировать служба специальной радиоразведки, работавшая в интересах ВЧК. Кроме телеграмм, поступавших с телеграфа, часть шифрованной иностранной переписки и переписки белогвардейцев по заданиям ВЧК и военных органов перехватывалась на Серпуховской приемной радиостанции Революционного военного совета Республики и Шаболовской радиостанции Народного комиссариата почт и телеграфов[302].

25 августа 1921 г. Спецотдел ВЧК издал приказ, в соответствии с которым все подразделения в центре и на местах должны были направлять в отдел обнаруженные при обысках и арестах шифры, ключи к ним и шифрованные сообщения.

Одним из первых успехов сотрудников спецотдела стало дешифрование немецкого дипломатического кода, поэтому с июля 1921 г. вся переписка между Москвой и Берлином благополучно становилась достоянием ВЧК. В августе 1921 г. были дешифрованы шифры турецких дипломатических телеграмм. При этом следует отметить интересный факт. С 1927 по 1931 гг. ОГПУ поддерживало негласный, но официальный контакт с турецкой контрразведкой. Турки, по их собственному утверждению, «получили … от ОГПУ очень важную помощь в организации шифровального и дешифровального дела». Из Турции приходила и криптографическая информация, касающаяся других стран. В первой половине 1930-х гг. советской резидентуре в Турции удалось приобрести несколько хорошо информированных источников. Так, в 1932 г. начал сотрудничать с советской разведкой агент «Пижама», служащий посольства Японии в Турции. В течение нескольких лет он передавал важные шифрматериалы посольства Японии.

Успехи советских криптоаналитиков продолжались. В 1924 г. были вскрыты два шифра разведотдела польского генерального штаба, которые использовались для связи с военными атташе в Москве, Париже, Лондоне, Вашингтоне и Токио. В 1927 г. началось «чтение» японской шифрпереписки, в 1930 г. — американской.

Возможность читать зашифрованную переписку противника имеет большое значение и для оперативной деятельности внешней разведки. Вот пример. В 1921 г. ИНО ВЧК добыл шифры антисоветских организаций в Лондоне и Париже. Перехваченные и дешифрованные телеграммы этих центров оказали серьезную помощь в выявлении и обезвреживании врагов молодой советской республики[303].

В 1922 г. в ГПУ СССР был создан контрразведывательный отдел (КРО). В первые же годы своего существования сотрудники КРО добыли ряд шифров и кодов, на основании которых большинство телеграфных сообщений иностранных посольств в Москве контролировалось советскими криптоаналитиками. В последующие годы был проведен еще ряд операций по добыче иностранных шифров[304].

Так, в 1920-х гг. советская разведка провела операцию по проникновению в китайское посольство в СССР с целью добычи шифров. Руководил операцией разведчик-самоучка П.Л. Попов, по профессии судовой механик, работавший в царское время в области охраны рыболовных промыслов России на Камчатке. Пользуясь авторитетом у китайских властей, Попов получил свободный доступ в китайское посольство в Москве. Он сумел получить слепки ключей от сейфов посольства. В результате шифры посольства оказались в руках нашей разведки.

В начале 1924 г. резидентом советской разведки в Ковно (в то время столица Литвы) стал И.К. Лебединский. Он завербовал курьера французского военного атташе в Литве. Через этого курьера советская разведка получала черновики секретной переписки атташе с Парижем, что помогло в раскрытии французских шифров. Работа курьера, получившего псевдоним «Василий», продолжалась до начала 1940-х гг.[305]

В середине 1920-х гг. советский военный атташе в Персии (Иран) Бобрищев (бывший офицер царской армии) завербовал себе на службу практически всех шифровальщиков главного штаба персидской армии. В результате был получен богатый материал, проливавший свет на внутреннюю и внешнюю политику этой страны. В 1927 г. советская разведка завербовала эксперта по шифрам кабинета министров Ирана. К этому времени на СССР также работал шифровальщик одной из бригад иранской армии, дислоцировавшейся вблизи советской границы. Кроме того, советская разведка сумела получить ключ к шифрам дашнаков[306]. Деятельностью дашнаков руководили из города Тебриза, расположенного на территории Ирана. Советский резидент в Тебризе установил связь с одним из чиновников почтовой службы Ирана и скоро имел в своем распоряжении достаточную информацию, позволявшую ему своевременно узнавать обо всех планируемых мероприятиях дашнаков. К сожалению, в том же году произошел провал — персидская контрразведка арестовала 4 шифровальщиков, работавших на СССР. Трое из них были расстреляны, а один получил 15 лет тюрьмы. Этот факт был предан огласке, поэтому из-за боязни разоблачения многие источники в Персии прекратили сотрудничество с советской разведкой[307].

Большой интерес Спецотдела ВЧК-ОГПУ продолжали вызывать шифры различных антисоветских организаций. В 1920-е гг. было взломано немало таких шифров. Так были вскрыты шифры организации Б.В. Савинкова «Народный союз защиты Родины и свободы», которая из-за рубежа вела активную террористическую деятельность на территории СССР. В результате чекисты получили информацию о паролях и явках савинковцев на территории СССР. Эта информация в немалой степени способствовала успешному проведению в 1924 г. операции «Синдикат-2», в результате которой Савинков и несколько других руководителей его организации оказались на территории СССР и были арестованы.

В 1922–1924 гг. спецотделом было дешифровано около 38 шифрованных сообщений меньшевистских организаций, зашифрованных на 17 ключах. В результате было установлено 65 конспиративных адресов, а также пароли и явки меньшевиков. Также был раскрыт ряд шифров различных монархических организаций. Полученная в результате дешифрования их переписки информация оказалась крайне полезной для советских органов госбезопасности. Интересно отметить, что помимо шифров монархисты использовали и код на 1000 величин, который тоже был вскрыт.

В начале 1920-х гг. спецотдел провел криптоанализ шифрматериалов царских правоохранительных органов. Эта работа позволила выявить большое число сотрудников и агентов полиции и жандармерии, затесавшихся в различные советские организации.

В дальнейшем тайные операции советской разведки и контрразведки по добыче криптографических секретов оказывали существенную помощь дешифровальщикам.

Одновременно с криптоанализом чужих шифров шла напряженная работа по созданию своих. В 1924 г. на основе 52 различных шифров был создан знаменитый «русский код», расшифровать который не удалось никому. Была создана единая инструкция по шифровальной службе, сотрудники спецотдела начали проводить инспекторские проверки в центральных и периферийных органах.

Н. Н. Билим

г. Хабаровск

Организационная работа в Пограничной охране Дальнего Востока в 1920-е гг

В первые годы Советской власти необходимо было создать государственный орган для борьбы с внутренними и внешними врагами молодого государства. 20 декабря 1917 г. СНК своим Постановлением создаёт Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Кроме такого специального органа, который осуществлял деятельность внутри страны, нужны были силы, обеспечивавшие охрану границы. 30 марта 1918 г. при Народном комиссариате финансов создаётся Главное управление пограничной охраны, которому было поручено организовать охрану границы государства. Поскольку партийное руководство осуществлялось во всех сферах управления государством, формирование кадрового состава пограничной охраны проходило при активном участии партийных и советских органов. Особо обращалось внимание на создание института военных комиссаров, подобно Рабоче-крестьянской Красной армии. Положением ЦК РКП(б) руководство военными комиссарами погранохраны ЦК партии осуществлялось через Всероссийское бюро военных комиссаров, которым «…предоставляется право назначения, руководства политической, организационной, деловой работой, увольнения, военных комиссаров… пограничной охраны»[308].

Первым нормативным правовым актом, закреплявшим создание пограничной охраны Советского государства, стал Декрет СНК РСФСР «Об учреждении Пограничной охраны» от 28 мая 1918 г. Пунктом 2 документа на Погранохрану возлагалась защита пограничных интересов страны, в пределах пограничной полосы защита личности и имущества граждан. Среди них — недопущение тайного провода и перехода лиц через сухопутные и морские границы РСФСР; защита от расхищения водных богатств в пограничных и территориальных водах; охрана рыбаков и промышленников в пограничных морях, озёрах и реках; защита пограничных селений от нападений разбойников и кочевых племён и др.[309] Руководство Пограничной охраной возлагалось на Главное управление Пограничной охраны и созданном при нём Совете Пограничной охраны (состав — два комиссара и военный руководитель (п. 8)[310]. Служба в Пограничной охране осуществлялась по вольному найму на тех же условиях как в РККА (п. 7)[311]. В Постановлении СНК о принятии Декрета указывалось, что работа по охране осуществляется в контакте с военным комиссариатом.

Положения этого декрета трактуются некоторыми исследователями, на наш взгляд, расширительно. Так, А.В. Минаев указывает «…в декрете Совнаркома содержалось несколько положений, отражавших советские реалии. В нем, например, отмечалось, что пограничная охрана создается для защиты пограничных интересов социалистического государства. Таким образом, определялась ее новая социальная природа»[312]. В п. 2 декрета закреплено: «На пограничную охрану возлагается защита интересов Российской Социалистической Федеративной Республики…»[313]. Далее определены объекты защиты (например, правила международного судоходства и их соблюдение и др.). Очевидно, что в документе в этой части документа социальная природа РСФСР не определена. Любое государство защищает и охраняет свои границы, значение имеет его безопасность, а не его политическая сущность. Затем автор пишет, что в «декрете была заложена идея руководящей роли большевистской партии в деятельности погранохраны. Это нашло выражение в том, что в состав Совета пограничной охраны вводились два комиссара-большевика, без подписи которых (или хотя бы одного из них) распоряжения председателя Совета — военного руководителя — не подлежали исполнению»[314]. П. 8 декрета гласит: «Непосредственное руководство Пограничной охраной… возлагается на Главное управление Пограничной охраны. При нём образуется Совет Пограничной охраны в составе двух комиссаров и одного военного руководителя»[315]. В этой части документа не определены полномочия комиссаров и военного руководителя.

Защиту Дальнего Востока от внешней угрозы после окончания Гражданской войны и иностранной интервенции обеспечивала 5-я Краснознаменная армия (переименованная постановлением № 209/42 Революционного военного совета Республики от 22 ноября 1922 г. в Народно-революционную армию Дальневосточной Республики). В её состав входили войска, дислоцированные в Забайкалье, на Дальнем Востоке и на Чукотке. Приказом командующего армией № 145/34 от 24 января 1923 г. она перешла в подчинение главкому республики. (В июне 1924 г. 5-я армия была расформирована, из её частей комплектовались 18‐й и 19‐й стрелковые корпуса Сибирского военного округа).

В 1920 г. была разработана концепция охраны государственной границы страны, главной задачей была определена защита военно-политических интересов государства. В их числе — пресечение попыток переброски на нашу территорию вооружённых формирований белогвардейцев, борьба против провоза оружия и антисоветской литературы в пограничные районы и др. В соответствии с Постановлением Совета Труда и Обороны РСФСР (СТО) от 27 сентября 1922 г. охрана сухопутной и морской границ Советской России переходила в ведение ГПУ (с 1923 г. — ОГПУ). Это было связано с созданием Отдельного пограничного корпуса войск ГПУ. Однако затянувшаяся на Дальнем Востоке Гражданская война и иностранная военная интервенция не позволили ввести в действие документ на этой территорию. Только после вхождения Дальнего Востока в состав РСФСР осенью 1922 г. и применение законов СССР и РСФСР было создано Управление пограничной охраны Полномочного представительства ГПУ (ПП ГПУ) Дальневосточного края (ДВК)[316]. Тогда же было создано управление пограничной охраны Полномочного представительства ГПУ по Дальнему Востоку. В январе 1923 г. приказом по ПП ГПУ по ДВК были сформированы Забайкальский, Амурский, Приамурский и Приморский пограничные участки (отряды). Границу охраняли восемь пограничных эскадронов и два отдельных стрелковых батальона, переданных из состава 5‐й Краснознамённой армии. 20 июня 1924 г. пограничники приступили к охране государственной границы вдоль побережья Охотского и Берингова морей, в 1925 г. — на Сахалине и Чукотке.

На 5‐й областной армейской конференции (март 1923 г.) было проанализировано общее состояние пограничных войск на Дальнем Востоке и поставлены первоочередные задачи: ликвидация в войсках эсеров и меньшевиков, национальных групп, освобождение Дальнего Востока от белого офицерства, пресечение деятельности духовенства, ликвидация бандитизма и т. д. Обсуждался и вопрос об охране границы. В связи с советизацией региона «возник вопрос об охране границы <…> Задача сейчас в этой области — перегруппировка войск и расширение чекистской агентурной приграничной сети»[317].

Большое внимание уделялось не только вопросам защиты и охраны государственной границы, но и партийной работе среди пограничников. Постановлением ЦК РКП(б) 1924 г. руководство партийной работой в пограничной охране передавалось местным партийным организациям (такая подчинённость существовала до 1934 г.). Такое решение позволяло партийным организациям Дальнего Востока разного уровня рассматривать партийную и комсомольскую работу как органов Пограничной охраны в целом, так и отдельных партийных ячеек. Так, например, в июле 1926 г. на заседании Бюро Амурского окружного комитета ВКП(б) был заслушан доклад о работе 58-го пограничного отряда войск ОГПУ. Отмечалось не только повышение политической активности военнослужащих, оживление партийной работы, но и налаживание взаимодействия с местными партийными и советскими органами. Положительно было оценено укрепление связей с местным населением и активизация борьбы с контрабандой[318].

Регулярно обсуждалась партийно-политическая работа дальневосточных органов безопасности и Дальневосточным краевым комитетом ВКП(б). На одном из заседаний подводили итоги совещания секретарей партийных ячеек пограничных органов. Были отмечены как положительные примеры, так и недостатки. Среди последних указывалось слабое вовлечение в ряды партии красноармейцев, которые не были комсомольцами. Было указано, что активные, хорошо подготовленные военнослужащие из числа рабочих и лучших крестьян могут быть приняты в партию, минуя комсомол[319].

Достаточно хорошо была организована партийная агитация и пропаганда в Пограничной охране. Этот вопрос детально обсуждался на первом окружном совещании работников Погранохраны ДВК в декабре 1924 г. Отмечалась неплохо поставленная работа. Однако ею не в полной мере были охвачены красноармейцы на заставах. Там не были созданы партийные и комсомольские ячейки, которые могли бы усилить политико-воспитательную деятельность. Поэтому первоочередными задачами стали: усиление партийного влияния на красноармейцев; активизация внутрипартийной работы; увеличение числа коммунистов и комсомольцев на заставах. Однако руководители партийных организаций не всегда уделяли этим задачам должного внимания. Этот недостаток в работе партийной организации был предметом обсуждения на первом окружном совещании работников Пограничной охраны Дальнего Востока в декабре 1924 г.[320] Основной задачей оставалась создание партийных ячеек на заставах.

Организационные мероприятия по созданию партийной организации затянулись, что было связано с восстановлением региона после затяжной Гражданской войны и иностранной военной интервенции. Однако с начала 1926 г. партийная работа была налажена. Этому «способствовали современные условия погранохраны, улучшение материально-бытового состояния, сравнительно хороший социальный состав (рабочих — 22 %, крестьян — 72 %), некоторое увеличение партийной и комсомольской насыщенности членов и кандидатов в члены ВКП(б) — 16,4 %, членов ВЛКСМ — 11 %»[321].

Советский Дальний Восток был одним из регионов страны, где в рассматриваемый период складывалась сложная внешнеполитическая остановка. Поэтому в первую очередь нужно было обеспечить защиту и охрану государственной границы. Уже в 1920-е гг. эта задача была решена.

B.C. Христофоров

г. Москва

Организационно-кадровые проблемы «восточной» работы советских спецслужб в Монголии и Бурятии в 1920-е гг

Включенная в большевистскую идею экспорта мировой революции на Восток Монголия стала одним из первых субъектов международного права (наряду с Персией, Афганистаном и Турцией), подписавшим 5 ноября 1921 г. с Москвой договор о взаимном признании. Целью советской внешней политики в тот период было укрепление позиций советского государства на международной арене и распространение в Монголии революционных идей. Позднее идею экспорта сменило стремление улучшить отношения, в первую очередь, с Японией, сблизиться с Китаем и закрепить Монголию в качестве буферного государства, чтобы защитить себя от потенциального противника.

Не стоит долго говорить о том, что всем этим целям в полной мере служила деятельность советских спецслужб, которые следили за развитием ситуации в Монголии и на сопредельных территориях, оказывали влияние на принятие политических решений, поддерживая местных сторонников советской модели развития и расправляясь с ее противниками.

Актуальность темы проистекает из необходимости изучения интерпретаций «Востока» в границах российского политического пространства и сопредельных странах. В центре нашего исследования — деятельность Восточного отдела (ВО) ГПУ — ОГПУ, а также Полномочных представительств ОГПУ по Дальнему Востоку и Сибири, по изучению ими политической, военной, социальной и религиозной обстановки в Монголии и Бурят-Монголии (Бурятии).

Усилия советских спецслужб по реализации государственной политики в «монгольском» направлении мало исследованы. Среди авторов, пишущих об общих векторах «восточной» деятельности ГПУ — ОГПУ, Д.Ю. Арапов, Ю.Н. Гусева и др.[322] Однако, как свидетельствуют современные исследования, интересы сотрудников Восточного ОГПУ были существенно шире, чем «мусульманские» ареалы Советского Союза и государств зарубежного Востока[323].

Имеются также узкотематические научные статьи о деятельности советских спецслужб на Дальнем Востоке[324], обзоры документальных материалов Центрального архива ФСБ России[325] или работы, посвященные забайкальской контрразведке[326]. Значительный вклад в развитие темы вносит вышедший в 2019 г. под редакцией научного руководителя Института востоковедения Российской академии наук (РАН) академика В.В. Наумкина сборник «Монголия в документах из архивов ФСБ России (1922–1936)»[327]. В нашем исследовании мы будем опираться не только на блок опубликованных, но и на значительное число неопубликованных документов Центрального архива ФСБ России и Архива УФСБ России по Омской области.

Формирование основных подразделений ВЧК — ГПУ — ОГПУ, которые добывали информацию по «восточным» сюжетам, началось далеко не сразу. Усиление контрразведывательной составляющей в ГПУ произошло летом 1922 г., когда на базе 14-го специального отделения Особого отдела был создан Восточный отдел для работы по «внутреннему» и зарубежному Востоку. Одновременно с этим в ГПУ для борьбы со шпионажем и белогвардейским организациями был сформирован Контрразведывательный отдел[328]. В Полномочных представительствах ОГПУ, дислоцированных в «восточно-национальных республиках и областях», предписывалось «обеспечить работу по восточной линии»[329].

В Восточный отдел в 1922 г. входило три отделения, среди которых 3-е отделение, занимавшееся Дальним Востоком (сюда же входили интересующие нас территории, а также Восточная и Западная Сибирь) (руководитель — М.М. Казас).

Начальником Восточного отдела был назначен Я.Х. Петерс, остававшийся на этой должности до 1929 г. По итогам внутриведомственных прений ему удалось доказать необходимость существования Восточного отдела. Тем не менее, 20 марта 1923 г. часть функций — «разработка шпионажа со стороны Японии, Кореи и Китая» — была передана из Восточного в Контрразведывательный отдел ГПУ. Этим же приказом подтверждалось, что сфера компетенции Восточного отдела распространялась на Внешнюю Монголию, Западную и Восточную Сибирь, т. е. на районы, где компактно проживало нерусское население, исповедовавшее ислам, а также буряты, якуты и иные народности[330].

Основными проблемами при формировании основных разведывательных и контрразведывательных подразделений ГПУ — ОГПУ были организационно-кадровые, так как катастрофически не хватало специалистов, знакомых с национальными и религиозными особенностями сопредельных стран Востока (Афганистана, Ирана, Китая, Монголии, Турции). В ОГПУ было крайне мало сотрудников, которые имели теоретическую подготовку, владели национальными языками[331]. Соратники Петерса — люди, вершившие судьбы «восточных» народов — как правило, были лишены специальной востоковедческой подготовки, зато имели большой опыт практической работы на «восточных окраинах» страны (прежде всего, в Туркестане).

Основными подразделениями ГПУ — ОГПУ, которые в рамках своей компетенции занимались изучением политической, военной, социальной и религиозной обстановки в Монголии и на сопредельных территориях, были Восточный, Иностранный, Информационный, Контрразведывательный, Особый и Специальный (шифровальный) отделы, а также Полномочные представительства ОГПУ по Дальнему Востоку и Сибири. Сотрудники подразделений ГПУ — ОГПУ и полномочных представительств на местах за редким исключением не знали специфических условий этих территорий, были слабо осведомлены об истории и современном развитии Монголии, не владели монгольскими или бурятскими языками, слабо представляли особенности буддизма, ламаизма, традиции и обычаи монгольского народа[332].

Подобные проблемы возникали и при комплектовании аппаратов советников и инструкторов в Монголии и Танну-Тувинской Республике, направлявшихся заграницу по линии ОГПУ. Так, ПП ОГПУ по Сибири обращало внимание Москвы на то, что подбор советских советников при Танну-Тувинском правительстве был «крайне неудачным, заменить же их на месте некем»[333].

В 1924 г. в областном отделе ОГПУ Бурят-Монгольской АССР (БМАССР) было создано восточное отделение, главной задачей которого стала борьба с ламством. Восточное отделение занималось разработкой национальной интеллигенции, бывших нойонов (представителей местной знати), вопросами мусульманского населения и взаимоотношений бурятского населения с бурятской эмиграцией в Монголии[334].

Для решения этой проблемы велся целенаправленный набор сотрудников из числа бурят, однако об успехах в этом направлении говорить не приходится. Так, в 1926 г. заведующий организационным отделом Бурят-Монгольского обкома ВКП(б) в одном из документов указал на слабую укомплектованность ОГПУ «работниками и особенно бурятами». При этом подчеркивалось, что «буряты нужны ОГПУ, дабы их можно было приспособить для работы по восточной линии»[335].

Существовали и серьезные проблемы межведомственной координации деятельности. Так, поверенный в делах РСФСР в Монголии В.И. Юдин 11 августа 1923 г. направил письма[336] заместителю начальника Отдела пограничной охраны № 1 Ф.И. Бонову и начальнику Иркутского губернского отдела ГПУ М.Д. Берману, в которых сообщал об отсутствии координации в работе между Полномочным представительством РСФСР в Монголии и сотрудниками Отдела пограничной охраны (ОПО) № 1 ОГПУ, работавшими в монгольских учреждениях. Он также давал нелицеприятную оценку рабочим качествам сотрудников Особого отдела ОГПУ: «оторванность сотрудников Особого отдела от Полпредства толкала их на неосмотрительные шаги». Автор указывал на их полную неосведомленность, на то, что чекисты, работавшие в монгольских учреждениях, часто забывали, зачем они направлены в Монголию и, отрываясь от Полпредства РСФСР, становились «приказчиками на службе у монгол»[337]. Юдин обращал внимание на то, что среди работавших в Монголии сотрудников ГПУ были «политически малоразвитые», не способные удовлетворять запросы Полпредства при отсутствии их соподчиненности.

Автор писем предлагал, чтобы сотрудники ГПУ, официально занимавшие должности в монгольских учреждениях, находились в ведении Полпредства РСФСР, которое стало бы своего рода секретным представительством ОПО № 1 ГПУ, что позволило бы координировать разведывательную работу в Монголии и помогло бы представительству точно ориентироваться в окружающей обстановке[338]. Таким образом, речь шла о выстраивании управленческой вертикали, в которой органы ГПУ находились бы в соподчиненном положении. Вряд ли это предложение было встречено с энтузиазмом адресатами писем.

В 1923 г. на Бурят-Монгольское ГПУ возлагались задачи по организации закордонной работы в Восточной Монголии, центром которой была Урга[339]. Для этого было необходимо организовать резидентуру в Монголии, в задачи которой входили: выявление политического и экономического положения страны; политических партий; бандитизма внутреннего и зарубежного; численность и настроения в монгольской армии, места дислокации частей; характеристики деятелей монгольского правительства, положение белой эмиграции (группировки, деятельность руководителей, задачи); иностранные группировки и объединения, шпионаж английский и японский; контрреволюция (агитация лам и князей, центр контрреволюции, связь с Китаем и другими контрреволюционными группировками); освещение буддизма как «религиозной группировки»; выявление связи Монголии с Бурят-Монгольской АССР[340].

В марте 1925 г. начальник областного отдела ОГПУ Бурят-Монгольской АССР В.А. Абрамов направил полпреду ОГПУ по Дальнему Востоку А.П. Альпову отчет о некоторых результатах работы советской резидентуры. В отчете указывалось, что спецслужбами было недооценены возможности и перспективы, которые предоставляла и открывала Урга в части распространения разведывательной работы на Китай, Тибет и Индию. Это сказывалось и при подборе сотрудников, посылаемых для работы в Монголию, чей уровень оставлял желать лучшего. Автор документа предлагал комплектовать низовой аппарат советских спецслужб в Монголии по возможности из «выдержанных» партийцев из среды бурят и калмыков, отказавшись при этом от направления в Ургу русских работников. Последние, по его мнению, не прививались даже в национальных областях Советского Союза, а в Монголии наносили откровенный вред и ведомству, и даже Коминтерну[341].

Важное значение для понимания деятельности советских спецслужб на восточном направлении, и в Монголии, в частности, представляют материалы Восточного, Иностранного, Информационного и Контрразведывательного отделов ОГПУ, а также Полномочных представительств ГПУ — ОГПУ по Дальнему Востоку и Сибири.

Так, в циркулярных письмах Восточного отдела ОГПУ содержались механизмы информационного обеспечения деятельности советских и партийных органов: методы и формы сбора первичной информации о лидерах и организациях «восточной контрреволюции», регламент предоставления документов ПП ОГПУ в Центр[342]. Чем ценны эти документы? Они наиболее полно раскрывают специфику работы не только Восточного отдела, но и Иностранного и Контрразведывательного: формулируют цели, задачи, направления работы, источники сбора информации для реализации вполне конкретных задач. Логика развертывания национально-освободительного, религиозного движения в категориях новой идеологии, понимание специфики Монголии, ее взаимоотношений с СССР, Китаем, Японией и Танну-Тувинской Республикой, анализ проблем в информационном обеспечении деятельности ГПУ, ОГПУ, НКИД, ЦК ВКП(б), пути устранения выявленных проблем — все эти нюансы позволяют наметить характеристики монголо-буддийского дискурса советских спецслужб в 1920-е гг.

Следующая группа документов, готовившаяся в Восточном отделе — «Информационные сводки по восточным окраинам СССР и сопредельным с ними странам» и «Обзоры по восточным окраинам РСФСР — СССР и сопредельных стран». Материалы по сопредельным странам, освещали восточную политику империалистических держав и Советской России, имеющие гриф «Совершенно секретно», а также рабочие сводки, справки, сообщения[343]. В сводки включалась информация, структурированная в небольшие подразделы в соответствии с проблемно-географическим принципом. Как правило, они начинались с раздела «Общее положение на Востоке», в котором аккумулировались материалы по зарубежным странам, входившим в зону интересов Советской России, в т. ч. по Монголии. Следом обобщались материалы по союзным и автономным республикам, губерниям и областям СССР, в которых был высок процент нерусского населения: среди них — Сибирь, Дальний Восток, Бурятия.

Кроме того, Восточный отдел готовил сводки по Монголии и Дальнему Востоку, в которых отражалась текущая ситуация, информационные сообщения о деятельности Японии во Внутренней Монголии под лозунгом создания «Автономной Монголии», а также о попытках Японии распространить свое влияние на Внешнюю Монголию и Дальневосточный край[344].

В обзорах и информационных сообщениях проходила и тема буддизма, положения и деятельности лам в регионах компактного проживания народов, исповедующих эту религию (Бурят-Монголия, Внешняя Монголия)[345].

Иностранный отдел ОГПУ концентрировал сообщения о политическом положении в Монголии, справки, содержащие сведения об отношении ее с Китаем и Японией, разведывательной деятельности этих стран в отношении Монгольской Народной Республики[346]. Документы ИНО свидетельствуют, что к Монголии проявляли интерес и европейские страны, например, в ноябре 1925 г. был добыт доклад датского посланника в Пекине по ситуации во Внешней Монголии[347].

В документах ИНО содержалась информация о работе монгольской контрразведки против советских инструкторов, настроениях в монгольской армии и в среде ламства, переселении монголов и казахов из Синцзяна в МНР, о конфликтах на монголо-китайской границе[348]. Записки о решении религиозного вопроса в Монголии и взаимоотношениях с ламами, сводки Иностранного отдела ОГПУ о деятельности Панчен-ламы[349].

Наибольший интерес представляют «Обзоры политического и экономического положения республики» (с 1923 — СССР), которые готовились ИНФО ГПУ — ОГПУ для доклада высшему партийному и советскому руководству Советского Союза, а также для информирования руководящего состава ГПУ — ОГПУ, а также секретарей губернских и областных партийных организаций[350].

В сводках и обзорах ИНФО ОГПУ мы регулярно встречаем такие понятия, как «пантюркизм», «панисламизм», «панмонголизм». Каждое из названных движений, по мнению ОГПУ, угрожало безопасности советского государства. Так, в разделе «Националистические партии и группировки» обзора политико-экономического состояния СССР за апрель — май 1923 г. эксперты спецслужб дают характеристику «Панмонголистского движения»[351].

Контрразведывательный отдел готовил справки, аналитические записки, информационные сообщения, содержащие материалы о борьбе с контрреволюционными повстанческими организациями в регионе, характерной тактикой которых было взаимодействие национальной («восточной») контрреволюции с русской (преимущественно, казачьей) контрреволюцией. В ряде восстаний, руководимых контрреволюционными организациями, совместно участвовали алтайцы и русские казаки (Ойротия), буряты, русские казаки (Бурятия, Монголия и ДВК), русские и казахи-националисты (Казахская АССР)[352].

Монголо-будийская тема стала одним из весьма специфических направлений в работе советской разведки и контрразведки 1920-х — 1930-х гг. Не представлявшая первостепенную важность тема выстраивания отношений с относительно слабым геополитическим субъектом, отчасти объясняет фрагментарность сведений, которые добывались десятками подразделений центрального и местного аппарата ГПУ — ОГПУ.

Архивные документы свидетельствуют о напряженной работе советских спецслужб на монголо-бурятском направлении, сложностях взаимодействия с местными национальными элитами, проблемах с незнанием сотрудниками национальных и религиозных особенностей местного населения.

Отсутствие системной и глубокой проработки «монгольского» вопроса и заметной внутриведомственной полемики по ним также являлось производной кадрового дефицита и весьма ограниченных возможностей и стремления к привлечению работников из числа местного населения. Осознание необходимости включения местных элит в работу спецслужб существовало, прежде всего, у работавших «на земле» чекистов, но не было услышано в Москве.

И. Ю. Бережанская, А. С. Сухарева

г. Москва

Борьба органов госбезопасности с оппозиционными партиями в Советской России

Становление нового государства — Союза Советских Социалистических Республик — пришлось на 20-х гг. XX столетия. Это десятилетие стало поворотным моментом отечественной истории, сформировав дальнейший вектор развития всей страны. Окончание Первой мировой и Гражданской воин в России обусловили серьезный социальный и экономический кризис, приведший к упадку промышленного производства, голоду и обострению демографической проблемы.

С 1920 г. в Советской России нарастала политическая борьба против установления монополии еще не утвердившейся власти большевиков, что спровоцировало репрессии и усиление контрмер в отношении любой оппозиции в СССР. Начиная с 1920 г. в стране вспыхнул ряд восстаний и народных выступлений, связанных, прежде всего, с жесткими установками «военного коммунизма» и впоследствии «продразверстки», ставшими первыми неэффективными методами восстановления экономики государства. На фоне общественного сопротивления активизировалась деятельность антисоветских партий. Особая роль принадлежала меньшевикам и эсерам, которые вели широкую агитационную деятельность по ослаблению влияния политического соперника в лице большевиков. Их работа была неразрывна связана с масштабными антисоветскими восстаниями 1920–1922 гг. Помимо общеизвестных партий, существовали различные региональные объединения[353]. Все вышеперечисленные политические структуры находились в оппозиции к центральной власти, но при этом примерно до середины 1920-х гг. вели свою работу легально.

Центральным органом, в полномочия которого входила защита государственной безопасности от контрреволюции и антисоветских настроений, была ВЧК, с 1922–1923 г. — ГПУ/ОГПУ. Основным направлениями ее деятельности стали борьба против антисоветской агитации, контрреволюции, должностных и воинских, а также уголовных преступлений, иностранного вмешательства во внутренние дела государства[354]. Особое внимание придавалось решению вопроса, связанного с эмигрировавшими силами либеральных и социалистических партий, которые при поддержке иностранных спецслужб стремились пошатнуть влияние большевиков[355]. Наряду с ними серьезную угрозу становлению политической системы в стране представляли и те организации, которые продолжили контрреволюционную деятельность внутри СССР. Именно в отношении членов этих оппозиционных структур развернулась активная работа Чрезвычайной комиссии. Контроль и наблюдение за их выступлениями на митингах, внедрение агентов ОГПУ в оппозиционные круги для подрыва работы изнутри носили плановый характер[356]. Основными мерами борьбы стали недопущение политической деятельности, аресты и последующие за этим высылка из страны или тюремное заключение. В поле зрения ГПУ — ОГПУ находились практически все оппозиционные политические партии[357], общественные «благотворительные» буржуазные организации, действующие на территории Советской России, такие как Всероссийский комитет помощи голодающим[358], иностранные организации — Американская администрация помощи (АРА)[359], а также свободно мыслящая интеллигенция[360].

При этом Американская администрация помощи объявлялась «значительным центром шпионских организаций» в России. Так, в обзоре политико-экономического состояния РСФСР за май — июнь 1922 г., подготовленном Информационным отделом ГПУ, отмечалось, что «перехваченные документы с несомненностью устанавливают истинный характер деятельности» АРА и доказывают, что «АРА, помимо помощи голодающим России, преследует также и другие цели, ничего общего с гуманитарными идеями и филантропией не имеющие. Установлена персональная виновность в шпионаже и контрреволюции многих ответственных американцев — руководителей организации АРА в России. К изоляции их ГПУ не приступает только потому, что обострение отношений между РСФСР и АРА ослабит помощь, оказываемую АРА голодающему населению Республики»[361].

Местные органы ГПУ были нацелены на постоянное наблюдение за представителями меньшевиков и эсеров на митингах и собраниях, высылку взятых ими на учет меньшевиков из крупных городов, промышленных центров в глухие места, преимущественно на окраины страны. По отношению же к анархистским организациям, ввиду их малочисленности и слабого влияния на рабочих и крестьян, превентивные операции должны были проводиться «по мере проявления ими активной деятельности»[362].

Еще одним объектом контроля со стороны ГПУ — ОГПУ были «пантюркистские» и «панисламистские партии и организации, которые, по мнению представителей советских спецслужб, якобы действовали в Крыму, Казахстане, на Северном Кавказе и в Закавказье, в Средней Азии и Волго — Уральском регионе[363].

Так, к числу «контрреволюционных» организаций в Казахстане была отнесена партия «Алаш», преследование ее сторонников велось, несмотря на то, что в соответствии с постановлением ВЦИК они не подлежали никакому преследованию и наказанию[364].

Расширение полномочий советских органов безопасности происходило на основании декретов и постановлений, принимавшихся высшими органами государственной власти. Так, 10 августа 1922 г. ВЦИК принял декрет «Об административной высылке». По нему Особой комиссии при НКВД под председательством наркома внутренних дел и представителей от НКВД и НКЮ было дано право без суда высылать лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, за границу или в установленные районы страны. 16 октября 1922 г. постановлением ВЦИК Особой комиссии при НКВД было предоставлено право высылать и заключать в лагерь принудительных работ на срок не свыше трех лет деятелей антибольшевистских партий, а также рецидивистов, судившихся за бандитизм, разбой и другие уголовные преступления[365].

Большевики с самого начала стали проводить неоднозначную политику в отношении сионистов. Так, хотя члены организации вошли в 1917 г. во Всероссийское учредительное собрание и открыто выступали на политической арене[366], тем не менее, в это же время стало происходить первое приравнивание сионизма к контрреволюции[367]. Против них активную деятельность развернули Центральный комиссариат по еврейским национальным делам и еврейские секции РКП(б), подотчетные ЦК РКП(б) во главе с Центральным бюро евсекций. Мерами по борьбе с сионизмом стали преследования членов организации, их арест, закрытие сионистский изданий.

Следует отметить, что, несмотря на проводимые меры в отношении сионистов, они не считались серьезной угрозой большевизму, и даже поначалу имели лояльное отношение со стороны таких видных деятелей правящей партии как Ф.Э. Дзержинский и Л.Б. Каменев.

К моменту образования Советского Союза сионисты стали представлять собой наибольшую организованную и структурированную силу евреев в стране. Тем не менее, открыто действовали только два сионистских объединения: легальное крыло «Гехолуц»[368] и Еврейская коммунистическая рабочая партия «Поалей Цион».

Обращаясь к внутреннему устройству сионистского движения, следует отметить, что в 1920-х гг. оно делились на политические организации («Дрор»: Сионистско-социалистическую федерацию, «Альгемейн Сион»: Сионистскую организацию России, «Цеирей Цион»: Народную фракцию Сионистско-социалистической партии, «Цеирей Цион-Гитахдут»: Сионистскую трудовую партию), объединения студентов и молодежи («Кадима», Единую всероссийскую организацию сионистской молодежи (ЕВОСМ), Еврейский спортивный союз «Маккаби», скаутский сионистский союз «Гашомер Гацоир», Еврейский союз социалистической молодежи (ЕССМ) и т. д.), а также организации по подготовке переселенцев в Палестину (Национальную трудовую организацию «Гехолуц» («нелегальный»), Всероссийскую трудовую организацию «Гехолуц» («легальный»))[369]. Крупнейшие центры действовали на территории России (в Ленинграде, Москве, где в 1920 г. сформировано Центральное сионистское бюро, Нижнем Новгороде), Киеве, а также в Белоруссии.

Активная деятельность сионистов продолжалась и в середине 1920-х гг., путем привлечения в организацию молодежи, ее подготовки к работе в Палестине, издании сионистских газет, печати листовок и важных материалов.

В Центральном архиве ФСБ России хранится ряд документов, отражающих деятельность ряда сионистских организаций и борьбу органов госбезопасности с ними. Некоторые материалы опубликованы в сборнике «“Совершенно секретно”: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.)». В издание вошли ежемесячные обзоры ОГПУ о политико-экономическом состоянии СССР. Они основывались на сводках информационных отделов ВЧК — ГПУ — ОГПУ на местах, а также дополнительных сведениях секретно-политических и контрразведывательных отделов ОГПУ и готовились для руководства страны как форма политической и экономической информации органов госбезопасности. Изначально с момента появления обзоров в 1921 г. для их подготовки использовалась оперативная информация областных и губернских органов безопасности, милиции, сведения, предоставляемые государственными учреждениями, партийными, советскими и профсоюзными организациями, публикации периодических изданий. Ценность этого документального исторического источника заключается в том, что наряду со статистическими данными, которые входили в обзоры, в них предоставлялись примеры, факты, события, явления, подтверждавшие и иллюстрировавшие сухие цифры и показатели. В большинстве своем, как правило, сводки были разделены на несколько тематических разделов: «Общее положение», «Рабочие», «Крестьянство», «Красноармейцы», «Антисоветские партии», «Националистические партии и группировки», «Религиозные течения», «Интеллигентские группировки», «Кооперация», «Бандитизм», «Контрреволюционные группировки за кордоном». Таким образом, информационно-аналитические подразделения органов безопасности положили начало образованию системы информационного обеспечения руководства СССР и предоставляли самые полные сведения обо всех областях жизни населения.

Данные о деятельности сионистских организаций помещались в разделе о националистических партиях. Первый обзор политико-экономического состояния СССР, в котором была представлена информация о сионистах, охватывает апрель — май 1923 г. Этот период, как отмечали аналитики ГПУ, характеризовался ухудшением хозяйственного состояния Республики, тревожным настроением населения в силу тяжелой болезни Ленина, развитием бандитизма[370]. В это время сионисты уходили в подполье, руководители движений задумывались об их объединении, что, например, в марте 1924 г. привело к слиянию «Геховер», «Кадима» и «Гистадрут». В 1923 г. сотрудники ГПУ уже выявляли подобную тенденцию, в частности, организаций «Гехолуц», «Маккаби» и «Цеирей Цион»[371].

Следующий сохранившийся в архивном фонде обзор политико-экономического состояния СССР содержит информацию за июль 1924 г. К этому времени легальный «Гехолуц», пользуясь своими правами, созвал съезд, на который прибыли около 70 делегатов из России, Украины, Крыма и Белоруссии. Поскольку организация была создана Сионистско-социалистической партией и находилась под ее влиянием, нашлись беспартийные представители «Гехолуц», которые попытались вести борьбу против влияния ЦСП, но их попытки не увенчались успехом. Сионистско-социалистическая партия не могла позволить себе потерять влияние в «Гехолуц», потому что легальный статус последней давал ЦСП возможность продолжать нелегальную работу. Кроме того, «Гехолуц» заинтересовал представителей Еврейской коммунистической рабочей партии («Поалей Цион»), делегат которой также посетил съезд. По мнению аналитиков органов безопасности, таким образом сионисты пытались создать единый фронт движения, что, в свою очередь, сильно беспокоило властей и привело к усилению контрмер против сионистской деятельности[372].

В сентябре 1924 г. был подготовлен еще один обзор политико-экономического состояния СССР. Несмотря на репрессивные меры органов безопасности, разгромленные сионистские организации в Белоруссии начали возобновлять нелегальную работу. Особую активность, как и прежде, проявлял легальный «Гехолуц»: в Самарканде, Саратове, Перми и Брянске были созданы его отделения, образовалась инициативная группа с целью организовать ассоциацию писателей-«гехолуцианцев», двое представителей течения посетили совещание всемирного «Гехолуц» в Данциге, в ЦК которого оставлено одно место для участника российско-украинской организации, ввиду усилившейся деятельности сионистов в Москве были арестованы несколько активистов «Гашомер Гацоир», а на Украине арестованы часть участников «Альгемейн Сион», «Гашомер Гацоир» и захвачены ценные материалы[373].

К концу 1924 г. активность сионистского движения в России не спадала. Особенно оживленно, как подчеркивали аналитики ОГПУ, отмечалась деятельность сионистов в Белоруссии. Власть и органы безопасности беспокоил тот факт, что сионисты агитировали вступать в свои ряды молодежь. В частности, в Белоруссии они вели работу на предприятия и привлекали молодых еврейских рабочих в свои организации. Литературу для обучения молодежи они получали из Ленинграда, а в Минске издавали газету «Вперед» на иврите, печатали листовки и воззвания[374].

Вся деятельность сионистов была представлена в негативном свете и представляла собой, по мнению органов ОГПУ, угрозу существовавшему политическому строю. Особое внимание было уделено тому, что сионизм привлекал еврейскую трудящуюся молодежь, которая проходила обучение в рядах «Гехолуц» и готовилась к работе в Палестине. Большевики уже чувствовали свою силу и вследствие того более жестко повели борьбу против антисоветских партий, в частности, сионистских организаций. В стране должны была существовать только одна — Коммунистическая партия большевиков. Поэтому даже социалистические партии сионистов, ряд из которых идеологически был близок к большевикам и готов сосуществовать с их властью, ликвидировались органами безопасности. Их участники получали тюремные сроки, отправлялись в ссылку, типографии, печатные материалы и архивы изымались. Все это отражено в обзорах следующего, 1925 г.[375]

В 1926 г. перед руководством страны стояли вопросы о будущем развитии государства, экономики и общества. В этом году началась индустриализация и подготовка к коллективизации сельского хозяйства. Оппозиция более не представляла угрозы для режима, а в приоритете ОГПУ теперь было предупреждение и пресечение иностранного шпионажа. Однако сионистские организации не были ликвидированы повсеместно. Их работа нашла отражение на страницах обзора политического состояния СССР за июнь 1926 г. В целом документ свидетельствует об ослаблении деятельности в силу продолжавшихся арестов, конфискаций материалов и ликвидаций групп[376].

В мае 1927 г. обзор освещал празднование сионистско-социалистическими организациями Первомая, подчеркивая, что мероприятия проходили внутри ячеек, боявшихся репрессий со стороны властей. Лишь одна из одесских молодежных скаутских групп попыталась распространить листовки, но все они сразу же были изъяты[377].

В июне, как отмечалось в первом летнем обзоре, «в сионистском движении в СССР изменений не было»[378].

Тем не менее, в июле 1927 г. Сионистско-социалистическая партия вновь начала работу. Ей удалось создать Центральное бюро, которое должно было выяснять текущее состояние сионистско-социалистической общественности в СССР, возобновить деятельность в прежнем объеме, наладить связь с всемирным объединением сионистско-социалистической общественности. Одновременно подняли голову и сионистско-трудовые группы на Украине, которые готовились приступить к более активной работе[379].

В 1928 г. руководство страны одержало победу над политическими противниками и крепко держало власть в своих руках. Страна пребывала в продовольственном кризисе, ухудшалось как внутреннее, так и международное положение в СССР. Органы безопасности были привлечены к выполнению директив в отношении хлебозаготовок. Конец 1920-х гг. ознаменовал и конец сионистского движения в СССР. По сути, к 1930 г. оно было повсеместно ликвидировано. Это подтверждается и краткими сведениями о сионистах в обзоре политического состояния СССР за март: «За отчетный период ликвидирован главный штаб скаутско-социалистической организации (“Гашомер Гацоир”)»[380].

Таким образом, подводя итог всему вышесказанному, следует отметить, что период наибольшей активности сионистского движения в России в XX в. пришелся на переломный момент для нашей страны, а именно на смену политического режима и становление нового Советского государства. Основная деятельность государственных органов безопасности в первое десятилетие образования СССР была обращена на ликвидацию любой оппозиционной силы в стране вне зависимости от ее политических и идеологических убеждений ввиду опасения подрыва монополии власти большевиков.