Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х

Сегодня Люся[52] мне сказала из Багрицкого:

Я покидаю старую кровать:– Уйти?Уйду!Тем лучше!Наплевать!

У нее достаточно чувства юмора, чтобы иронизировать…

В начале года я был почти в нее влюблен…

Ищи, всегда во всем ищиСмешную горечь скептицизма,И пусть хоть это будет щит,И пусть хоть это будет призма.Всю эманацию скорбейКопи, храни и концентрируй,На вопль улыбкой на губеКривой и гибкой отпарируй.Умей сказать надежде: «Мисс,Дорогу мне, хоть вы и дама»,И это будет оптимизм,Известный со времен Адама.Отбросить все, как медный центКидают нищему калеке,И отыскать незримый центр,Где обитает верный лекарь.А он с дощечкой «наплевать»Сквозь уменьшающую лупуВзглянет и кончит врачеватьМногомогущим словом «глупость».

30.05

Я недавно задумал поэму и даже написал для нее пару строф. Хотел продолжить родословную печориных: описать лишнего человека. Среди нашей молодежи немало архаизмов. Это – теоретики. Они начитаны и привыкли смотреть на строки газетного энтузиазма с улыбкой пренебрежения: фи, как это примитивно. Они жаждут великих дел, но скучают и не потрудятся пошевелить пальцем; в них избыток всех добродетелей, но нет самого главного – большой любви ко всем людям. В них масса альтруизма, но все же на большинство они глядят, как на кроликов. Я знаю их насквозь – это юноши и девушки моего круга.

Так вот. Я хотел изобразить одного такого теоретика. Он ищет романтики и сталкивается с большим, размашистым, рыжим парнем и предстает перед ним во всей своей начитанной никчемности. Потом вспомнил, что такая поэма написана – «День второй» Эренбурга,[53] – и дальше писать бросил.

31.05

Читаю Блока, впервые без нотки раздражения. Начинаю проникать в него. Вот стихи:

Свирель запела на мосту,И яблони в цвету.И ангел поднял в высотуЗвезду зеленую одну,И стало дивно на мостуСмотреть в такую глубину,В такую высоту…[54]

В поэте первым долгом нужно искать «мир впервые». Блока я не любил потому, что из него всегда читают что-то очень нудное. Он мне казался поэтом, для которого мир стар и скучен, а это недопустимо для поэта, он должен быть неистощимым источником оптимизма.

Завтра мне семнадцать.

1938

12.10

Поэт ли я? Вчера Л. говорила Тольке[55], что – да. Но тогда и все прочие поэты. Нет, я не лучше их. Я понял только, что поэзию они не понимают. Эффект формы они принимают за стихи. Это скучно. Поэзию не делают рифмы и ритмы.

14.10

Хочу разработать какую-нибудь историческую тему, ибо писать на ура я не способен (если способен хоть каплю), а антиурбанистические тенденции «Пастуха»[56] не находят отклика. И вообще это слишком похоже на рисовое опрощение. (Впрочем, Чуваш мне нравится.)

27.10

Астерман[57] сказал сегодня, чтобы я не брыкался: я – их и похож на них. Они – социальный факт, и моя жизнь – они.

Ложь. Я не обречен на прозябание. Не быть ихним не значит идти по пути Твардовского. Они – тухлая каста Софоновых[58], плохого Пастернака, дурного Багрицкого и Паустовского.

Я верю, знаю, что хорошее со мной, что я правильно люблю этих поэтов. Я прав, и если они смеются, или негодуют, или считают меня дураком, то это только жалкая самозащита страусов, спрятавших голову под крыло. Кто они? Что можно писать о них?

Помоги, Велимир![59]

28.11

Пишу «Падение города»[60]. Читаю «Капитал». Теперь о Марксе можно говорить лишь затасканными метафорами. Но они верны. ‹…›

Что-то будет с «Падением»? Его, наверное, не поймут. Или поймут не так, как надо. А простоту не воспримут. Впрочем, пускай. Я готов сейчас по-ученически подражать Хлебникову, чтобы выйти из тупика порочной формы мистики. Я должен родиться из преодоления Хлебникова. Я – эпик.

03.12

Занят. Читаю Велимира. Пишу урывками.

‹…›

Почти спокоен. Хочется времени для стихов.

11.12

Годами когда-нибудь в зале концертнойМне Брамса сыграют – тоской изойду[61].

Тоска и Брамс. Знакомое желание девушки и стихов.

‹…›

«Конец Казановы» Цветаевой[62]. Очень хорошо.

15.12

Скука. Зубрю историю. Бесплодно сидел над переводом <нрзб> Мюссе[63].

Социология и статистика меня усыпляют, но о греках читаю <нрзб>. Греческие герои нужны сейчас более, чем когда-либо. История Греции должна войти в сознание современного человека с самого детства.

‹…›

Нужно писать о героях.

Нужно видеть их.

«Падение города» не получается.

20.12

Кто лучше Гоголя среди русских прозаиков?

‹…›

Достоевский, Толстой, Чехов, Горький – настоящие прозаики в узком и определенном значении этого слова. Это значит, что целое для них – все. ‹…›

У Гоголя же каждая фраза так хороша, как и каждая повесть. Смелость его безгранична.

Достоевский заставляет забывать об искусстве. Гоголь же всегда ведет тебя по грани той утрировки, которая называется поэзией.

1939

07.01

Сижу над античной литературой. Целый день в читальне. Эврипид!!!

08.01

В голове «Антигона» Софокла. Это то, о чем часто приходится думать сейчас.

09.01

Нудно. Хочется писать стихи. Греки в громадных дозах. Аристофан немножко веселит.

15.01

Проза древних произвела на меня сильнейшее впечатление. Плутарх и Цезарь. Хочется написать что-то так же просто, изящно и увлекательно.

19.02

Годовщина смерти Багрицкого[64].

(Вырваны страницы. – А. Д.)

…поэтики стоит то простое положение, что необходимо начинать поэзию там, где она кончилась.

‹…› Пора начинать думать лучше и неожиданней.

27.12

Два наших выступления показали, что мы что-то можем. Но атмосфера литературных драк уже надоела. Мы получили немного скандальную известность.

Нужно закрыться и писать стихи.

Опять готов и люблю писать элегии, но всегда бессилен.

1940

13.05

Что мне дал этот год? Я всегда привык требовать от времени чего-то положительного, а тут, наоборот, оно показало себя разрушительной силой. В первую очередь – стихи. Все, что я писал, – детская, бессмысленная игра. Я не имел права называть это поэзией. Мне почти нечего было сказать. А теперь трудно. Я еще не знаю, как нужно говорить. И это учеба с самого начала. А писать нужно о большом и важном для всех и большими словами.

02.11

Меня окружают стихи, которых я не могу написать, друзья, которые не могут мне помочь, и любовь, которая может все, но не хочет ничего.

22.12

Вчера – у Павла[65]. Его дучизм[66] нас раздражает. ‹…› В субботу Гамбургский счет. 6-го намечается вечер в Энергетическом[67]. Павел требует заклания Аграновича[68], заявляя, что это бенедиктовщина[69], пародия на нас и пр., хотя все знают, что это теоретическое обоснование личной неприязни.

Стихотворения

Окраина

Улица. Фонарь. Аптека…

А. Блок[70]Ветер угловат, груб, как палач,Треплет мокрые оранжевые полотна.Как зубы скрежещет жестяной калач,К вывеске прибитый неплотно.Это на окраине, где из садаКлены роняют красные ладониИ ветер срывает старую досадуНа боли тополей и галочьем стоне;Где гнезда как тряпки, где неуютноКричит бездомный локомотив,Где в маленьких домиках ставни поют наСтарый, старый мотив;Где хриплые женщины с голыми глазамиСтоят на перекрестках, как тонкие поганки,Где дождь подробен, как предсказаньеПятнадцатикопеечной цыганки.– Отсюда надо уйти. ОтсюдаНадо уйти, чтоб не стать преступным.Бродит за мной толстогубый Иуда,Ходит за мной неотступно.И я ухожу в новую мглу,В мокрый переулок, где некийБродяга просит чего-то на углу:– Люди, молодые человеки!..28 октября 1937

Плотники…[71]

Плотники о плаху притупили топоры.Им не вешать, им не плакать – сколотили наскоро.Сшибли кружки с горьким пивом горожане, школяры.Толки шли в трактире «Перстень короля Гренадского».Краснорожие солдаты обнимались с девками,Хохотали над ужимками бродяги-горбуна,Городские стражи строже потрясали древками,Чаще чокались, желая мяса и вина.Облака и башни были выпуклы и грубы.Будет чем повеселиться палачу и виселице!Геральдические львы над воротами дули в трубы.«Три часа осталось жить – экая бессмыслица!»Он был смел или беспечен: «И в аду не только черти!На земле пожили – что же! – попадем на небеса!Уходи, монах, пожалуйста, не говори о смерти,Если – экая бессмыслица! – осталось три часа!»Плотники о плаху притупили топоры.На ярмарочной площади крикнули глашатаи.Потянулися солдаты, горожане, школяры,Женщины, подростки и торговцы бородатые.Дернули колокола. Приказали расступиться.Голова тяжелая висела, как свинчатка.Шел палач, закрытый маской, – чтоб не устыдиться,Чтобы не испачкаться – в кожаных перчатках.Посмотрите, молодцы! Поглядите, голубицы!(Коло-тили, коло-тили в телеса колоколов.)Душегуб голубоглазый, безбородый – и убийца,Убегавший из-под стражи, сторожей переколов.Он был смел или беспечен. Поглядел лишь на небо.И не слышал, что монах ему твердил об ерунде.«До свиданья, други!Может быть, и встретимся когда-нибудь:Будем жариться у черта на одной сковороде!»Май 1938

Конец Дон Жуана. Комедия, не имеющая самостоятельного значения[72]

СЦЕНА I

В трактире.

Дон Жуан (роясь в портфеле)

Едрена мать! Ни пятака!Загнал штаны. Отдал евреюИспанский плащ. И тело греюОдной рубахой. Нет крюка,Ножа, веревки, яду в чашке,А все – то письма, то бумажкиВлюбленных дев, развратниц, скряг.