Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности

– Не переживай, Мау, – утешала она жениха. – Все еще сложится. Подожди, пока не появятся внуки: вы с отцом непременно помиритесь.

И Патриция была права – однако она была не из тех, кто полагается на случай. Она заручилась поддержкой Альдо, который всегда стоял за семейный дух в бизнесе. Альдо приглядывал за Маурицио, и его впечатлила решимость племянника в противостоянии отцу. А еще он начинал осознавать, что никто из его сыновей не горит желанием ни переезжать с ним ради бизнеса в Соединенные Штаты, ни продолжать его дело: Роберто осел во Флоренции с женой Друзиллой и выводком детей, Джорджо обосновался в Риме и управлял там двумя бутиками, а Паоло работал на Васко во Флоренции.

В апреле 1971 года Альдо намекнул в интервью для «Нью-Йорк таймс», что ищет себе преемника, потому что его сыновьям хватает собственной работы в компании. Он сказал, что мог бы обучить молодого племянника, который как раз заканчивает колледж. «Может, пока он не нашел себе несимпатичную девицу и не заделался семьянином, – добавил он, – стоит предложить ему задачу стать моим преемником». Для Маурицио это было явным намеком.

Альдо решил поговорить с Родольфо.

– Родольфо, тебе уже за шестьдесят, и Маурицио – твой единственный сын. Он твоя настоящая ценность. Пойми, Патриция не такая уж и плохая девушка, и я уверен, что она всерьез его любит.

Он поглядел на брата: тот замкнулся и смотрел в ответ упрямо. Альдо понял, что добиться перемирия будет непросто.

– Фоффо! – резко сказал он. – Не глупи! Если ты не вернешь Маурицио обратно в круг семьи, то поверь мне: ты просто закончишь свои дни одиноким и несчастным человеком.

С тех пор как Маурицио ушел из дома, прошло два года. Тем вечером он вернулся домой ужинать в уютную мансардную квартирку в центре Милана, на Виа Дурини, которую им подарил Реджани. Патриция встретила его загадочной улыбкой.

– У меня для тебя хорошие новости, – сказала она. – Твой отец хочет завтра с тобой увидеться.

Маурицио был изумлен и счастлив.

– Благодари своего дядю Альдо… ну и меня тоже. – И Патриция кинулась к нему в объятия.

На следующий день Маурицио направился за несколько кварталов в офис отца над магазином «Гуччи». Он беспокоился, не зная, что они скажут друг другу, – но беспокоился зря. Отец тепло поприветствовал его с порога, как будто между ними ничего не произошло: так, как было заведено у Гуччи.

– Ciao, Маурицио! – с улыбкой сказал он. – Come stai? Как твои дела?

Они оба не стали упоминать ни о размолвке, ни о свадьбе. Родольфо спросил о Патриции.

– Не хотели бы вы с Патрицией жить в Нью-Йорке?

У Маурицио загорелись глаза.

– Ваш дядя Альдо хотел бы пригласить вас к себе и попросил помочь, – добавил Родольфо.

Маурицио был на седьмом небе. Меньше чем через месяц молодожены переехали в Нью-Йорк. Несмотря на свое нетерпение попасть в Манхэттен, Патриция была не в восторге от третьеразрядного отеля, в который Родольфо поселил их, пока они не нашли квартиру.

– Твоя фамилия Гуччи, а мы должны жить как бедняки? – пожаловалась она мужу. На следующий же день она перевезла его в Отель «Сент Реджис», на углу Пятой авеню и 55-й улицы, в двух шагах от магазина «Гуччи». Оттуда они перебрались на одну из съемных квартир Альдо, где прожили около года, пока Патриция не заприметила роскошную квартиру в Олимпик-Тауэр – небоскребе из стекла цвета бронзы, построенном Аристотелем Онассисом. Ей понравился вид элегантного швейцара у дверей и панорамные окна во всю стену с видом на Пятую авеню.

– Ах, Мау, я хочу здесь жить! – воскликнула она и кинулась мужу на шею. Тот покраснел, стесняясь агента по недвижимости.

– Ты с ума сошла! – запротестовал он. – Как я приду к отцу и скажу, что хочу купить пентхаус на Манхэттене?

– Если тебе не хватит смелости, то я сама к нему пойду! – отрезала Патриция.

Когда она обратилась с этим к Родольфо, тот пришел в ярость:

– Вы меня разорить хотите!

– А вы подумайте, это ведь прекрасное вложение, – спокойно возразила Патриция. Родольфо покачал головой, но обещал подумать. Через два месяца Патриция получила желаемое: двухэтажные апартаменты в 150 квадратных метров. Она отделала стены кремовой тканью под замшу, украсила комнаты современной мебелью с затемненным стеклом, а на диваны и полы постелила леопардовые и ягуаровые шкуры. Она с удовольствием разъезжала по Нью-Йорку в машине с личным водителем и номерными знаками «Мауриция»; в общем, нью-йоркская жизнь ей была по вкусу. Однажды в интервью для телевидения она созналась, что ей «лучше плакать в «Роллс-Ройсе», чем радоваться на велосипеде». В дальнейшем она получала и другие подарки от Родольфо: вторая квартира в Олимпик-Тауэр, участок земли на склоне в Акапулько, где ей хотелось построить дом, ферму «Черри Блоссом» в Коннектикуте и двухуровневый пентхаус в Милане.

Щедрость Родольфо была вполне традиционна для Италии: итальянские родители обычно дарят детям на свадьбу жилье. До свадьбы взрослые дети, как правило, живут с родителями. Жильем в подарок может стать как часть семейного дома, так и кооперативная квартира и даже собственный дом. Разумеется, богатые родители иногда дарят загородные виллы и даже недвижимость за рубежом помимо основного жилья.

Ссора Маурицио с Родольфо из-за Патриции привела к тому, что молодожены поначалу жили в миланской квартире, которую им подарил Papino Реджани. Патриция раздражалась, считая, что они заслуживают большего. После примирения отца с сыном квартира в Олимпик-Тауэр и другие подарки указывали на то, что Родольфо пытается загладить вину – и, как считала Патриция, поблагодарить ее за все, что она сделала для Маурицио.

– Родольфо был ко мне все более и более щедр, – вспоминала она. – Каждый подарок был благодарностью за то счастье, которое я дарила мужу. И в частности – молчаливой признательностью за мой дипломатический ход с Альдо.

Однако у Патриции не было права собственности ни на квартиры в Нью-Йорке, ни на склон в Акапулько, ни на ферму в Коннектикуте, ни на пентхаус в Милане. Все это принадлежало «Кейтфилд ЭйДжи», офшорному холдингу семьи со штаб-квартирой в Лихтенштейне. Передавая семейное имущество холдинговым компаниям, Гуччи оставляли богатство семьи при себе. То есть, к примеру, если невестка уходила из семьи, ей было бы крайне непросто законным образом заполучить то, что ей «подарили», на самом деле передав холдинговой компании.

Патриция любила Маурицио и восхищалась щедростью Родольфо, поэтому ее тогда мало беспокоили вопросы собственности. Она посвятила себя тому, чтобы быть хорошей женой и матерью. Алессандра, их с Маурицио первая дочь, родилась в 1976 году, и назвали ее в честь матери Маурицио, чем поистине осчастливили Родольфо. Вторая дочь, Аллегра, появилась на свет в 1981 году.

– Мы жили душа в душу, – рассказывала Патриция. – Мы были верны друг другу, и вместе нас ничто не тревожило. Он позволял мне брать в свои руки дом, общество, девочек. Он дарил мне бездну внимания, подарков, любящих взглядов… Он прислушивался ко мне.

В честь рождения Аллегры Маурицио сделал самое смелое свое приобретение: яхту «Креол» с тремя мачтами, 64 метра длиной. Эта яхта когда-то принадлежала греческому магнату Ставросу Ниархосу. Моряки поговаривали, что это самый красивый корабль в мире – хотя, когда Маурицио и Патриция впервые увидели «Креол», судно выглядело полуразваленной старой посудиной. Маурицио купил яхту по относительно небольшой цене – меньше чем за миллион долларов – у датского реабилитационного центра для наркозависимых, которому судно стало не нужно. Яхту отправили из датской верфи, где Маурицио увидел ее впервые, в лигурийский порт Специя на первоначальный ремонт. Маурицио планировал вернуть «Креолу» былую красоту.

Изначально эта яхта была построена по заказу Александра Кокрана, богатого американского производителя ковров, известной английской судостроительной компанией «Кэмпер энд Николсон». Ей дали имя «Вира», и это было одно из самых больших судов, построенных в то время. Но история этого корабля оказалась связана с трагедией. Кокран скоропостижно скончался от рака, а наследники вскоре продали судно. После этого оно несколько раз сменило имя и владельцев; по окончании войны, когда судно было выведено из состава военно-морских сил, его вернули на коммерческий рынок. Ставрос Ниархос, полюбивший этот корабль, приобрел его у немецкого бизнесмена в 1953 году, восстановил и назвал «Креолом». Он заменил тесную рубку просторной кабиной из тика и красного дерева, в которой свободно помещалась большая спальня и мастерская. Ниархос не любил спать в подпалубных помещениях: он всегда боялся утонуть во сне. Стоит ли верить морской примете, что менять кораблю имя – дурная примета («Креол» переименовывали трижды), только Ниархоса постигла трагедия. В 1970 году его первая жена Евгения покончила с собой, отравившись медикаментами, прямо на «Креоле». Несколькими годами позже его вторая жена Тина, младшая сестра Евгении, тоже свела счеты с жизнью на этом корабле. Скорбя об утрате, Ниархос возненавидел яхту и больше не ступал на ее палубу. В итоге он продал ее датскому флоту, откуда она перешла в пользование реабилитационного учреждения. Маурицио приобрел «Креол» в 1982 году.

Предвкушая идиллические круизы на «Креоле», когда яхту отремонтируют, Патриция все же беспокоилась, не оставила ли трагическая кончина двух жен Ниархоса следа на ауре корабля. Она всегда прислушивалась к астрологам и экстрасенсам, поэтому уговорила Маурицио пустить на борт корабля ясновидящую Фриду, чтобы та изгнала злых духов, которые, по ее убеждению, все еще обитали на судне. «Креол» тогда извлекли из воды для ремонта, и судно стояло в ангаре на верфи города Специя, точно кит, выброшенный волнами на берег. Когда все трое взошли на палубу, Фрида попросила всех, включая членов экипажа, которые сопровождали их с фонариками, отойти назад. Затем она вошла в транс и начала медленно расхаживать по палубе, зашла в главную каюту и в один из коридоров, невнятно бормоча. Патриция, Маурицио и двое членов экипажа молча следовали за ней чуть позади. Рабочие обменивались скептическими взглядами.

– Открой, открой дверь! – вдруг воскликнула Фрида. Маурицио и Патриция озадаченно переглянулись. Они стояли посреди пустого коридора, в котором не было никакой двери. Зато рабочий-сицилиец вдруг побелел как мел. Он сказал, что до перестройки корабля дверь была именно здесь. Компания последовала за Фридой дальше: та заходила в каюты и что-то бубнила. Наконец она резко остановилась возле кухни и закричала:

– Оставь меня в покое!

Сицилиец в ужасе посмотрел на ясновидящую, а затем обернулся к Маурицио.

– Здесь нашли тело Евгении, – прошептал он. Вдруг все судно точно просквозило порывом холодного ветра, и собравшимся стало зябко.

– Да что тут происходит? – воскликнул Маурицио, пытаясь понять, откуда мог взяться поток холодного воздуха. «Креол» находился в закрытом ангаре, где не было ни открытых дверей, ни окон, чтобы создать сквозняк. В этот самый момент Фрида вышла из транса.

– Все кончено, – сказала она. – Злых духов на «Креоле» больше нет. Дух Евгении обещал мне отныне оберегать корабль и его команду.

Глава 5. Раздор в семье

Пока Маурицио еще учился на юриста в Милане, империя Гуччи росла на глазах. В 1970 году Альдо начал новое десятилетие открытием роскошного магазина на северо-восточном углу Пятой авеню и 54-й улицы. Новый магазин «Гуччи» появился на месте обувного бутика «И. Миллер», в шестнадцатиэтажном здании «Эолиан-холл», под номером 689 на Пятой авеню. Альдо обратился в архитектурную мастерскую Вайсберга и Кастро, которая славилась тем, что переустраивала помещения лучших магазинов на модных торговых улицах Нью-Йорка. Архитекторы придали магазину современный вид: для этого потребовалось много стекла, импортного травертина[18] и нержавеющей стали, обработанной под бронзу.

В поисках средств для дальнейшего расширения дела, Альдо в 1971 году созвал совет директоров, чтобы пересмотреть одно старое правило, установленное покойным отцом семейства: о том, что владеть компанией мог только член семьи.

– Компания уже стоит около тридцати миллионов долларов; думаю, пора выпустить часть на биржу, – сказал Альдо братьям: те слушали его молча. – В американской компании можно продать сорок процентов и оставить себе шестьдесят. Если начать с десяти долларов за акцию, за год мы легко дойдем до двадцати! – воодушевленно добавил он. – К тому же сейчас самое время. Имя Гуччи стало означать статус и стиль – и не только среди звезд Голливуда, но и среди банкиров и маклеров! Нельзя сбавлять обороты: нужно не отставать от конкурентов. Вырученные деньги можно пустить на укрепление позиций в Европе и США, а можно перебраться в Японию и на Дальний Восток!

Родольфо и Васко выразительно переглянулись через ореховый переговорный стол, украшавший кабинет над магазином на Виа Торнабуони, где собирались директора компании. Слова Альдо не убеждали, как бы красноречиво он ни говорил. Глубоко консервативные, они не понимали, в чем смысл таких решительных планов брата. Компания «Гуччи» позволяла им жить с комфортом, и рисковать доходом им не хотелось. Большинством в две трети они не только отвергли идею Альдо, но даже договорились не продавать доли в компании людям не из семьи ближайшие сто лет. Альдо, разумеется, не тратил времени на обиды. Он и сам привык, и сыновей учил всегда двигаться вперед.

– Переверни страницу! – убеждал он мальчиков. – Продолжай и не оборачивайся. Хочешь – поплачь, только стреляй!

«Стрелять» означало у него действовать и бороться, и сам он всегда поступал именно так. Компанию «Гуччи» он расширял с невероятной быстротой. В 1971 году открылись новые магазины в Чикаго, затем в Сан-Франциско и Филадельфии. В 1973 году Альдо открыл третью торговую точку на Пятой авеню в Нью-Йорке, рядом со своим обувным магазином в доме 699. Новый магазин продавал модные украшения, а бутик в 689-м доме – чемоданы и аксессуары. Также Гуччи открыли первую франшизу в США, в том числе бутики «Гуччи» в специализированных магазинах «Джозеф Маньин» в Сан-Франциско и Лас-Вегасе. Альдо как на публике, так и в кругу близких хвастался самой важной силой «Гуччи»: она оставалась полностью семейной компанией.

– Мы работаем как итальянская траттория, – заметил он однажды. – Вся семья на кухне.

Теперь Альдо мог заняться своей мечтой: открыть новые горизонты для компании на Дальнем Востоке, и прежде всего в Японии. Уже не первый год покупатели из Японии заполняли магазины «Гуччи» в Италии и Америке. Поначалу даже проницательный Альдо недооценивал важность японских потребителей для компании.

– Я как-то обслуживала клиента-японца в римском магазине, – вспоминала Энрика Пирри. – Когда клиент отвернулся, Альдо помахал мне рукой. «Vieni qui! – сказал он. – Иди сюда! Тебе что, больше нечем заняться?»

Пирри скривилась в ответ и помотала головой. Гость в этот момент разглядывал коллекцию пестрых сумок из страусиной кожи.

– Они были и правда ужасны, но в шестидесятых такие были в моде, – вспоминала Пирри. – Мужчина все смотрел на эти сумки и повторял: гм, гм, гм! Я сказала доктору Альдо, что хочу доработать с этим клиентом. И, когда я вернулась, японец купил примерно шестьдесят сумок разом! Это была наша самая большая продажа за все время.

И вскоре Альдо заговорил по-новому. В 1974 году он заявил «Нью-Йорк таймс», что у японских клиентов «превосходное чувство вкуса».

– Я говорю своим работникам, что японцы – аристократия среди покупателей, – добавил он в интервью в 1975 году. – Они не особенно красивы, но прямо сейчас именно они заняли место знати.

Кроме того, Альдо ввел правило, согласно которому нельзя было продавать больше одной сумки в одни руки: он выяснил, что люди приезжали из Японии к Гуччи, набирали сумок, а затем перепродавали их втридорога на родине. Альдо осознал, что компании «Гуччи» пора самой отправляться в Японию.

Японский предприниматель Тёитиро Мотояма предложил Альдо открыть совместное предприятие и создать сеть магазинов в Японии. Это партнерство должно было стать важным и долгосрочным: оно могло проложить невероятному успеху Гуччи дорогу на Дальний Восток. В 1972 году Мотояма основал первый магазин «Гуччи» в Токио по договору франшизы. Первый гонконгский магазин открылся в 1974 году, тоже в сотрудничестве с Мотоямой. Империя Гуччи теперь насчитывала четырнадцать магазинов и сорок шесть бутиков по франшизе, раскиданных по всему миру.

Всего за двадцать лет Альдо превратил «Гуччи» из компании с шестью тысячами долларов и магазинчиком в отеле «Савой Плаза» в блистательную империю, которая покорила Соединенные Штаты Америки, Европу и Азию. Больше всего Гуччи преуспели в Нью-Йорке, где у них теперь были три бутика на Пятой авеню – между 54-й и 55-й улицами: это место «Нью-Йорк таймс» назвала «чем-то вроде городка Гуччи».

К середине семидесятых ранняя философия Альдо «клиент всегда прав» переросла в аристократическую строгость, которая быстро привлекла к себе внимание. Альдо устанавливал свои правила, хоть они порой и шли вразрез с тем, что было принято в торговле. К примеру, он не принимал товар обратно, не соглашался на возврат денег или скидки. Самое большее, что мог сделать покупатель, – это обменять покупку в течение десяти дней с чеком – это при том, что другие люксовые бренды, такие как «Тиффани» и «Картье», обещали возврат денег в течение тридцати дней. Желающие оплатить покупку чеком вынуждены были ждать, пока кассир позвонит в банк и получит подтверждение, что клиенту доступна нужная сумма. По субботам же продавец просто сообщал клиенту, что придержит товар и доставит ему в понедельник, как только банк одобрит чек. Еще одна внутренняя практика «Гуччи» возмущала персонал: в конце рабочего дня работники тянули жребий из стеклянных шариков, и, если работник вытягивал черный шарик – его сумку обыскивали перед выходом из магазина.

Больше всего клиентов раздражало то, что в 1969 году Альдо ввел в своих магазинах обязательный обеденный перерыв с 12:30 до 13:30. Эту традицию он привез из Италии, где многие магазины и по сей день закрываются с часу до четырех дня.

– Снаружи магазина выстраивалась очередь, люди барабанили в дверь, чтобы мы открылись, – вспоминает Франческо Джиттарди, который в середине семидесятых несколько лет был управляющим магазином. – Я смотрел на часы и отвечал: еще пять минут.

Альдо заявлял, что экспериментировал со временем перерыва и в итоге решил отпускать всех своих работников на обед одновременно. Таким образом, по его словам, он одновременно продвигал семейный стиль управления, которым так гордился, и не позволял, чтобы из-за посменных перерывов замедлялось обслуживание. Кроме того, он не хотел, чтобы покупатель, войдя, не встретил своего любимого продавца.

– Мы пытались урегулировать обеденные часы для своих работников, но некоторые просто отказывались обедать до середины дня, – рассказывал он «Нью-Йорк таймс». – Поэтому я решил, что клиенты нас поймут, и теперь все работники обедали в одно и то же время.

Такой подход не только не повредил бизнесу Гуччи, но и вызвал к ним еще больше уважения.

«В чем загадка Гуччи?» – гадала «Нью-Йорк таймс» в декабре 1974 года, описывая, как клиенты занимали очереди в три ряда у прилавков магазина, пока Альдо стоял рядом и «поправлял свой голубой галстук в знаменитых подковках, любуясь тем, как норковые шубы сталкиваются у кассы с синими джинсами». К Рождеству толпа становилась еще больше: тогда Альдо лично удостаивал вниманием своих клиентов и собственноручно подписывал подарочные упаковки.

Покупатели толпами ломились в магазины «Гуччи» – и покидали их в ярости, недовольные сервисом. Одной из причин тому была привычка Альдо нанимать детей из выдающихся итальянских семей, но без опыта работы. Он заманивал их обещаниями шикарной работы в Нью-Йорке и предлагал снять для них жилье неподалеку от магазина. Но долгий рабочий день, небольшое жалованье и строгое управление Альдо начали быстро давать о себе знать, и неопытные молодые люди теряли терпение и такт в присутствии клиентов. Иногда они посмеивались у покупателей за спиной, перемывая им кости по-итальянски, – чем, впрочем, грешил и сам Альдо, – думая, что их не понимают.

В некоторых кругах Нью-Йорка появилось даже излюбленное соревнование: кого хуже обслужили в «Гуччи». К 1975 году сервис в компании настолько испортился, что журнал «Нью-Йорк» посвятил четыре страницы и обложку статье о «Гуччи», озаглавленной: «Самый грубый магазин в Нью-Йорке». «Персонал «Гуччи» в совершенстве овладел мастерством уничтожения одним холодным взглядом, демонстрируя покупателям, что их не считают за людей», – писала журналистка Мими Шератон. Несмотря на грубое обращение, отмечала она, «покупатели возвращаются снова и даже щедро платят!»

Когда Альдо наконец согласился дать Шератон интервью, та опасалась встречи с человеком, которого в определенном обществе прозвали Императором. Ее пригласили в сдержанно оформленный бежевый кабинет. Сам Альдо поднялся ей навстречу из-за полукруглого стола; он ничем не напоминал того мужчину в темных очках, который пятнадцать лет назад давал одно из первых интервью прессе в своем аскетичном кабинете над римским магазином на Виа Кондотти.

Он был одет в блестящей синей гамме: яркий гиацинтово-синий костюм из хлопка, нежно-голубая рубашка и лазурный галстук, оттенявший его ясные синие глаза. Лицо у него розовело, словно от волнения. Альдо поразил Шератон своей жизнерадостностью.

– Я совсем не ожидала увидеть такого очаровательного, полного жизни и энергии, хорошо сохранившегося для своих семидесяти лет мужчину, – сознавалась она. – Он был гораздо ярче обстановки вокруг.

В самой театральной манере, местами даже разыгрывая в лицах, Альдо изложил гостье пятисотлетнюю историю семьи Гуччи, в том числе прошлое своих предков-седельщиков. Он подчеркнул, что Гуччи гордятся качеством своей работы и вниманием к мелочам.

– Все должно быть безупречно! – сказал он с широким жестом. – Каждый кирпич в этих стенах должен знать, что принадлежит Гуччи!

Несмотря на обаяние и магнетизм Альдо, Шератон сделала вывод, что в нем и есть источник печально известного снобизма в магазинах Гуччи. Ее статья заканчивалась так: «Грубость работников «Гуччи» явственно отражает то, что доктор Гуччи считает гордостью, а весь остальной мир называет заносчивостью». Альдо был так восхищен статьей – он счел ее превосходной рекламой для себя, – что отправил писательнице букет цветов.

Альдо не только открывал новые магазины, но и разрабатывал новые категории продукции. Он вновь собрал братьев в комнате для семейных совещаний и предложил им обдумать идею собственного парфюма «Гуччи». Как обычно, Родольфо и Васко оказались против.

– Мы занимаемся кожей, – возражал Васко, который считал, что Альдо слишком импульсивен и его надо сдерживать. – Что мы вообще знаем об ароматах?

– Духи – это же новая передовая область среди предметов роскоши, – настаивал Альдо. – Среди наших покупателей большинство женщин, а всем известно, что женщины любят парфюм. Если выпустить престижный и дорогой аромат, он будет продаваться.

Васко и Родольфо неохотно сдались, и в 1972 году родилась новая компания: Gucci Perfume International Limited. В том, чтобы войти в сферу парфюмерии, Альдо видел двойной интерес. Он находил ее потенциально прибыльным расширением ассортимента в дополнение к бизнесу в сфере кожаных изделий; кроме того, он хотел с помощью парфюмерной компании ввести в дело своих сыновей, не уступая им слишком много власти. Робкие возражения братьев на предложение впустить младшее поколение Гуччи в семейный бизнес были только на пользу его собственным детям. Васко было все равно: у него не было признанных наследников, а Родольфо в то время воевал с Маурицио из-за его решения жениться и слишком злился на сына, чтобы отдать ему долю в бизнесе.

Еще одну важную категорию продукции в компанию «Гуччи» внесла встреча Альдо с человеком по имени Северин Вундерман, которая состоялась в 1968 году. Вундерман вырос в неблагополучной среде, потому его философией по жизни было «В любой драке бей первым». Он родился в семье иммигрантов из Восточной Европы и осиротел в четырнадцать лет. Детство и юность его прошли между Европой и Лос-Анджелесом, где жила его сестра. В восемнадцать лет он устроился в компанию по оптовой продаже ручных часов «Ювения» (сейчас не существует) и рано понял, что часы – это бизнес, в котором можно хорошо заработать.

Вундерман встретил Альдо в период, когда работал на французскую компанию по производству часов «Алексис Барфелай». Во время деловой поездки в Нью-Йорк, за которую он успел встретить таких людей, как Картье, Ван Клиф и многие именитые ювелиры на 47-й улице, Вундерман решил посетить представителей «Гуччи», которые собирались в отеле «Хилтон». Он не привык к новым кнопочным телефонам, поэтому по ошибке позвонил напрямую Альдо. К изумлению Вундермана, Альдо сам взял трубку, и мужчины разговорились.

– Альдо ждал звонка от человека, который должен был познакомить его с девушкой, поэтому думал, что я не могу говорить прямо и тяну время, – вспоминал Вундерман.

Он рассказывал, что Альдо, крайне нетерпеливый по натуре человек, все не мог понять, почему же звонящий никак не перейдет к делу. Наконец он вспылил и на флорентийском диалекте выпалил что-то в духе «Кто ты, мать твою, такой?» Вундерман отлично его понял: он тогда был в отношениях с одной женщиной из Флоренции.

– Я такого обращения не терплю, – рассказывал он, – поэтому сразу ответил ему тем же:

– А ты, мать твою, кто такой?!

– Ты где?! – рявкнул Альдо.

– Внизу! – огрызнулся Вундерман.

– Ну, так поднимайся ко мне, и я тебе все кости переломаю!

Вундерман направился вверх по лестнице: он знал, что бить надо первым.

– В общем, я хватаю его, он меня, а потом мы смотрим друг на друга и начинаем хохотать; так и началось мое знакомство с Альдо и с семьей Гуччи, – вспоминал Вундерман.

Их дружба с лихвой перекрывала чисто деловые отношения. Они были не только друзьями и спарринг-партнерами: Альдо стал для Вундермана учителем, а Вундерман для Альдо – ближайшим конфидантом.

В 1972 году Альдо выдал Вундерману лицензию на производство и продажу часов под брендом «Гуччи». Вундерман учредил собственную компанию «Северин Монтр Лимитед» в Ирвайне, штат Калифорния, и за двадцать пять лет сделал часовой бизнес Гуччи одним из главных в своей сфере. Его смекалка и яркий непредсказуемый характер приводили его на закрытые швейцарские часовые производства, позволяли организовывать нужные операции по производству и продаже, открывали для него торговые выставки, благодаря которым он врывался в часовую индустрию. «Гуччи» стал первым модным брендом, занявшим важное место в швейцарском часовом деле.

– У каждой крупной часовой компании в мире была хотя бы одна успешная модель, редко у кого было две. У нас же было одиннадцать! – рассказывал Вундерман.

Первые часы от Гуччи, сделанные под новой лицензией, назывались «Модель 2000» и продавались при поддержке «Американ Экспресс», причем беспрецедентным способом: прямой отправкой покупателю. В считаные дни продажи часов «Гуччи» взлетели с пяти тысяч до двухсот тысяч экземпляров. Эти часы даже попали в «Книгу рекордов Гиннесса»: за два года их продали более миллиона. Вскоре появились и женские часы, известные как часы-кольцо. Циферблат таких часов крепился к золотому браслету и шел в комплекте с кольцами нескольких цветов, которые можно было прикрепить к часам. Дело мгновенно пошло в гору – как для Вундермана, так и для Гуччи, у которых оставались 15 процентов роялти: немало даже по сегодняшним меркам.

– Если бы вы назвали имя Гуччи в Ошкоше, штат Висконсин, – вспоминал Вундерман, – вам бы ответили: да, они еще и обувь делают!

Вскоре Вундерман, проницательность которого развилась в деловую интуицию, личным самолетом путешествовал между своим офисом в Лондоне и швейцарским производством, стараясь использовать свои рабочие будни на сто процентов. И хотя консервативное сообщество швейцарских часовщиков воспринимало его в штыки, лучшие рестораны и отели всего мира быстро открывали перед ним свои двери: в ответ на особую учтивость при обслуживании он оставлял щедрые чаевые.

Вундерман сохранил лицензию на часовой бизнес, полученную от Гуччи: первую и единственную, выданную Гуччи на продажу часов, – на двадцать девять лет. К концу 1990-х годов часовое производство «Гуччи» набрало в сумме двести миллионов долларов с продаж, а роялти составили около тридцати – они и стали главным доходом компании в тяжелые времена. Тем временем Вундерман сколотил свое состояние, приобрел роскошные дома в Калифорнии, Лондоне, Париже и Нью-Йорке, а затем и собственный замок на юге Франции.

В 1970-х годах трагическое событие резко изменило разделение собственности в компании «Гуччи»: 31 мая 1974 года, в шестьдесят семь лет, скончался от рака легких Васко. По итальянскому закону в отношении наследства его треть участия в компании отошла его вдове Марии. Детей у них не было. Альдо и Родольфо предложили выкупить у Марии ее долю, чтобы компанией владела только семья; они почувствовали облегчение, когда она согласилась. Альдо и Родольфо разделили на двоих контрольный пакет империи Гуччи, каждому досталось по 50 процентов; это разделение во многом повлияло на будущее «Гуччи». Родольфо еще упорствовал в своей размолвке с Маурицио и отказывался отдавать сыну долю в компании, однако Альдо считал, что пора привести мальчиков в семейное дело. Он разделил десять процентов своих акций между тремя сыновьями, отдав по 3,3 процента Джорджо, Паоло и Роберто. Он поступил как щедрый и честный отец, не думая о том, что уступает свою власть. Любой из его сыновей мог теперь объединиться с Родольфо и составить большинство в 53,3 процента на семейном собрании. В то же самое время двое старших братьев учредили ряд офшорных холдинговых компаний, в которые вложили свои акции «Гуччи». Группа «Вангард Интернэшнл Маруфэкчуринг», обосновавшаяся в Панаме, была в собственности Альдо, «Англо-Америкэн» принадлежала Родольфо.

Когда производство часов в одночасье взлетело, планы Гуччи на собственный парфюмерный бизнес были отложены: семье не хватало ни денег, ни опыта в этой сфере. Альдо отказывался бросать затею: в 1975 году он заново учредил Gucci Parfums SpA[19] и выдал первую лицензию на разработку и продажу первого аромата Гуччи компании «Меннен». Собственность в новой компании разделили поровну между Альдо, Родольфо и троими сыновьями Альдо, и каждому досталось по 20 процентов.

Альдо, как и его сыновья, втайне считал, что половина долевого участия Родольфо в компании несоразмерна его вкладу в семейное дело. Поэтому Альдо планировал все больше прибыли компании вкладывать в парфюмерное дело, чтобы под ее прикрытием развить новый бизнес. Для этого он оставил за собой право разрабатывать и продавать новые линейки сумок и аксессуаров не только в магазинах «Гуччи», но и в парфюмерных. К тому же ему хотелось помочь своему сыну Роберто – тот содержал семью из шести человек, – так что Альдо назначил его президентом «Гуччи Парфюмс». Новая линейка называлась Gucci Accessories Collection («Коллекция аксессуаров Гуччи», GAC). Роберто управлял бизнесом из Флоренции, а Альдо занимался его развитием в Нью-Йорке. В новые линейки вошли косметички, сумки-шоперы и другие похожие товары из пропитанной холщовой ткани с отпечатанной на ней монограммой Гуччи, отделанные знаменитой кожей коричневого или темно-синего цвета и полосатой тесьмой. Эта коллекция стала известна как GAC или «холщовая» коллекция. Она была дешевле в производстве, чем привычные для «Гуччи» кожаные сумки и аксессуары ручной работы, и должна была расширить круг покупателей компании. План был таков: продавать косметички и сумки-шоперы вместе с другими товарами в парфюмерных магазинах и универмагах рядом с ароматами «Гуччи».

«Коллекция аксессуаров Гуччи», этот изначально разумный и хорошо продуманный шаг, который в 1979 году казался своевременным, в итоге выбил Гуччи из равновесия – как бизнес, так и семью. Выпуск GAC ознаменовал тот момент, когда Гуччи утратили контроль над фактором «качества» в своем производстве. Роберто вводил в эту коллекцию все больше и больше товаров, в том числе ручки и зажигалки, а дочерняя парфюмерная компания вскоре начала приносить больше прибыли, чем основная. На тот момент большая часть бизнеса Гуччи была основана или на собственных магазинах семьи, или на франшизе. Договорившись с Альдо, бизнес-леди Мария Манетти Фарроу, которая управляла магазинами франшизы «Гуччи» в «Джозеф Маньин», начала оптом распространять GAC для более широкого круга розничных торговцев. Манетти Фарроу сама была флорентийкой, в ней была деловая хватка и жажда успеха, и вскоре она прославилась в американской торговле своим управлением оптовой продажей GAC. Она была хорошо знакома с процессом как производства, так и распространения товара, поэтому подняла продажи коллекции с нуля до 45 миллионов оптовых продаж всего за несколько лет: холщовые сумки она закупала напрямую у главной компании во Флоренции и продавала в универсальные и специализированные магазины в Штатах, начав с восьмидесяти точек продажи. К тому моменту, как Гуччи отобрали у нее свой бизнес, она уже продавала 600 тысяч экземпляров в год, в том числе холщовые вещмешки, которые стоили 180 долларов за штуку и блестяще продавались, разошлись в две с лишним сотни городов в США. Больше трехсот торговых компаний закупали GAC у Манетти Фарроу, и продажи составляли больше ста миллионов долларов. К концу десятилетия холщовые сумки «Гуччи» продавали больше тысячи магазинов по всей стране.

– Я обратилась к покупателю, который особо не путешествовал, к тому, который не решался даже зайти в магазин, – объясняла Манетти Фарроу.

К концу 1980-х годов именно GAC стали тем товаром, попавшим в массовую продажу в универмаги и магазины косметики, который у профессиональных закупщиков ассоциировался с «обложкой» «Гуччи».