Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности

– Il signorino, – говорила она, что смущало и раздражало Маурицио, – ужинает и не может подойти к телефону.

После ужина Маурицио торопился к друзьям, а Родольфо уходил в подвал здания, где у него располагался собственный кинозал. Он любил раз за разом пересматривать свои старые немые фильмы, вспоминая о восхитительных днях молодости вместе с Алессандрой. Родольфо все так же часто уезжал в деловые поездки, поэтому детство его сына было одиноким и грустным.

Смерть матери травмировала Маурицио. Еще многие годы он не мог даже произнести слово Mamma. Если он хотел спросить у отца что-то о матери, то говорил quella persona – та женщина. Родольфо поставил в подвале старое оборудование для монтажа и начал составлять все фрагменты кинопленок, которые смог найти, чтобы показать Маурицио, какой была его мать. Он смонтировал сцены из своих старых немых фильмов, запись их свадьбы в Венеции, а также записи из семейного архива, на которых Маурицио с матерью играли на окраине Флоренции. Из этих частей он собрал полнометражный фильм о семье Гуччи и назвал его Il cinema nella mia vita – «Кино в моей жизни». Этот кинофильм стал делом жизни Родольфо, первостепенным проектом, над которым он трудился и который дорабатывал много лет.

Однажды воскресным утром – Маурицио тогда было лет девять или десять, и он учился в частной школе – Родольфо пригласил весь его класс на первый показ фильма в кинотеатре «Амбашатори», который располагался под торговой галереей Витторио Эммануэле, совсем недалеко от их дома. Впервые в жизни Маурицио увидел свою мать такой, какой никогда не видел: эффектной кинозвездой, романтичной юной невестой, счастливой молодой матерью… его матерью. Когда фильм закончился, отец с сыном пешком отправились домой. Как только они зашли в квартиру, Маурицио бросился на диван в гостиной и разрыдался. Mamma! Mamma! Mamma! – повторял он в слезах, пока не устал плакать.

Маурицио взрослел, и Родольфо рассчитывал, что сын начнет помогать ему в магазине после школы и на выходных – так, как было принято в семье Гуччи. Родольфо отдал его в подмастерья синьору Брагетта, значимому лицу в магазине на Виа Монте Наполеоне, чтобы тот научил мальчика искусно паковать посылки.

– Брагетта был прекрасным упаковщиком, – вспоминал Франческо Джиттарди, который тогда управлял магазином в Милане. – Даже простой брелок за 20 тысяч лир покупатель забирал домой в такой обертке, точно то было украшение от Картье.

Отношения Родольфо с Маурицио были тяжелыми и скрытыми от посторонних, ревность отца создавала напряжение. Родольфо до ужаса боялся, что Маурицио похитят, и приказывал Франко сопровождать Маурицио на машине даже на велосипедную прогулку. По выходным и праздникам отец с сыном уезжали в поместье, которое Родольфо скупил по частям в Санкт-Морице. На протяжении нескольких лет Родольфо вкладывал свою долю уверенно растущей прибыли компании в покупку земли на холмах Сувретты, одной из самых эксклюзивных частей Санкт-Морица, пока не собрал свою уютную территорию почти в две сотни квадратных метров. В этих местах держали загородные дома Джанни Агнелли, председатель автопроизводителя «Фиат», дирижер Герберт фон Караян и Ага-хан Карим-Шах; рассказывают даже, что Агнелли не раз пытался выкупить у Гуччи их территорию. Родольфо назвал первый шале, построенный им на Сувретте, Chesa Murézzan, то есть «дом Маурицио» на местном швейцарском диалекте. Он лично выбирал и перевозил плиты светлых, с персиковым оттенком, плит из близлежащей долины, чтобы возвести внешние стены. Под самым карнизом он расположил герб семьи и королевскую лилию, символ Флоренции. Родольфо и Мурицио наведывались в Chesa Murézzan, пока несколько лет спустя не был построен второй дом, Chesa D’Ancora. Этот дом располагался выше на склоне, и из его окон открывался вид на живописные долины Энгадина; украшен он был деревянными балконами и деревянными же выступающими балками. Тогда Chesa Murézzan стал домом для прислуги, а гостиную превратили в огромный кинозал для любимых фильмов Родольфо. При этом Родольфо заглядывался на шале по соседству: очаровательный деревянный домик со ставнями, вручную расписанными цветами в старинном стиле, и очаровательным газоном с голубыми цветами. Это шале называлось L’Oiseau Bleu[16], построено оно было в 1926 году, и в нем обитала пожилая женщина, которая за несколько лет продала Гуччи землю в Санкт-Морице. Родольфо постепенно сдружился с этой женщиной, заходя к ней на чай и бесконечные полуденные беседы. Он видел в L’Oiseau Bleu то самое место, где ему хотелось провести старость.

Стараясь научить Маурицио ценить деньги, Родольфо ограничивал его в средствах и давал очень небольшие суммы на карманные расходы. Когда Маурицио повзрослел и научился водить машину, отец купил ему горчично-желтую «Джулию», популярную модель «Альфа-Ромео». Это была надежная и престижная машина, и она у итальянцев много лет ассоциировалась с национальной полицией, которая заказывала «Джулии» для своих патрулей, – но Маурицио мечтал о «Феррари». Кроме того, Родольфо установил сыну строгие правила: в школьные годы по будним дням Маурицио должен был возвращаться домой задолго до полуночи. Авторитарный и даже невротический характер отца давил на Маурицио, он ненавидел просить у него даже о мелочах. Его лучшим другом и товарищем стал человек на двенадцать лет старше него – Луиджи Пировано, которого Родольфо в 1965 году нанял водителем для деловых поездок. Маурицио было тогда всего семнадцать. Когда у него заканчивались карманные деньги, Луиджи одалживал ему, сколько было нужно, а также оплачивал его штрафы за парковку и давал машину для свиданий с девушками – и все это улаживал с Родольфо.

Родольфо переживал за Маурицио, который получал свою ученую степень по юриспруденции в Католическом университете Милана: ему казалось, что сын слишком наивен и доверчив. Однажды он позвал, чтобы по-отечески с ним побеседовать.

– Никогда не забывай, Маурицио. Ты – Гуччи. Ты не такой, как все. Множество женщин захотят прибрать тебя к рукам – тебя и твое состояние. Будь осторожен, ведь кругом полно женщин, которые занимаются тем, что ловят в свои сети молодых людей вроде тебя.

Летом, пока ровесники Маурицио отдыхали на итальянских пляжах, Родольфо отправлял его в Нью-Йорк помогать дяде Альдо, который занимался американским отделением компании «Гуччи». Маурицио никогда не давал отцу поводов волноваться – до того самого вечера на Виа дель Джардини.

Поначалу Маурицио не решался рассказать Родольфо о Патриции. Каждый день, как и раньше, отец и сын ужинали вместе. Чувствуя нетерпение сына, Родольфо неизбежно переставал спешить, затягивая ужин как можно дольше, пока Маурицио изнемогал от волнения. Как только Родольфо заканчивал есть, Маурицио с извинениями срывался из-за стола и убегал на свидание с Патрицией, которую один его друг называл «карманной Венерой».

– Куда ты? – окликал его Родольфо.

– Гулять с друзьями, – неопределенно отзывался Маурицио.

Тогда Родольфо уходил в кинозал в подвале и трудился над своим шедевром. Пока он снова и снова пересматривал фрагменты черно-белых фильмов, Маурицио спешил к своей folletto rosso – «рыжему бесенку», как он прозвал ее за то красное платье, в котором она была в первую их встречу. Она называла его «мой Мау». Они часто ужинали в «Санта Лючиа», траттории с домашней кухней в центре города – это место долгие годы было у Маурицио любимым. Он без интереса жевал свой ужин, пока Патриция с наслаждением уплетала сытную домашнюю пасту или ризотто, недоумевая, почему у ее друга нет аппетита. Лишь позже она узнала, что Маурицио ужинал дважды: один раз дома с отцом, а второй с ней. Патриция очаровала его: она была всего на пару месяцев младше, но казалась гораздо более опытной и сведущей. Если он и замечал, что ее темная соблазнительная красота была плодом часов в парикмахерской и перед зеркалом за косметичкой – ему было все равно. Даже в юности Патриция выглядела искусственно и вычурно. Общие друзья только гадали, что Маурицио в ней находил, когда она убирала накладные ресницы, распрямляла начес и снимала высокие каблуки; но Маурицио обожал в ней все. Он сделал ей предложение на втором свидании.

Родольфо не сразу заметил перемену, которая произошла в Маурицио. Однажды он подошел к сыну со счетом за телефон в руке:

– Маурицио! – рявкнул он.

– Si, Papà? – удивленно ответил Маурицио из другой комнаты.

– Это ты столько звонишь по телефону? – спросил Родольфо, когда сын заглянул в его кабинет.

Маурицио покраснел и не ответил.

– Маурицио, отвечай. Посмотри на эти счета! Это возмутительно!

– Papà, – вздохнул Маурицио, поняв, что момент настал. Он зашел в комнату. – У меня есть девушка, и я люблю ее. Я хочу на ней жениться.

Патриция была дочерью Сильваны Барбьери, рыжеволосой женщины из простой семьи, которая выросла, помогая отцу в ресторане в Модене – городе в Эмилии-Романье, в паре часов пути от Милана. Фернандо Реджани, сооснователь успешной транспортной компании с главным управлением в Милане, часто заезжал в этот семейный ресторан пообедать или поужинать, когда бывал в городе проездом. Он сам был родом из Эмилии-Романьи, и ему нравилась как аппетитная местная кухня, на которой он вырос, так и симпатичная рыжеволосая дочка владельца, которая проплывала между столиками и пробивала чеки на кассе. И хотя Реджани был старше пятидесяти, да к тому же женат, но он не смог устоять перед Сильваной, которой тогда было восемнадцать. Она считала его похожим на Кларка Гейбла.

– Он так ревностно за мной ухаживал, – вспоминала Сильвана, рассказывая, что их отношения продлились не один год. Она уверяет, что Патриция, которая родилась 2 декабря 1948 года, была на самом деле дочерью Реджани, но тот не мог признать ребенка, поскольку был женат. Однако, рассказывая о своем детстве, Патриция всегда называла Реджани своим patrigno, то есть отчимом. Сильвана вышла замуж за соседа Мартинелли, чтобы у дочери была фамилия, и сбежала со своим Кларком Гейблом в итальянскую деловую столицу.

– Я была возлюбленной, любовницей и женой одного человека, и только одного, – утверждала Сильвана. Она переехала вместе с дочерью в квартирку на Виа Тозелли в полупромышленном районе недалеко от главного управления компании Реджани.

С годами Реджани сколотил неплохое состояние благодаря «Блорт» – своей компании, названной по инициалам четверых основателей, которые еще до войны собрали средства на свой первый грузовик. И хотя впоследствии немецкая армия конфисковала у компании грузовики, после войны Реджани сумел восстановить дело, поочередно выкупая доли у партнеров, пока он не оказался единственным владельцем компании. Он стал уважаемым членом миланского делового и религиозного сообщества, щедро жертвовал на благотворительность и заслужил титул commendatore — командора. Жена Реджани скончалась от рака в феврале 1956 года, и к концу года Сильвана вместе с Патрицией въехала в его комфортабельный дом на Виа деи Джардини. Несколькими годами позже Реджани тихо обвенчался с Сильваной и удочерил Патрицию.

Сильвана с дочерью выяснили, что в доме они не одни. В 1954 году Реджани усыновил ребенка родственников, которые не могли заботиться о мальчике. Тринадцатилетний Энцо, трудный и неуправляемый ребенок, тут же невзлюбил новоприбывших.

– Сильвана будет твоей новой учительницей, – сказал ему Фернандо.

– Чему это она будет меня учить? – возмутился Энцо. – Она глупа и делает грамматические ошибки!

Энцо не ужился и с Патрицией: дети постоянно ссорились, и жизнь в доме Реджани стала невыносимой. Сильвана, которую растили в традиционном духе строгих правил и наказаний, безуспешно пыталась взять Энцо под контроль. Наконец она отправилась к Реджани.

– Мальчик не очень способный, он плохо учится в школе, – сказала Сильвана, и Энцо отправили в школу-интернат.

Патриция, которая пришла в восторг от нового отца и от семейной жизни, покорила сердце Фернандо. Он бессовестно баловал дочку – та с обожанием называла его Papino. Когда девочке исполнилось пятнадцать, отец подарил ей белую норковую шубу, которой она тут же похвасталась перед одноклассниками по «Колледжио делле Фанкуилле» – частной школе для девочек в восточной части Милана, рядом с городской консерваторией. На восемнадцатый день рождения Патриция обнаружила перед домом спорткар «Лянча-Фульвиа Загато», перевязанный огромной красной лентой. Девочка дразнила отца, донимала его неловкими вопросами о религии.

– Papino, а если Христос вечен, то зачем нужны его деревянные фигурки? – спрашивала она, и отец ворчал что-то в ответ. – Papino, а тот деревянный Христос, которого ты целовал на Пасху, когда-то был деревом!

И, пока Реджани пыхтел от гнева, дочка бросалась ему на шею:

– Papino, в воскресенье я пойду с тобой в церковь!

Реджани баловал Патрицию, а Сильвана – воспитывала. Сильвана перевезла дочь из Модены в Милан, от самой же Патриции зависел следующий шаг: в гостиные лучших семейств города. Патриция стала живым воплощением амбиций своей матери. Но машины, меха и другие символы статуса только вызывали волну слухов среди одноклассников Патриции: те громко шептались о простом происхождении ее матери и смеялись над ее вычурным стилем. Вечерами Патриция плакала матери в плечо.

– Что у них есть, чего нет у меня? – тоскливо спрашивала она. Сильвана отчитывала дочь и напоминала ей, что они оставили позади совсем другую жизнь – в маленькой квартирке на Виа Тозелли.

– Слезами ничего не добьешься, – учила она. – Жизнь – это бой, и нужно сражаться. Важна только самая суть; не слушай злые языки, они ведь тебя не знают.

Окончив школу, Патриция поступила на курсы переводчиков. Она была умна и обучаема, но ее больше всего интересовали развлечения. Одногруппники вспоминали, как она вваливалась в аудиторию в восемь утра, скидывала с плеч очередную нарочито пышную шубу и демонстрировала откровенное коктейльное платье в стразах, которое не снимала с прошлой ночи.

– Она развлекалась где-то каждый вечер, – рассказывала Сильвана, качая головой. – Выходила в гостиную попрощаться, прижимая шубу к груди, и говорила: «Papà, я ушла гулять». Фернандо смотрел на часы и отвечал ей: «Хорошо, но в четверть первого я запираю двери; если к этому времени не будешь дома – ночуй хоть на лестнице!» Когда дочь уходила, он смотрел на меня и говорил: «Вы меня держите за идиота, но я знаю, почему она так прячется за своей шубой. Тебе не следует отпускать дочь гулять в таком виде!» В этом всегда была виновата я!

И хотя Патрицию мало волновала учеба, она без труда освоила английский и французский в дополнение к итальянскому, радуя своего papino Реджани хорошими оценками. В то же время в Милане заговорили о ней и ее скандальном поведении.

– Впервые я встретила Патрицию на свадьбе своей подруги, – вспоминала ее бывшая знакомая. – Она была в чудесном вуалевом платье лавандового цвета – а под платьем ничего. По тем временам это было непристойно!

Маурицио был воспитан отцом в строгих правилах, тогда как все парни в компании знали, что за девица эта Патриция. Поговаривали даже, что знали слишком хорошо, но Маурицио отказывался слушать. Он был от нее без ума.

Родольфо был потрясен, когда Маурицио заявил ему о своей любви к Патриции.

– В твои-то годы?! – прогремел он. – Ты еще молод, ты даже не доучился и не начал стажироваться в семейном деле.

Маурицио слушал молча. Родольфо хотел выучить его и однажды передать ему компанию «Гуччи». Он видел, что ни один из сыновей Альдо с задачей не справится – и Альдо знал это ничуть не хуже.

– И кто же твоя счастливица? – недовольно спросил Родольфо. Маурицио ответил – имя ничего не сказало отцу: он надеялся, что вся эта история пройдет сама и сыну надоест его пассия.

Пожалуй, в глазах Родольфо ни одна женщина не была достойна Маурицио. Какое-то время он надеялся, что сын женится на подруге детства Марине Пальма – та потом вышла за Ставроса Ниархоса; ее родители жили в Санкт-Морице, недалеко от Родольфо. Марина и Маурицио играли вместе еще в раннем детстве.

– Только в ней Родольфо видел достойную партию своему сыну, – вспоминала Лилиана Коломбо, сначала работница Родольфо, а после – верная секретарша Маурицио. – Родольфо мечтал, что Маурицио женится на Марине, потому что та была из хорошей семьи и он знал ее отца. Насчет Патриции Родольфо не мог быть уверен.

Примерно через полтора месяца после начала отношений Маурицио и Патриции произошло то, что заставило скопившееся напряжение выплеснуться открыто. Патриция пригласила Маурицио на выходные в Санта-Маргерита, где у ее отца была небольшая двухэтажная вилла с утопавшей в цветах террасой и видом на воду. В этом доме, обставленном изящной венецианской мебелью, Патриция встречалась с друзьями.

– Этот дом напоминал портовый город, – вспоминала Сильвана. – Нандо приносил домой фокаччу, я делала целые подносы маленьких сэндвичей – и через пару часов не оставалось ни крошки!

Но в те выходные Патриции было все равно, сколько народа соберется в доме, ведь ее волновал лишь один человек: тот, кто не пришел. Она позвонила Маурицио домой и спросила, не случилось ли что-нибудь. К ее удивлению, он сам подошел к телефону.

– Я сказал отцу, что хочу приехать к тебе, и он меня не отпустил, – робко сказал Маурицио.

Патрицию изумила и возмутила эта покорность:

– Ты же взрослый мужчина! Тебе на все нужно спрашивать разрешения? Мы ведь любим друг друга, а тебе вдруг запрещено приехать ко мне искупаться? Может, просто приедешь на один день?

В воскресенье Маурицио, наконец, приехал. Он пообещал отцу, что вернется к вечеру, но за ужином Патриция уговорила его остаться на ночь. Когда Родольфо понял, что сын не собирается домой, он позвонил сам. Трубку взяла Сильвана, и Родольфо обрушился на нее, требуя позвать к телефону отца Патриции. Когда Фернандо Реджани подошел к телефону, отец Маурицио прорычал:

– Я не в восторге от того, что происходит между моим сыном и вашей дочерью. Она отвлекает Маурицио от учебы.

Реджани попытался успокоить Родольфо, но тот перебил его.

– Basta! Скажите своей дочери, что ей нельзя больше видеться с моим сыном. Я-то знаю, что она хочет от него только денег – и она никогда их не получит. Никогда! Слышали?!

Фернандо Реджани был не тем, кто способен проглотить обиду, а обвинение Родольфо глубоко его задело.

– Вы слишком грубы! Будто вы не знаете, что не у вас одного в мире есть деньги, – возразил он. – Моя дочь может видеться с кем пожелает. Я доверяю ей и ее чувствам, и если она хочет встречаться хоть с Маурицио Гуччи, хоть с кем угодно еще, то она вправе это делать! – прокричал он и бросил трубку.

Маурицио, который слышал весь этот разговор, пришел в ужас. Тем вечером Патриция увела его танцевать на пляж, но он никак не мог расслабиться, а наутро уехал с рассветом и направился в Милан. В тревожном ожидании он открыл массивную деревянную дверь в кабинет отца. Родольфо тяжело глянул на сына из-за своего антикварного деревянного стола и произнес те слова, из-за которых сын и ушел из дома.

Меньше чем через час Маурицио поставил большой чемодан с красно-зелеными фирменными полосками на порог дома Патриции на Виа дель Джардини и позвонил в дверь. Когда Патриция открыла ему, ее изумило увиденное: и тяжелый чемодан на пороге, и печальные голубые глаза возлюбленного.

– Я все потерял! – воскликнул Маурицио. – Мой отец сошел с ума. Он лишил меня наследства, он оскорбил нас обоих: я даже не могу передать тебе, что он мне сказал.

Патриция молча обняла его, погладила по затылку. А затем обвила руками его шею и улыбнулась в глаза.

– Мы с тобой как Ромео и Джульетта, а наши семьи – как Монтекки и Капулетти, – сказала она и сжала его руку, чтобы успокоить дрожь, а затем нежно поцеловала.

– Что же мне теперь делать, Патриция? – пожаловался Маурицио, чуть не плача. – У меня за душой ни цента!

Патриция взглянула на него серьезнее.

– Заходи, – сказала она и потянула его за руку в гостиную. – Отец скоро вернется домой. Ты ему нравишься. Нам надо с ним поговорить.

Фернандо принял дочь и молодого Гуччи в своем кабинете – простой, но изящно обставленной комнате с книжными полками, антикварным письменным столом из дерева, двумя маленькими креслами и диваном. Несмотря на то, как Фернандо разозлили оскорбления Родольфо, Маурицио ему в самом деле нравился.

– Commendatore Реджани, – тихо произнес Маурицио. – У меня вышла размолвка с отцом, и он выгнал меня из дома и из семейного бизнеса. Я еще учусь, и работы у меня нет. Я люблю вашу дочь и хочу жениться на ней, хотя теперь мне нечего ей предложить.

Внимательно выслушав Маурицио, Фернандо расспросил его о ссоре с Родольфо. Он верил словам юноши – и в том, что касалось размолвки, и насчет чувств к Патриции. Ему было жаль Маурицио.

– Я дам тебе работу и впущу тебя в свой дом, – наконец сказал он, тщательно подбирая слова, – при условии, что ты окончишь учебу и что вы с моей дочерью будете держаться друг от друга подальше. Я не потерплю никаких глупостей под своей крышей, и, если они начнутся – наш договор расторгнут.

Фернандо строго взглянул на юношу. Тот молча кивнул.

– Что же касается свадьбы – об этом мы еще поговорим: во-первых, я до сих пор зол из-за того, как со мной обошелся твой отец, а во-вторых, я хочу быть уверен, что вы оба настроены серьезно. Этим летом мы с Патрицией уедем в долгое путешествие, и если ты все еще будешь влюблен, когда мы вернемся, тогда мы подумаем.

В той манере, которой потом следовал всю взрослую жизнь, Маурицио разорвал отношения с Родольфо, который критиковал его и ограничивал, и нашел новый источник силы и защиты: Патрицию и ее семью. Семье Реджани Маурицио показался таким добродушным и уязвимым, что они рады были принять его в свою жизнь и спасти от гневливого и необдуманного поведения Родольфо. Диван в кабинете служил Маурицио постелью еще несколько месяцев: днем он работал на Реджани, а ночью занимался учебой.

Новости о том, что влюбленные теперь живут под одной крышей, разлетелась по миланскому обществу как пожар. Друзья Патриции заваливали ее вопросами: каково это, жить вместе со своим молодым человеком? Патриция незаметно играла свою роль.

– Papà следит, чтобы мы даже близко мимо друг друга не проходили, – жаловалась она, упиваясь жадным вниманием слушателей. – Мы с Маурицио совсем перестали видеться. Днем он работает на Papà, а по ночам готовится к экзаменам.

Пока Маурицио изучал основы работы в транспортной компании, Родольфо всерьез переживал: он не мог принять то, что Маурицио бросил его так рано и готов был отказаться от всего, что его ожидало, ради какой-то женщины. Гордость не давала Родольфо пойти на примирение. Он скучал по совместным ужинам с сыном, поэтому все дольше и дольше засиживался вечерами в кабинете, а повару отдавал распоряжение готовить холодный ужин, который затем ел в одиночестве, обычно довольствуясь фруктами и сырной тарелкой. Когда братья Альдо и Васко заходили его навестить, беспокоясь из-за ссоры между отцом и сыном, Родольфо пресекал эти разговоры.

– Для меня этого bischero, этого болвана, больше не существует, ясно вам?! – кричал он.

– Отец Маурицио не принял меня не за то, что я была Патрицией Реджани, но за то, что я была женщиной, которая украла его любимого сына, – позже рассказывала Патриция. – Маурицио впервые в жизни не подчинился его слову, и это приводило его в ярость.

Тем временем Реджани с дочерью отправились путешествовать по всему миру. Когда они вернулись в сентябре 1971 года, Патриция и Маурицио любили друг друга еще сильнее прежнего. Управляющие Фернандо подтвердили, что Маурицио показал себя серьезным работником и сообразительным молодым человеком. Он не работал вполсилы, принимаясь даже за тяжелый ручной труд, например разгрузку контейнеров в порту. Проблемы компании он воспринимал как свои, старательно координируя расписания водителей. Через несколько дней после возвращения домой Реджани пригласил дочь в кабинет на разговор.

– Va bene, – сказал он, – хорошо. Вы оба убедили меня, что настроены серьезно. Я одобряю твой брак с Маурицио. Очень жаль, что Родольфо такой упрямец, ведь он по собственной вине потерял сына, а я обрел.

Свадьба была назначена на 28 октября 1972 года, и под внимательным надзором Сильваны приготовления к церемонии шли быстро. Когда Родольфо понял, что Маурицио не откажется от своей возлюбленной, он решился на крайние меры. Однажды утром, в конце сентября 1972 года, он отправился на встречу с кардиналом Милана Джованни Коломбо – и не для того, чтобы спросить духовного совета. После долгого ожидания в здании прямо за Миланским собором, под высокими торжественными сводами зала перед кабинетом кардинала, Родольфо изложил свою просьбу:

– Ваше высокопреосвященство, – попросил он кардинала, – мне нужна ваша помощь. Брак между моим сыном и Патрицией Реджани нужно предотвратить!

– На каких основаниях? – спросил кардинал Коломбо.

– Он мой единственный сын, мать его умерла, и он все, что у меня есть, – дрожа, сказал Родольфо. – А эта Патриция Реджани ему не пара, и мне страшно. Только вы теперь можете их остановить!

Кардинал выслушал Родольфо.

– Простите, – сказал он, наконец, и встал, показывая, что аудиенция закончена. – Если они любят друг друга и хотят пожениться, я никак не могу этого предотвратить.

И с этими словами он указал Родольфо на дверь.

Горюя по потерянному сыну, Родольфо ушел в себя. В то же самое время Маурицио точно заново родился. Он получил ученую степень в юриспруденции в миланском Католическом университете. За те месяцы, которые он прожил с семьей Реджани, он осознал, что мир не вертится вокруг его отца. Он повзрослел, ощутил больше контроля над собой и своим будущим – хоть и не в связи с семейной компанией. У него все получалось, и ему нравилось работать с отцом Патриции, к которому он привязался. А Реджани привязались к нему: Маурицио даже называл Фернандо Papà Baffo[17] за его пушистые седые усы – правда, всегда за глаза.

– Маурицио честно говорил, что ему нравится разгружать грузовики! – удивлялся один из его друзей. – Это были годы студенческого движения в Италии. В Милане, как и везде, начались протесты и стычки между бандами, даже применялся слезоточивый газ прямо в центре города. Маурицио в протестах не участвовал: его восстанием была Патриция, – говорил о нем друг. – Он уже обрел свою независимость.

И все же Маурицио был не вполне в ладу с собой. За несколько дней до свадьбы с Патрицией он наведался на исповедь в Дуомо – великолепный миланский собор четырнадцатого века. Он зашел в величественный полутемный неф и направился к одной из кабинок для исповеди около стены. Ему нравилось чувство конфиденциальности, нравилось быть одним из многих, слышать тихие голоса, легкое эхо шагов, видеть игру света в высоких витражах.

– Простите меня, падре, ибо я согрешил, – пробормотал он, встав на колени на невысокой обитой скамейке в исповедальне. Он опустил голову к сплетенным пальцам рук, стоя перед выцветшей бордовой шторкой. – Я нарушил одну из десяти заповедей: я ослушался отца своего. Я собираюсь жениться против его воли.

Базилика Санта-Мария-делла-Паче – здание четырнадцатого века из красного кирпича – стояла в зеленом внутреннем дворе прямо позади здания миланского суда, построенного в XX веке. По итальянской традиции Сильвана покрыла церковные скамейки бордовым бархатом и украсила букетами полевых цветов. Papino Реджани раскошелился и нанял «Роллс-Ройс» старого образца, чтобы отвезти дочь к церкви, а также шестерых служащих во фраках, которые провожали гостей к их местам. За церемонией следовал недолгий прием в залах Ордена Сан-Сеполькро прямо под церковью, а затем пять сотен гостей собирались за ужином при свете канделябров в клубе Деи Джардини – том самом миланском клубе для встреч, в котором двадцать три года спустя, при ярком свете и грохочущей музыке, прошел первый за долгое время показ современной моды от дома Гуччи.

Свадьба Маурицио и Патриции была одним из самых значимых общественных событий года, однако ни один из родственников жениха на нее не явился. Семья Патриции, зная, что Родольфо против этого брака, не прислала ему приглашения. Рано утром того дня Родольфо позвал своего водителя Луиджи и под случайным предлогом распорядился отвезти его во Флоренцию.

– Казалось, будто весь город справляет эту свадьбу, – вспоминал Луиджи. – Родольфо ничего не оставалось, кроме как уехать.

Церковь была полна друзей и знакомых Патриции – Маурицио же пригласил только одного своего учителя и пару друзей по школе. Дядя Васко прислал ему серебряную вазу.

Патриция была уверена, что Родольфо придет.