Милорд

«Хочешь, будешь Мартин?»

…

«Какой он, Мир-Где-Все-Правильно, Вик?..»

«Ты лжец, Мартин. Ты меня обманул. Нет никакого Правильного Мира».

«Я не знаю, кто я».

«Ты лжец».

…

— Мартин?.. Мартин, проснись, — раздался рядом знакомый голос.

Мартин не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться. Его сознание блуждало где-то во тьме, и ему не понадобилось уходить. Он умирал, медленно и тихо погружаясь в наступающее безумие, как в черную воду.

— Просыпайся, тебе нельзя спать! Мартин, ну же!..

— Тебя здесь нет, — с трудом сказал он, по-прежнему не открывая глаз.

— Я есть. Всегда был. Мартин, пойдем, тебе нельзя здесь оставаться. Мартин, ты же просил тебя спасти, я же не виноват, что он не слушается!

В голосе звенело отчаяние. Мартину никогда не хватило бы жестокости отказать.

Он с трудом открыл глаза. Несколько секунд пытался заставить себя смотреть на человека перед ним, а потом впервые за долгое время улыбнулся.

— Ну здравствуй. Я по тебе скучал.

Вик стоял перед ним и без улыбки тревожно вглядывался в его лицо. Шестилетний мальчик, с еще не выцветшими в белый светло-серыми глазами, ничего не знающий ни о Виконте, ни об Офелии, ни о ненависти, которая их переполняла.

— Прости меня, Мартин. Говорил же, я плохой человек.

— Ты никогда не был плохим человеком, — возразил Мартин, вставая.

Мир качнулся перед глазами. Только сейчас Мартин заметил, что они стоят в абсолютной темноте. Не было дома, где он засыпал, не было Ореста, и сада с розами, и красных вспышек тоже не было.

— Ты потерялся. В себе, — серьезно сказал ему Вик, протягивая руку.

Мартин не думая протянул руку в ответ.

— А ты теперь совсем большой. Смотри, — улыбнулся Вик, кладя на его ладонь свою.

— Я… не думал, что еще раз тебя увижу, — тихо ответил Мартин, становясь на колени и проводя рукой по его волосам.

— Я всегда буду здесь. Никогда не умру, и никогда не повзрослею. Это — мой Неверлэнд. Только тебе нельзя здесь оставаться, Мартин. Ты там нужен. Пойдем, — Вик легко потянул его за собой.

— Пойдем, — кивнул Мартин, вставая.

— Ты… ты жалеешь, что раньше меня не убил, правда?

— Я никогда не стал бы… Я верил, что этого не будет. До последнего верил, но ничего не смог исправить. Прости, я тебя подвел.

— Я все еще чувствую, когда тебе больно, — вздохнул Вик, сжимая его руку.

— Я не хотел…

— Все неправильно, Мартин. Всегда было неправильно. Я хотел лучше для всех — для Риши, для тебя. Хотел же к морю поехать. А теперь, когда я могу — почему-то делаю глупости. Жестокие и страшные. Почему так, Мартин?..

— Ты… ты тоже заблудился в себе. Я не знаю, как тебя вывести.

— Расскажи мне сказку, Мартин, — вдруг попросил его Вик, останавливаясь.

Он заставил его раскрыть ладонь, положил свою руку снизу.

— Что?..

— Сказку, Мартин. Ты хорошо рассказываешь сказки. Расскажи мне-взрослому сказку, и он все поймет, — улыбнулся Вик.

Над ладонью Мартина билась яркая, светящаяся в темноте белоснежная бабочка. Спустя несколько секунд она улетела, упрямая белая искорка во тьме. Оба проводили ее взглядом.

— Боюсь, что это не поможет…

— Нет же, Мартин. Только это и поможет. Сказку. Одну, большую, красивую и грустную, как ты всегда рассказывал. Только очень длинную. Никакой ты не лжец, Мартин. Ты рассказываешь сказки. Смотри, вон твои розы.

Впереди в темноте и правда виднелись расцвеченные алым светом розовые кусты.

Мартин снова опустился на колени перед мальчиком и обнял его. Впервые по-настоящему, и не нужно было размыкать объятий.

— Ты никогда не умрешь, Мартин, — серьезно сказал Вик.

— Ты же говорил, что мы никогда не умрем, — с трудом улыбнулся он.

— Я врал.

Мартин отстранился и с удивлением посмотрел ему в глаза.

— Это я лжец, — так же серьезно ответил он.

А потом рассмеялся, словно это была хорошая шутка. Хороший был смех, тихий и переливчатый, словно колокольчики на ветру.

Мартин стоял среди своей темноты в одиночестве, только далекий смех еще звучал в ушах.

Постояв так несколько секунд, Мартин направился к дому. Прикрыл глаза от неожиданно режущего красного света, с трудом открыл давно не использовавшуюся дверь.

И замер, вцепившись в косяк.

Напротив него в глухой стене разрасталась паутина трещин. И сквозь них пробивался ослепляющий белый свет.

Акт III

Когда наконец-то

Действие 1

Майская сирень

And that yet once before I die, Thou wilt vouchsafe to love me. Greensleeves (английская песня)

В конце мая город тонул в сирени. Ее высаживали в парках и вдоль дорог, на клумбах под окнами и у детских площадок. Улицы наполнялись терпким запахом цветов и лилово-белой пеной.

Виктор ненавидел сирень. Ненавидел город, скрывающийся под этими цветами, словно под маской и точно знал, что город ненавидит его в ответ. Эту ненависть он чувствовал каждое утро, открывая шторы и позволяя выплеснуть в лицо свет серый и мутный, словно грязная вода.

Город наполнялся ветром, который стучал по ночам в окна и выл, словно стая бродячих собак, не давая спать.

Город раскидывал между серых панельных домов узкие переулки, куда с трудом проникал редкий солнечный свет.

Город вообще не любил солнечного света, укрываясь тяжелыми низкими тучами.

И Виктор чувствовал, что с каждым днем ненавидит его все сильнее. От этой ненависти не откупиться и не спрятаться. Реки, полные мертвой ледяной воды не согреются пролитой кровью, стены жадно впитают тепло, если коснуться их и останутся такими же — каменными и безликими. Не спрятать взгляда — город будет смотреть в затылок, словно готовый броситься хищник. И Виктор смотрел ему в глаза.

Он принес свою первую жертву сразу, как только приехал. Мартин снился каждую ночь и, если бы в его взгляде он видел упрек, — эти сны не были бы кошмарами. Но он смотрел со странной смесью задумчивости и тоски. Словно принял какое-то решение.

«Мог бы, раз уж решил меня убивать, остановиться у моря на день», — звучал у него в ушах голос Мартина. И каждый день Виктор ненавидел себя не за то, что убил его, а за то, что не дал той смерти, которую он заслужил. Это помогало меньше ненавидеть себя за убийство.

Сначала он не мог поверить, что это и правда произошло. Оставшись в одиночестве, Виктор понятия не имел, что с ним делать. Свобода была ошеломительна и мутила разум лучше любого алкоголя. Когда-то, тысячу жизней назад, убив Мари, он подумал, что скажет Мартин, когда увидит. И понял, что боится его слов.

Теперь Мартин ничего не скажет — его нет. Когда Виктору не снился его взгляд, он видел пустую темную комнату с погасшим камином и исцарапанный косяк, покрытый темными пятнами. В такие ночи он больше не мог уснуть. Включал свет по всему дому, даже в спальнях Леры и матери с Оксаной. Задергивал шторы и до утра курил на кухне, стараясь ни о чем не думать. Не выходило — вокруг него темнота, полный город темноты, от которой не огородишься электрическим светом и занавесками. Пустой темноты, из которой никто не вернется.

Но шло время, и он постепенно учился жить без Мартина. Без его любви и без его строгого серого взгляда, не дающего сорваться в пропасть. Теперь ничто не имело значения — он бросился в нее и падение не остановил бы ни Мартин, ни его собственное желание.

Но в мае расцветала сирень. Город душил его этими цветами, отравлял воздух терпкой пыльцой и будил в душе то, что он так тщательно старался забыть. Сиреневый цвет, который так любила Риша, весеннее небо в прорехах серых туч.

Целый город становился призраком его потерянной любви.

Виктор ненавидел май.

…

Каждое утро начиналось одинаково. Виктор открывал глаза в сером полумраке спальни. Он всегда спал один и просыпался в одиночестве. Как бы он ни был пьян накануне и с какой бы девушкой он ни проводил ночь, спать он предпочитал в своей постели. И когда он просыпался, никто не стоял между ним и несколькими секундами самообмана, которые он позволял себе каждое утро.

Он просыпался в маленькой комнате, которую снимал в городе. Скоро начнутся занятия в колледже, а Риша варит кофе на кухне и бормочет под нос очередную роль. Когда он выйдет из спальни — встретит ее взгляд, знакомый, родной и полный любви. Так всегда было и так должно оставаться.

И Мартин рядом с ним. Он всегда просыпался раньше него, и в эти секунды на грани сна и яви Виктор чувствовал, что он не одинок и никогда не будет одиноким.

А потом морок рассеивался, и вместо него наступала реальность. Тогда он вставал с кровати, умывался в ванной ледяной водой, не включая свет, и выходил на кухню. Там его ждала Лера, которая всегда к одному и тому же времени варила две чашки кофе. Всегда одинаковой крепости, без сахара и сливок.

Сияющая белизной чашка стояла на краю черного стеклянного стола на круглой темно-серой подставке.

Виктор собирал свою мертвую реальность по кусочкам, прикладывая один к другому и заставляя оживать. Все потеряло значение, и ему пришлось заново придумывать смысл каждой детали.

Он заказал в ванную кран со встроенным термометром, чтобы вода всегда была одинаковой температуры и отклонения на пару градусов вызывали глухое бешенство — весь мир в этот момент трещал по швам.

Лера покупала один и тот же кофе. Виктор не хотел усложнять себе жизнь и приучился к одной марке, которую всегда можно было достать. Лера варила кофе и ставила всегда на одно и то же место на краю стола, наливая в одну и ту же чашку.

Однажды утром она накрасила губы красной помадой.

Он несколько секунд пытался понять, что не так, а потом подошел и, взяв ее за волосы, медленно стер помаду. Салфетку выбросил в ведро под раковиной и тщательно вымыл руки, а потом насухо вытер их полотенцем. Но до самого конца их ежеутреннего ритуала Виктор не мог избавиться от мыслей о салфетке. Ее белоснежные края, испачканные ярко-красным словно царапали сознание. Он не чувствовал вкуса кофе, который пил, не слышал, как тихо всхлипывала его сестра, переплетая косу, которую он растрепал. Все мысли были сосредоточены на салфетке, которой не должно было быть. Даже не видя свидетельства нарушения тщательно выстроенной иллюзии, он знал, что салфетка есть. И этого оказалось достаточно.

За утро он выкуривал три сигареты. Окурки можно было замерять линейкой — он всегда оставлял несколько миллиметров от фильтра, после которых каждая затяжка становилась обжигающе-горькой.

Каждое утро Лера подвигала свой стул чуть ближе к нему. Это нарушение он ей прощал — когда-то Мартин рассказывал ему сказку о том, как приручать лисиц. Где сейчас был лис-Мартин он думать не хотел. Теперь он был лисом, и его сестра приручала его, как зверя. Это она начала варить две чашки кофе. Это она рядком выкладывала на салфетку три сигареты и ставила чистую пепельницу. Она придумывала ритуалы, которые он принимал и потом помогала их исполнять. Зачем-то хотела быть ему нужной, несмотря ни на что. Он не мог понять, зачем ей это, но этого смысла детали мира «сестра» пока что не требовалось, и он его не искал.

Лера предпочитала молчать, но Виктор не был против, когда она осторожно пыталась заговорить. Ему нравилось слушать ее голос, который словно убаюкивал что-то темное, живущее в душе. Звериная суть засыпала от звуков человеческой речи, помогавших держаться в реальности.

По этой же причине он слушал музыку. Только в наушниках, всегда на одной громкости. Низкие бархатные голоса исполнителей помогали успокоить ту тянущую пустоту в душе, где когда-то звучал другой голос.

Когда он только приехал — все же подал документы в училище. Сам не понимая, зачем. Медицина его не привлекала, он почти ничего в ней не понимал. Учеба нужна была ему для того, чтобы позволять себе еще один самообман. Поздним вечером, перед сном, он читал учебники сидя на полу у кровати. В этот момент он переставал быть собой: у него длинные каштановые волосы и темно-серые глаза; он так бледен, человек, редко видевший солнце; ему понятна магия слов, написанных на желтоватых страницах. Эта магия давала то, что он так мучительно искал всю свою жизнь — власть над чужими бедами.

Это самый болезненный из его ритуалов. Через год Виктор бросил учебу. Мартин не возвращался к жизни, он оставался мертвым и его не могли обрадовать слова, которые Виктор заставлял себя запоминать. Он не обретал власти над чужими несчастьями, только все больше застревал в прошлом, из которого так мучительно пытался вырваться.

Первые несколько месяцев после ухода из училища он лежал, запершись в спальне и читал книги, пытаясь отвлечься и понять, куда ему идти. Именно в эти месяцы он перечитал все учебники, которые у него остались. С особенным удовольствием и вниманием. Он больше не был Мартином в этот момент, он читал их своими глазами и вовсе не для того, чтобы обрести власть над чужими несчастьями. Теперь у него была иная цель.

По ночам ему стало сниться озеро. Озеро в лесу, у которого они когда-то сидели с Мартином. Только теперь оно было полно горячей, маслянисто блестящей в лунном свете крови.

Он стоит на берегу и чувствует, как медленно нарастают голод и мучительная тошнота. Он становится на колени, погружает руки в кровь и подносит к губам. Чувствует, как на языке разливается сладковатое тепло. Когда он открывает глаза, видит, что кровь в озере свернулась. По темной гнили проходит рябь. Опуская взгляд, он видит сотни белых личинок, копошащихся на ладонях и манжетах рубашки. Короткая вспышка ужаса сменяется обжигающей болью, растекающейся у сердца.

Он видит, как чернота разливается по груди. По темно-зеленой ткани сюртука. Он касается этой черноты пальцами, и она пачкает их красным. Ужас сменяет щемящая тоска.

Этот сон не прогнать никакими ритуалами. От него нет спасения. Это хуже взгляда Мартина и хуже майской сирени. Он перепробовал десяток видов таблеток, убеждал себя, что, если выключать свет ровно в полночь — ему ничего не приснится, что нужно спать только на белом белье и открывать окно, но задергивать шторы. Ничто не помогало, только голод становился сильнее с каждой ночью, и сильнее становилось отчаяние — даже во сне он помнил, чем все закончится.

Больше самообмана в его жизни не было. Он смотрел на реальность в упор.

На серый город, в котором жил. На сестру, которая смотрела на него, как на непредсказуемого и опасного зверя. На обреченность, в которой тонула его новая семья, на равнодушную ко всему мать, на свое багровое прошлое и безрадостное будущее. И не видел выхода.

Мартин бы нашел. Мартин всегда находил. Но его не было рядом. Он сам отказался, и ради чего? Чтобы сейчас представлять себе, что не сделал этого?

Была еще одна сторона его жизни, еще один ежедневный, тщательно соблюдаемый ритуал. Ритуал, без которого все остальные стали бы бесполезны. Единственный ритуал, ради которого ему приходилось обращаться за помощью и выходить из дома.

Когда Виктор впервые пришел к Дмитрию, его поразила пустота квартиры. Стены в бежевой штукатурке, серый ламинат, черные жалюзи на окнах. В квартире не было шкафов или стеллажей, только кухонный стол, холодильник и узкая софа.

— Мне нечего скрывать, — улыбнулся ему Дмитрий.

Он смотрелся в этой квартире неуместно — болезненно худой, высокий и нескладный молодой человек с черными волосами, завязанными в хвост. Он носил мешковатые свитера и рваные джинсы, ходил по квартире в ботинках и почему-то никогда не оставлял следов, даже если на улице была грязь.

Он слушал рассказ Виктора внимательно, не удивляясь и не задавая вопросов. Совершенно бесстрастный и отчужденный — такими в понимании Виктора и должны быть доктора. И палачи.

— Итак, ты не просто слышишь голос, ты становишься другим человеком, верно? И ты решил избавиться от своего друга именно сейчас. Почему? — спросил Дмитрий.

— У меня есть уникальная возможность уничтожить собственную совесть, — усмехнулся Виктор.

— А что я получу за свою помощь?