Город на трясине

В атмосфере этих робких поисков выход Румынии из войны прозвучал как взрыв бомбы.

Красная Армия обошла Карпаты. Рухнула еще одна иллюзия — советские войска не удалось остановить на линии Карпат. Крайне правые задыхались от восторга: наконец-то прояснился вопрос о Трансильвании! Румыния предала Германию, значит, вся Трансильвания будет наша! Вперед, до Карпат, пока не подошла Красная Армия! Хортисты более трезво подходили к этому вопросу. Они знали, что наступление — дело не такое простое, и колебались. Они не предпринимали ни того, чего хотели крайне правые представители «национального общественного мнения» и германское военное командование, ни того, чего требовали истинные интересы нации: немедленного выхода из войны вслед за Румынией.

После долгого раздумья было решено: венгерские войска вступают в Южную Трансильванию; объяснялось это не как территориальный захват, а всего лишь как шаг, продиктованный интересами обеспечения подходов к нашим границам. Одновременно продолжались поиски неофициального контакта с Советским Союзом, сопровождавшиеся, однако, усилением лживой антисоветской пропаганды.

В день выхода Румынии из войны Венгерский фронт через командира охраны регента направил Хорти следующий меморандум.

«…Следует немедленно перейти на сторону союзных держав. Взаимодействуя в военном отношении с Красной Армией, отбросить или разоружить дислоцированные у нас или отступающие сюда из Румынии германские войска.

Дискуссии о необходимости и неотложности этой задачи совершенно излишни. Подобным же образом не следует углубляться в военный и политический анализ обстановки. Ясно, что дальнейшее военное сотрудничество с немцами или выжидание стало невозможным. Вопрос, который необходимо решать немедленно, заключается в следующем: может ли венгерский правящий класс пойти на сотрудничество с Советским Союзом, войну с которым он начал с беспричинной злобой и по требованию Германии? Может ли этот класс сотрудничать с венгерским народом, придавленным режимом?

Поведение Советского Союза предельно ясно. Советские условия, предъявленные Румынии, вновь со всей очевидностью подтвердили, что Советский Союз не стремится ни к каким территориальным захватам, он не собирается изменять с помощью силы или без оной общественного строя других стран и готов сотрудничать и поддерживать также и капиталистические правительства, если они своим демократическим устройством и антифашистскими военными выступлениями доказали свои мирные и добрые намерения по отношению к Советскому Союзу и собственному народу. Если руководители реакционных правящих классов Румынии и Болгарии сумели перейти на сторону союзников, то и руководители Венгрии смогут найти способ сотрудничества с Советским Союзом даже в том случае, если это будет связано с отказом от некоторых привилегий. Ваши колебания уже привели к тому, что Трансильвания принесена в жертву. Дальнейшее промедление повлечет за собой в первую очередь вашу собственную гибель и, помимо этого, ужасные испытания для всей страны.

Позиция венгерского рабочего класса является не менее ясной. Для венгерского народа становится все более понятной срочная необходимость перехода на сторону союзников. Но народ, связанный по рукам и ногам, с посаженными ему на шею немцами, придавленный двадцатипятилетним реакционным строем, до сих пор мог отстаивать свои интересы только путем пассивного сопротивления, саботажа и отдельных изолированных боевых акций. Всего этого слишком мало в решающую для нашей родины историческую минуту. Ключи на сегодня еще находятся в руках правящего класса, прежде всего его военных руководителей.

Таким образом, рабочий класс, исходя из своих собственных интересов и интересов всей страны, заявляет о своем желании сражаться вместе с руководителями страны, с власть имущими против немцев. Рабочий класс надеется, что правящий класс также понимает свои жизненные интересы и примет участие в этой борьбе. Соглашение возможно только на основе учета взаимных интересов и полной искренности. Именно поэтому помимо немедленного разрыва с немцами мы хотим определить наши дальнейшие цели. Отношение рабочих к нынешнему правящему классу будет определяться не горьким опытом последних 25 лет, а тем, как придется вести борьбу против фашизма: вместе или же врозь.

Венгерский народ, в первую очередь венгерский рабочий класс, полон решимости, уничтожив фашистский террор, после 25 лет контрреволюционного правления создать и у себя на родине, как и во всей Европе, демократический строй. Только такой строй может послужить гарантией против возможного фашизма и политики военных авантюр.

На основании вышеизложенного становится ясным, что сотрудничество как с Советским Союзом, так и с рабочим классом вполне возможно и необходимо. Более того, необходимо именно это. Однако если венгерский правящий класс пожелает, чтобы сегедский режим остался у власти, тогда всякое сотрудничество будет невозможным. В этом случае приближающаяся к границам Венгрии Красная Армия и венгерский народ будут считать правителей страны такими же врагами, как и германских военных преступников.

Неотложной задачей нашей страны является избавление от немцев и проведение демократических преобразований. Советский Союз и его союзники, а внутри нашей страны — венгерский рабочий класс, крестьянство и та часть буржуазии, которой дороги интересы нации, выполнят эту задачу. Как это будет сделано (сравнительно легко или тяжело, с участием правящих классов или одновременно с их крахом), зависит от самих правящих классов.

Время торопит.

Мы выступаем с конкретными предложениями.

Нужно безоговорочно вступить в борьбу против немецких оккупантов. Если руководители согласны на эту борьбу, то без всяких предварительных соглашений и организационных мер они могут рассчитывать на нашу полную поддержку. Однако в интересах успешного исхода этой борьбы мы считаем важным завязать соответствующие политические отношения с руководителями страны. Самым главным внутренним условием нашего успеха мы считаем перевод всего Сопротивления на широкую народную базу. Ее отсутствие послужило одной из причин провала заговора против Гитлера в Германии. И наоборот, опираясь на народную базу, французы смогли обеспечить освобождение Парижа и других крупных городов. Таким образом, мы должны активизировать венгерских рабочих и крестьян, отвыкших за 25 лет от открытых сражений. Для этого необходимо:

1. Создать демократическое правительство с привлечением подлинных представителей рабочих и крестьян.

2. Немедленно прекратить деятельность германского и венгерского гестапо.

3. Освободить арестованных участников рабочего движения и борьбы против немцев.

4. Государственные власти не должны препятствовать организационной и агитационной деятельности, направленной на демократическую и антигерманскую мобилизацию масс.

5. Вооружить венгерских рабочих исходя из опыта восстания в Париже.

6. Главное условие успеха — военное взаимодействие с Красной Армией.

Демократическое преобразование правительства повысило бы не только боеготовность нашего народа, но и доверие к нему со стороны Советского Союза. С помощью военного взаимодействия мы сможем достичь того, что Советский Союз из нашего противника станет главнейшей опорой нашей борьбы за независимость».

За этим документом скрывалась уже не только пропагандистская, но и действительная сила. В то время Венгерский фронт, и прежде всего Коммунистическая партия Венгрии, начали выходить за свои прежние узкие рамки; складывались возможности для мобилизации на борьбу значительных масс рабочих. Антигерманские и антивоенные настроения внезапно охватили всю страну, особенно сильными они были среди рабочих Будапешта. Оживилась работа профсоюзов, рабочие стали действовать смелее, особенно после бомбежки заводов. Начались акции саботажа, аварии, поджоги. Рабочие Чепельского завода магнезитов, воспользовавшись ночным воздушным налетом, подожгли все наличные запасы магния на заводе. Росла готовность к боевым выступлениям. Таким образом, можно было вооружить хотя бы часть организованных рабочих. Демократическое преобразование правительства могло бы всколыхнуть в стране самые широкие массы.

Однако в ответ на это предложение Хорти заявил: нет!

Усилия германских и венгерских войск были тщетными: Красная Армия вступила на землю секейев, в Трансильванию. Десятки тысяч венгров, поднятые с мест немцами, ринулись на территорию собственно Венгрии. Они ехали в поездах, на телегах, шли пешком. Радио и печать, с одной стороны, призывали к выполнению долга, убеждали оставаться на своих местах, а с другой стороны, пропаганда расписывала в красках «большевистские ужасы», еще более взвинчивая панику, поощряя людей к бегству из родных мест. 10 сентября регентский совет высказался за выход из войны, совет министров на другой день проголосовал против. Все это было какой-то дикой пляской святого Витта, когда полностью отказали нервы, когда все заслонил страх перед расплатой за собственные преступления, накопившиеся за 25 лет. Упрямо цепляясь за власть, правящий класс не осмеливался взять на себя ответственность принять какое-то твердое решение.

Одна за другой, но независимо друг от друга, были направлены две делегации к русским. Они не имели официальных полномочий и были скорее проявлением частной инициативы, смешанной с авантюрой. Разумеется, такие делегации были и встречены соответствующим образом. Окружение регента знало о них и как бы не знало, хотело и как бы не хотело принять к сведению этот факт. Господа поступали так, как картежник, который чуть-чуть посматривает краешком глаза в сторону партнера, чтобы узнать, какая карта у него.

Уже весь Будапешт говорил о сепаратном мире, то есть о перемирии, об этом чирикали даже воробьи на проводах, но окончательное решение все не принималось. Политические и военные деятели, склонявшиеся к выходу из войны, проводили совещание за совещанием, беспрестанно анализировали обстановку, которая тем временем ухудшалась с каждым днем. Самый благоприятный момент, связанный с развалом фронта в Румынии, был упущен. Немцы постепенно начали приходить в себя. Они, естественно, знали все о венгерских планах и, поскольку во внешнеполитическом и стратегическом плане выход Венгрии из войны был бы для них роковым, решили предпринять необходимые контрмеры. Основные немецкие части, расположенные в Венгрии, концентрируются за Дунаем, танковые дивизии СС окружают Будапешт. Почти вся венгерская армия в это время находится на фронте. В Будапеште насчитывается всего 40 тысяч венгерских солдат, к тому же без танков и тяжелого вооружения. А немцы уже мобилизуют и свою «пятую колонну»: начинают вооружать замаскированные нилашистские отряды внутри «Боевого союза друзей Восточного фронта», а также членов фольксбунда в селах вокруг Будапешта. Немцы были готовы использовать последнюю козырную карту — готовые на все бандитские легионы Салаши. Об этом, разумеется, были проинформированы и сторонники Хорти. Но вместо того чтобы действовать без промедления, они все больше страшатся принять решение. Хотя министр внутренних дел Бонцош распускает «Боевой союз друзей Восточного фронта», но одновременно, следуя старой традиции, он наносит удар по левым силам — закрывает клуб профсоюза металлистов, который мог стать центром активизации рабочих.

Переговоры, совещания «информационного» характера не прекращаются ни на один день. Дорогое время уходит. Регент встречается с буржуазными политиками из числа руководителей Венгерского фронта, но и эта встреча имеет только «информационные» цели. Никакой политической подготовки, о которой говорил Венгерский фронт двумя неделями раньше, не ведется, хотя только такая подготовка явилась бы главной гарантией усиления антивоенных настроений в обществе и выступлений со стороны народных масс. Тайно, без шума, освобождаются несколько политзаключенных и интернированных, главным образом буржуазных политиков, однако лучшие борцы рабочего движения и движения за независимость все еще томятся в тюрьмах и лагерях; продолжает действовать не только немецкое, но и венгерское гестапо. Военные руководители обещают вооружить рабочих, говорят о необходимом для этого количестве оружия и боеприпасов, а когда заходит речь о том, чтобы посмотреть это оружие, они всячески уклоняются. Рабочие пугают их больше, чем немцы и катастрофа, грозящая стране… Что ж, они верны своей сути!

Руководители Венгерского фронта, прежде всего коммунисты, выдвигают новые и новые предложения. В Будапеште по мере возможности следует сконцентрировать крупные военные силы. Если военные смогут и готовы к отражению сил немцев, то пусть они делают это самостоятельно. Если же имеющихся у них сил недостаточно, то Венгерский фронт вновь и вновь напоминает: рабочие готовы помочь. Дайте только оружие. Уже есть договоренность с отдельными руководителями профсоюзов, можно мобилизовать значительное число людей, началась организация различных партизанских групп. После соответствующей военной и политической подготовки следует объявить о перемирии. Надо призвать солдат на фронте переходить на сторону Красной Армии. Гитлеровцы, видимо, начнут штурмовать город, но Будапешт в любом случае следует удерживать до подхода венгерских и советских частей с фронта.

Однако хортисты даже в тот момент не осмелились приступить к этому плану. Они боялись за Будапешт, за свой Будапешт… Но если бы даже после стольких упущенных часов страна вышла из войны, то тогда наш Будапешт не превратился бы в груду развалин, по всей стране не прокатился бы ураган войны и нация могла бы с большей честью предстать перед судом истории.

6 октября партизанская группа из Обуды организует взрыв памятника Дюле Гембешу. Многие увидели в этом не только выражение протеста и предупреждение, но и сигнал к действию. В городе нарастает волнение, накопившееся в течение последних недель напряжение ждет выхода. Ползут слухи один невероятнее другого: в Анкаре, Стокгольме, Москве уже идут переговоры о перемирии… Затем начинают говорить, что соглашение уже подписано. Роммель с двадцатью пятью свежими танковыми дивизиями приближается к Будапешту. Через несколько недель будет освобождена вся Трансильвания, потому что гитлеровцы-де применят свое чудо-оружие. А русские тем временем подошли к Сегеду.

Газеты полны душераздирающих описаний «большевистских зверств». Милотаи в «Уй мадярорсаг» предлагает нации «лучше честную смерть на поле боя, чем трусливую капитуляцию». Официально распущенный «Боевой союз друзей Восточного фронта» еще более открыто проводит свои организационные мероприятия, еще более вызывающе занимается пропагандой, чем до своего роспуска. Гитлеровские самолеты сбрасывают над городом листовки, призывающие к борьбе, всячески поносящие регента.

Я вспоминаю еще один октябрь, когда дни были так же наполнены невыносимой тревогой и напряжением, — октябрь 1938 года. Он был тоже очень теплый, тоже напоминал август. Его душная предгрозовая атмосфера возвещала о приближавшейся исторической буре. Мы находились накануне Мюнхена, накануне войны.

Каждый вечер люди ложились спать с мучительным чувством, что, наверно, утром прорвутся все плотины и шлюзы и на них обрушится шквал бомб, мин, снарядов. И в то же время все жили иллюзией, надеялись, что человечество не сможет пойти на такое самоубийство, что в конце концов все-таки верх возьмет здравый смысл…

С того времени мы усвоили, что путь разрушения и организованных форм уничтожения — более медленный, изощренный и жестокий, чем это нам представлялось раньше. Мы постигли и то, что гуманизм, победа здравого смысла — фальшивая иллюзия, если оружие попадает в руки организованных варваров, творящих зло из «идейных соображений».

С октября 1938-го по октябрь этого года каждый из нас был свидетелем лжи, видел зарождение многих преступлений и позорный крах многих иллюзий, почти каждый прожитый день служил уроком, однако сколько еще встречается людей, верящих в старые сказки!..

Октябрь дышит на нас жарой, и кажется, что мы ощущаем жар от приближающегося к нам огня войны: город во власти нервной истерии. Тихими прохладными ночами слышны тупые звуки орудийной канонады, доносящиеся с юго-востока. И все-таки никто не хочет верить, что завтра, или, может быть, послезавтра, или в любой другой момент сюда донесутся злобные порывы дикой бури. А в небе кружат утром, в полдень, вечером, ночью немецкие самолеты, разбрасывая листовки. Мы уже ходим по щиколотку в бумажках, смотрим на самолет, почти задевающий крыши… Почему, думаем мы, это происходит здесь, в Будапеште, в Венгрии, где находится резиденция венгерского правительства? Почему молчат зенитные орудия, почему не собьют они эту железную птицу, разбрасывающую пока только бумагу? Но если мы примем то, что написано на этих бумажках, на нас обрушится еще более разрушительный, чем до сих пор, поток снарядов и бомб. «Фронт национального сопротивления», — написано на листовках, но сквозь эти строки зияет оскал черепа — подлинного лица предателей родины. Каждая буква текста — это открытое предательство, каждое слово — кровавая угроза:

«Если потребуется, мы разрушим все деревни, все хутора на пути озверелых большевистских орд. Отравим все колодцы, сожжем все! У нас всех один выбор: победа или смерть!»

В нижнем углу каждой листовки бесстыдное клеймо предательства — печать нацистского ведомства пропаганды в Вене.

Уже и слепой мог видеть, что здесь замышляется. Немцы и их пособники — «патриоты» — едва ли стали бы изводить напрасно такое количество бумаги. Газеты по-прежнему расписывают «преступления красных». Гестапо уже не довольствуется простыми арестами и облавами, оно приступает к зверским убийствам.

Распространился слух, что наконец начались официальные переговоры о перемирии — венгерская делегация находится в Москве. Однако этому мало кто верит. По улицам движется все больше и больше фашистских танков. Некоторые мои коллеги писатели не выдерживают этого напряжения, этих безумных скачков от паники к надеждам и бегут в провинцию. Ждут прихода мессии, не думая о том, что, наверно, и им нужно что-то сделать ради нашего освобождения. Целыми днями они ловят новости по радио, изучают карту, высчитывают тот день, когда придет Красная Армия. Нилашисты и пронемецкие элементы притихли, а самолет по-прежнему рассыпает над городом листовки.

В воскресенье 15 октября в полдень внезапно обрываются передачи радио. Все ждут обычного объявления: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!», но диктор чуть дрожащим, неуверенным голосом произносит: «Сейчас мы зачитаем обращение его высокопревосходительства господина регента к венгерской нации». После небольшой паузы диктор читает дальше:

«С того времени как волей нации я был поставлен во главе государства, важнейшей целью венгерской внешней политики являлась хотя бы частичная ликвидация несправедливых положений Трианонского мирного договора путем его ревизии в условиях мира…»

Я проходил по улице и услышал голос диктора, доносившийся из открытых окон. Улица, заполненная по-воскресному одетыми людьми, сразу стала похожей на озеро с прожорливыми рыбками, когда им бросают крошки хлеба. После первых же слов диктора толпа на улице пришла в неописуемое волнение. Люди облепили открытые окна первых этажей.

«В момент начала нового мирового кризиса Венгрия руководствовалась не стремлением приобретения чужих территорий, у нее не было и агрессивных планов в отношении Чехословацкой республики, не путем войны хотела она возврата части ранее отнятых у нее земель… — продолжал читать текст обращения диктор. — Венгрия была втянута в войну против союзных держав вследствие нашего географического положения и германского давления…»

Я не думаю о том, сколько здесь лишних слов, сколько клеветы и обмана, хотя больше всего хотелось бы услышать: «Мир! Прекращение огня!» — только эти желанные слова. Я не думаю о преступлениях минувших двадцати пяти лет. Жизнь — это вечный спор памяти и забвения. Есть мгновения, когда, как бы трудно это ни было, нужно приказать себе забыть, не оглядываться назад — этого требуют насущные интересы настоящего и будущего. И вот настало именно такое мгновение…

«Сейчас каждому здравомыслящему человеку уже очевидно, что германский рейх проиграл эту войну. Правительствам, ответственным за судьбы своих стран, необходимо сделать надлежащие выводы, потому что, как сказал великий государственный деятель Бисмарк, народ не может принести себя в жертву на алтарь союзнической верности…»

Эти слова громко, отчетливо раздаются на улицах Будапешта, волны радио далеко разносят их. Везде, где понимают по-венгерски, слышат то, что раньше говорилось украдкой и только в самом узком кругу: немцы проиграли войну! Захват Польши, оккупация Дании, Норвегии, Бельгии и Голландии, разгром Франции, Югославии, нападение на Советский Союз, занятие немцами Киева, битва под Москвой, немцы на Кавказе, Сталинград… Какая кровавая дорога вела к тому, чтобы открыто, громко сказать: фашисты, душители свободы народов, подлые убийцы миллионов невинных людей, проиграли войну. Я смотрю на лица людей и убеждаюсь еще раз в том, что знал и раньше: пропаганда, распространявшаяся за эти годы, сделала свое дьявольское дело. На лицах большинства людей, слушающих по радио обращение регента, я вижу странное замешательство, как будто они не знают, как отнестись ко всему происходящему.

«Я с огорчением вынужден констатировать, что со стороны Германской империи уже давно была нарушена союзническая верность по отношению к нам. Уже долгое время вопреки моему желанию и воле все новые и новые венгерские воинские части бросаются в бой за пределами границ нашей страны. В марте, этого года вождь Германской империи именно в связи с моим настоятельным предложением об отзыве с фронта венгерских войск пригласил меня на переговоры в Клесхейм, где сообщил, что немецкие войска незамедлительно оккупируют территорию Венгрии…»

Почему все еще нужно ссылаться на союзническую верность и почему нужно «с огорчением» констатировать, что ее нарушили немцы, когда этот союз толкнул нас к катастрофе? Но ладно, послушаем дальше.

«Под защитой германской оккупации гестапо с помощью методов, практикуемых им и в других местах, взялось решить еврейский вопрос и решило его известным образом, противоречащим требованиям человечности…»

Почему так мягко, так дипломатично говорится о беспримерных массовых убийствах, проводимых нацистами и их венгерскими пособниками? Мы хотим резких, суровых слов о «наших союзниках» и о самих себе, хотим, чтобы с наших глаз была сорвана пелена многолетней лжи, чтобы все мы увидели, что стоим у самого края пропасти…

«В ходе немецкого отступления страна превратилась в арену грабежей и разрушений… Я получил достоверные сведения о том, что силы, придерживающиеся германской политической линии, в ходе насильственного переворота путем свержения назначенного мною законного венгерского правительства намеревались привести к власти своих людей, превратив тем временем территорию страны в арену арьергардных боев Германской империи…

Я решил защитить честь венгерской нации от посягательств бывшего союзника, который вместо предоставления обещанной надлежащей военной помощи намеревается полностью лишить венгерскую нацию ее величайшего достояния — свободы и независимости. Поэтому я поставил в известность здешнего представителя Германской империй о заключении предварительного соглашения о перемирии с нашими противниками и о прекращении с нашей стороны всяких военных действий против них…

Я соответствующим образом известил руководителей армии. Издан военный приказ, согласно которому воинские части, сохраняя верность своей присяге, обязаны подчиняться назначенным мною командирам. Я призываю всех честно мыслящих венгров следовать по благословенному пути спасения Венгрии…»

Большинство людей даже после этих слов оставалось стоять молча. На лицах отражалось какое-то нерешительное раздумье, как будто люди взвешивали смысл и ценность услышанного. Радости на лицах не было — было беспокойство.

Затем зачитывается военный приказ регента.

«Солдаты! Принимая во внимание соотношение противостоящих сил, я уже не ожидаю решающего, благоприятного для нас исхода в опустошительных боях, проходящих в центре нашей горячо любимой родины. Поэтому я принял решение просить о перемирии. Как верховный главнокомандующий вооруженными силами, призываю вас в соответствии с военной присягой с верой и безусловным повиновением выполнять мои приказы, отданные через ваших командиров. Наше дальнейшее существование зависит от того, как в этой тяжелой обстановке каждый из нас будет выполнять свой долг, насколько окажется дисциплинированным».

Я спешу по Большому кольцу, мне хочется видеть ликующие толпы людей. Ведь пришел настоящий праздник! Перемирие! Мир! Но мало кто открыто осмеливается выражать свои чувства. Я принадлежу к этим немногим. Мы, небольшая группа, хором скандируем: «Да здравствует сепаратный мир!» Большинство жителей столицы ведет себя нерешительно, неуверенно.

По радио передают марши. Трагикомично то, что звучат те же самые немецкие мелодии, и не просто мелодии, а военные марши, как и раньше. Может быть, просто под рукой не оказалось ничего иного. И этот факт становится символом. Он бросает тень на весь этот день, на весь Будапешт и, вероятно, на всю страну. Под рукой не нашлось ничего другого, не нашлось венгерского марша! Кто знает, может быть, наши музыканты и не написали настоящего венгерского марша? Ведь в течение ста, двухсот и кто знает скольких сотен лет мы мыслили немецкими категориями, а в последнее время уже и чувствовать начали так, как приказывали немцы…

Из домов с желтыми звездами вырываются на улицу евреи и начинают срывать с дверей ненавистные вывески и знаки. А рядом перед зданием какого-то германского военного учреждения стоят немецкие посты в полном боевом снаряжении. Солдаты стоят спокойно и недвижимо, будто ничего не произошло. Недалеко от них расположен венгерский сторожевой пункт.

Люди окружают венгерских солдат и объясняют им последние события. Перемирие! Мир! Радость вспыхивает в глазах солдат, но они не двигаются с места. Упрямо повторяют, что не получили никакого приказа. Конечно, приказу, как бы он ни звучал, надо подчиняться…

В небе появляется все тот же знакомый немецкий самолет и начинает разбрасывать листовки. Зенитные батареи по-прежнему молчат…

Вновь заговорило радио, повторяя текст воззвания. Текст тот же самый — ни слова больше, ни слова меньше. А ведь так нужно было бы еще что-то сказать… Вновь гремят марши. Потом передача прерывается: объявляется воздушная тревога в южных районах.

Тревогу объявляют только по-венгерски, по-немецки — нет. И этот маленький знак о чем-то говорит. Наконец-то какой-то сдвиг. Волнение на улицах нарастает, люди ведут себя смелее. Немецкому самолету грозят кулаками, а где-то начинает трещать автомат. Может быть, стрелять начали те самые венгерские солдаты, не дождавшись приказа…

Я чувствую, что если сейчас заговорит радио и помимо неоднократно повторенного официального заявления передаст еще что-то, — например, обращение с призывом к выступлению, — то это поможет преодолеть настроение нерешительности и колебания. Но, как видно, наши господа эту самую последнюю партию опять играют без народа, не оставив ему ничего иного, как заниматься догадками и пребывать в бездействии.

Дан отбой воздушной тревоги, вновь заговорило радио, повторяя воззвание и военный приказ регента. А затем опять звучат марши. Повсюду в городе мирно стоят рядышком немецкие и венгерские караульные, патрули. Только шум разъезжающих по городу немецких военных машин означает какую-то перемену. По Большому кольцу длинной колонной тянутся со скрежетом и ревом танки и орудия. Картина напоминает 19 марта: нарастающие толпы народа почти безразлично смотрят на это движение войск, некоторые приветливо машут солдатам. И не находится никого, чтобы дать по морде тому, кто приветствует немцев. Что это — трусость или подлость?

На улицах появляется все больше народу. Но воодушевления особого нет. Я слежу за лицами, словно пытаясь разгадать какой-то кроссворд. Разгадка кроссворда — общая разочарованность.

Опять объявляют воздушную тревогу в южных районах, но в этот раз и на немецком языке. Затем от имени начальника генерального штаба Яноша Вёрёша зачитывают приказ, в котором указывается, что перемирие еще не подписано, — следовательно, армия должна сражаться и дальше… Я на ходу вскакиваю в трамвай, будто надеясь, что так мне удастся уйти от надвигающихся на меня смятения и тревоги, сжимающих грудь. В трамвае человек в гражданском платье рассказывает своему соседу о воззвании регента. Рядом стоящий жандармский офицер грубо обрывает его: «Не распространяйте панических слухов, а не то немедленно передам в полицию». Гражданин в замешательстве пытается объяснить, что это не слухи, это передавали по радио. Жандарм начинает еще больше распаляться. Я ввязываюсь в их спор и встаю на сторону гражданина. В итоге офицер в гневе обрушивается на меня, требует наши документы и намеревается снять нас с трамвая. А весь вагон в это время молчит как могила. Как будто, кроме нас двоих, никто действительно ничего не слышал о воззвании регента…

Мы слушаем радио, все время с волнением ожидаем чего-то. А ничего не происходит, и это ужасает и гнетет больше, чем самые ужасные события. Гремят один за другим марши, иногда этот треск и вой прерывается, и тогда зачитывают приказ начальника генштаба. О воззвании регента теперь уже никто не вспоминает. Затем какой-то замогильный голос повторяет: «Генерал-полковник Берегфи, немедленно направляйтесь в Будапешт!» Кто же такой этот Берегфи? Кто его вызывает и зачем?

Вместе с моим другом направляюсь к одному из участников Венгерского фронта. Он ничего не знает, кроме того, что в первой половине дня прямо на улице гестаповцы ранили сына регента и арестовали его. Наверняка немцы подготовили путч, поэтому обращение регента было обнародовано в такой спешке. По плану его должны были опубликовать только в среду. Что будет теперь? Посмотрим. Может быть, армия… От нее зависит все, так как рабочие не получили никакого оружия.

Иногда звонит телефон. Кто-то сообщает, что в Городской роще собираются вооруженные нилашисты. Еще одно сообщение: то же самое наблюдается в Народной роще и Английском парке.

«Этого можно было ожидать, — успокаиваем друг друга. — Немцы так легко не позволят своему последнему союзнику стать неверным. Но погодите, вот наша армия…» Мы с надеждой произносим эту последнюю фразу, повторяем ее не один раз и объясняем друг другу, что, наверно, у окружения Хорти хватило ума хорошо подготовиться в военном отношении. Ведь они всегда ссылались на то, что в должный момент армия… Да и военный приказ регента содержал намеки на какие-то распоряжения. Словом, они, наверно, подготовили переворот! Наверняка подготовили.

Все это мы объясняем друг другу и, чем больше повторяем, тем меньше верим собственным аргументам. Наши господствующие классы за 25 лет не сделали ничего, что служило бы интересам нации. Неужели именно сейчас они способны сделать это?!

Наступил вечер, за окном смолк гул улицы, город погрузился во мрак. По радио упрямо громыхают медные трубы оркестра, разнося по-немецки твердые, рваные звуки марша. Внезапно передача прерывается, и торжествующим голосом диктор объявляет: «Сейчас мы зачитаем военный приказ Ференца Салаши…»

В квартире, расположенной над нами, начинают кричать, прыгать, плясать так, что на нас сыплется штукатурка с потолка. А из громкоговорителя льются высокомерные фразы, выдающие преступное недомыслие и циничное предательство родины. Наверху над нами после каждого предложения беснуются все сильнее. Чем больше глупости, лжи и злобы в каждой фразе, тем больше разгорается торжество и веселье наверху. Кто же они, эти люди? Впрочем, все равно. Мы сидим у радио побледневшие, безмолвные, избегая смотреть друг на друга. Господи, да все это можно было предвидеть заранее!..

Стены как будто раздвинулись, и перед нами встал весь дом, весь город. Одни задыхаются от бессильного гнева, другие орут от восторга, беснуются, как у нас наверху…

Тихими обезлюдевшими темными улицами я пробираюсь домой. На улицах всюду стоят вооруженные немецкие патрули. Везде царит устрашающая тишина. Может быть, она такая же, как в любое другое время, но сейчас я за этой тишиной чувствую притаившуюся смерть, разрушение. Если бы звучали выстрелы, стрекотали автоматы и пулеметы, бухали орудия, это был бы знак жизни. Иногда откуда-то с юго-востока, видимо из района Кечкемета, осенний ветер доносит неясный гул. И это, наверно, единственный обнадеживающий сигнал в этот полный ужасных предчувствий вечер…

Утром все-таки раздался грохот орудийных выстрелов, застучали автоматы, то тут, то там зазвучали винтовочные выстрелы. Что-то все-таки произошло? Телефон молчит, нет передач по радио. Предрассветный туман клубится в воздухе. Отсюда, с вершины Холма роз, весь город представляется огромным молочного цвета облаком. Сейчас вот прогремел орудийный выстрел со стороны Крепостной горы, затем с востока, и одновременно разносится слышный на километр скрежет и лязг танковых гусениц. Кто стреляет и в кого?

Рано утром я поднимаю всю семью, начинаем укладывать вещи. В чемодан только самую необходимую одежду — и пошли. Всего несколько дней назад в предчувствии надежд на перемены мы приехали сюда после скитаний в провинции, а сейчас приходится уезжать опять.

Люди идут на работу, как обычно, словно ничего не произошло. Даже бранятся из-за того, что не ходят трамваи и перекрыты мосты. Раздающиеся временами выстрелы не вызывают у них особых эмоций.

Что будет с ними, если они вовремя не придут в учреждение, на завод? Их скорее волнует именно это, а не те крупные события, которые происходят вокруг…

Я вспоминаю незабываемый очерк Ильи Эренбурга о Венском восстании. В то время как вооруженные рабочие на улицах из-за углов и импровизированных баррикад стреляли последними патронами в палачей Дольфуса, рядом сотни, тысячи равнодушных спешили на заводы и фабрики, спешили, чтобы не опоздать, чтобы не потерять из заработка ни одного пфеннига.

Мост охраняют немецкие солдаты, но вскоре появляются и венгерские солдаты, офицеры, унтер-офицеры, рядовые — все с нилашистской повязкой на рукаве. Потом приходят полицейские и жандармы, также с нилашистской повязкой на рукаве. Позже прибывают студенты с ружьем за спиной и нилашистской повязкой на рукаве. Еще через некоторое время приезжают грузовики, набитые стреляющими и орущими допризывниками. У всех на шапках череп, на рукавах нилашистская повязка.

Высокопоставленные венгерские офицеры разъезжают на автомашинах с нилашистским флагом. Проходит маршем колонна солдат — все с нилашистской повязкой.

Солдаты, полицейские, жандармы, допризывники, студенты, одетые в зеленые форменные рубашки рабочие — все с нилашистским знаком. Но кто это стреляет и в кого? Неужели опять группа честных и сознательных рабочих проливает свою кровь ради блага десятков и сотен тысяч равнодушно, а то и враждебно настроенных собратьев?

Раскаты пушек и перестрелка временами умолкают, потом раздаются вновь. К полудню все полностью прекращается. Мост снова открыт для движения. Жизнь в городе принимает прежний вид, и как будто ничего и не произошло — вот только нилашистские повязки мелькают всюду. Они у солдат, полицейских, жандармов, кондукторов и даже у почтальонов. Наступившую тишину нарушают лишь громыхающие грузовики с подростками, орущими песни, стреляющими в воздух, призывающими к еврейским погромам. На шапках у них изображение черепа. На стенах домов красуются плакаты с приказом Салаши. Его текст несется из громкоговорителей, призывая всех приступить к работе.

Очевидно, закончилось… Взятие власти сторонниками Салаши прошло гладко. Пожалуй, более гладко, чем он сам или же немцы полагали. Будапешт, значит, снова выдержал экзамен. Это еще трагичнее, чем 19 марта.

Стою в городском круговороте с женой и двумя маленькими детьми. Куда же теперь, в какую сторону, к кому?

Я боюсь воздушных налетов: всякий раз, когда нужно спускаться в подвал, меня преследует навязчивая картина того, как на нас обрушивается дом и мы гибнем в страшных муках. Сейчас же мне до боли хочется, чтобы прозвучали сирены и прилетели сюда тысячи самолетов и сбросили бомбы, обрушили огонь, чтобы уничтожить, стереть с лица земли всю заразу, которая только еще начинает распространяться. Гада нужно уничтожить в зародыше! Сейчас не до логических рассуждений наподобие того, что «невиновных больше, чем преступников», сейчас не до всем известных тезисов вроде того, что «народ ни при чем», сейчас заявляют о своем праве на существование стыд, гнев и горечь. Долой этот разбойничий порядок! Прилетайте, самолеты, падайте, бомбы, бушуй, море огня! Никаких оправданий тем, кто помог этой сатанинской банде!

15 октября, собственно говоря, путч совершили не гитлеровцы и не салашисты. Это попытались сделать сами хортисты. Это странно звучит, но это так. Пожалуй, впервые в истории Венгрии группа, стоявшая у власти, сама совершила путч. Но, как показали события, это вовсе не было каким-то чудом. Хорти и его сторонники сохраняли лишь видимую власть. Настоящими же хозяевами страны были гитлеровцы и их приспешники. Даже те небольшие остатки национальной независимости и свободы, о которых регент в своих воззваниях говорил как о неприкосновенном сокровище, были уже давно потеряны. Потеряны, поскольку жили лишь в сердцах немногих. У большей части населения вместо них появились равнодушие, лакейская покорность, глупость и злоба.

Иначе, как могло случиться, что армия, жандармерия, приведенные в свое время к присяге, столь легко ее нарушили и покинули в беде тех, кому они присягали? Безразлично, было ли это сделано из трусости и боязни противоречить новому главнокомандующему или же из-за слепой веры в Салаши. Может быть, приказы прежнего руководства выполнялись только из чувства долга, а вернее всего, из трусости. Во всяком случае, вряд ли какой-нибудь другой строй мог потерпеть крах таким образом. Не только армия не откликнулась на призыв своего верховного главнокомандующего, но даже созданные для поддержки режима различные легальные, полулегальные и секретные организации не стали на сторону своего вождя.

Нет нужды перечислять здесь все созданные на военной основе «верные регенту» общества. Режим, сторонники которого приходят к власти не в результате собственных усилий, а по головам других, который не имеет своих настоящих героев и мучеников, а лишь провозглашает ими своих слуг, неизбежно терпит крах при первом же серьезном испытании.

Такое случилось и с режимом Хорти. В 1919 году хортисты пришли к власти отнюдь не в результате собственной борьбы. Когда же нужно было бороться за сохранение власти, они проявили малодушие. Правда, была сделана робкая попытка удержать власть, но без должной решительности и серьезных намерений. И скорее всего, лишь для сохранения остатков престижа. Не удивительно поэтому, что лишь немногие откликнулись на призыв регента.

В действительности воззвание регента было отнюдь не воззванием, а только осторожным сообщением. В нем не указывался единственно правильный для нации путь. Оно лишь отразило страх руководящей группировки перед неразрешимой дилеммой.

Решение о выступлении подготовлялось в течение нескольких недель, но все время, видимо, с тайной надеждой, что удастся избежать его и особенно сопутствующих ему борьбы и риска. Именно по этой причине рабочим не давали в руки оружие, именно поэтому правители хотели все решить «между собой». Удивительно, что у хортистов все-таки хватило храбрости ворваться в здание радиокомитета и зачитать перед микрофоном воззвание регента. Однако этой порожденной безысходностью положения храбрости уже не хватило на то, чтобы после прочтения воззвания вывести из строя радиостанцию, так как нилашисты знали, что из этой же студии через несколько часов прозвучит приказ Салаши.

15 октября хортисты поистине выбились из предначертанной им историей роли, но после короткой интермедии было восстановлено их обычное состояние. Регент после гибели своей личной охраны отдал себя во власть гитлеровцев и подписал предложенный ему документ об отречении. Бывшего верховного главнокомандующего и вождя в течение нескольких часов поносили по радио. Таков был позорный конец его контрреволюционного режима.

Несомненно, что в это время уже большая часть армии считала войну безнадежной, такого же мнения придерживалась и значительная часть государственного бюрократического аппарата. И все же было очень мало людей, которые не присягнули Салаши. Тем, кто перешел на службу к Салаши, по душе пришлась и его игра в конституционность, и известие об отречении регента, и разговоры о «правовой преемственности». Все это послужило им своеобразным мостиком, по которому они ловко перешли через узкую пропасть.

15 октября провалилась не только попытка добиться прекращения огня. Этот день стал днем падения существовавшего 25 лет контрреволюционного строя, более того, он стал днем падения тысячелетнего венгерского феодализма.

Впоследствии, несомненно, будут обнародованы секретные бумаги, различные неопубликованные документы, которые и расскажут обо всех секретах закулисной игры 15 октября. Некоторые лица напишут мемуары, выступят с признаниями, а кто участвовал в круговороте тех событий, расскажет о том, что и как произошло. Многие впоследствии будут исследовать вопрос об ответственности, прольется свет на роль многих людей, а потом, естественно, последуют заключения: если бы, мол, этот тогда-то сделал то-то или не сделал того-то… Это будет впоследствии. А когда стоишь среди развалин опустошенного города, всякие «если бы» и «кабы» кажутся фальшивыми.

То, что произошло в жизни несчастной страны после 15 октября, было уже процессом распространения заразы, исходящей от разлагающегося трупа.

Ночью 15 октября нилашисты ворвались в дом по улице Непсинхаз, помеченный желтой звездой, из которого якобы стреляли в немецкого солдата, и уничтожили всех жителей этого дома. После этого провели облаву по всему району и обыскали все еврейские квартиры. Участвовали в операции штурмовики нилашистской партии, полицейские-нилашисты, хулиганы с площади Телеки, недавние уголовники, сопляки из легиона «Мертвая голова» и им подобные.

Грабеж называли обыском. Людей уводили во двор находившейся поблизости казармы пожарников и там расстреливали. В дальнейшем нилашисты начали стрелять в людей прямо на площади Телеки, среди многочисленных лавок и на улицах.

Кровь лилась, как в Варфоломеевскую ночь. Но ведь чем-то необходимо было оправдать это кровопролитие! «Они прятали оружие! Они стреляли!» — звучали обвинения.

Озверевшие от запаха крови и безнаказанного разбоя, вооруженные нилашисты и молодчики с эмблемой черепа на шапках носились на грузовиках по городу, стреляя по сторонам: они искали новые «очаги сопротивления». Но Салаши приказал им вернуться в казармы. «Верные нации» офицеры требовали, чтобы «предавший родину регент» был расстрелян. Еще день-два маршировали под бой барабанов подразделения молодчиков, после чего эти бандитские отряды были распущены. Евреям снова разрешили выходить на улицу. Словом, салашисты попытались сделать вид, что они во всем соблюдают законность, что-де никаких бесчинств не было, все делалось на законных основаниях.

А между тем с юго-востока все явственнее слышался гром пушек, а по ночам на горизонте, как далекие молнии — предвестницы приближающейся бури, уже видны были багряные блики бушующего огня. «Усилить борьбу против большевизма!» — и пропаганда изрыгала потоки несусветной лжи. Плакаты, листовки, радио, газеты взвинчивали общественное настроение. И это давало свои результаты. Вновь возросло число тех, кто хотел во что бы то ни стало победить. Хорти ругали точно так же, как после 19 марта ругали Каллаи. Говорили, что, если бы он не саботировал тотальную мобилизацию нации, русские не дошли бы до Карпат! Ну ничего! Мы еще им покажем! Салаши и его сторонники приказали полностью очистить от войск Кечкемет, Надькереш, Лайошмиже и другие города и села, находившиеся в районе между Дунаем и Тисой, чтобы гитлеровцы могли применить новое загадочное чудо-оружие, разрекламированное фашистской пропагандой.

Берегфи — теперь мы уже знали, зачем его в тот вечер призывали по радио, — на скорую руку подписал приказ о тотальной мобилизации. Конечно, вскоре выяснилось, что организовать призыв в армию в таких огромных масштабах невозможно. Приказ отменили.

Вообще салашисты в первые недели любой приказ оглашали дважды: первый раз — когда он появлялся на свет, второй раз — когда его отменяли.

Опять вспомнили про евреев. Целый городской квартал Будапешта превратили в гетто — гнездо нищеты, голодной смерти и эпидемий. Нилашистские газеты с гордостью сообщали о крупном успехе Хунгаристского государства: сделано то, что предательский режим Хорти считал невозможным, — создано будапештское гетто!..

Других «успехов» пока не было. В первые дни ноября фронт приблизился непосредственно к Пешту. Первоначальный политический успех, складывавшийся из поддержки крайне правых групп и различных нилашистских и полунилашистских фракций, а также симпатий довольно-таки значительных слоев среднего класса и мелкой буржуазии, за пару недель растаял. Те, кто в отчаянии слушал воззвание регента и как спасителя нации приветствовал Салаши, увидев, что не произошло ожидаемого поворота событий и нет никаких признаков того, что военная обстановка коренным образом меняется, вскоре стушевались. Они, естественно, не выступили ни против гитлеровцев, ни против нилашистов, а героическому сопротивлению предпочли (как более безопасное) бегство в Задунайский край.

Нилашисты, не располагая серьезной поддержкой в массах, превратились в террористическую организацию. В верхах Салаши и его правительство еще пытались вести игру в политику, дипломатию, в парламент, а внизу уже вовсю бушевал нилашистский террор.

Если бы историки попытались двухмесячное господство нилашистов расчленить на исторические периоды, то ноябрь, несомненно, нужно было бы назвать периодом коррупции и разбоев. Декабрь и первая половина января вплоть до освобождения были периодом убийств; этот период включал два этапа — организованных и анархических убийств… Но пока речь идет только о ноябре. Число нилашистских штурмовиков резко возросло: вооруженные отряды хунгаристов превратились в сборище люмпен-элементов, всякого рода отбросов уголовного мира. И хотя пушки грохотали уже под Будапештом, эти «славные» отряды предпочли широко пропагандируемой фронтовой героике «укрепление внутреннего фронта», что означало грабежи и мародерство.

Все происходившее в те недели было не чем иным, как диктатурой организованных преступников. Воронье торопилось завершить дележ добычи над начавшим разлагаться трупом издохшего режима…

События тех дней снова и снова со всей серьезностью и безотрадностью, свидетельствовали о развращенности, растерянности и беспомощности венгерского общества, о том страшном опустошении, которое произошло за минувшие двадцать пять лет в духовной жизни венгерского народа.

Я уже писал выше, что попытки Салаши представить пришедшую к власти клику как истинных руководителей страны потерпели явную неудачу. Хмель первых дней у тех, кто не был нилашистом, но был настроен прогермански и готов был заключить союз против победоносной Красной Армии хоть с самим чертом, вскоре улетучился. Правда, нилашистская пропаганда сделала все, чтобы описанием «большевистских зверств», превзошедшим в своей фантазии сочинения низкопробных бульварных писак, оживить и подстегнуть боевой дух населения. Но теперь уже не действовали никакие пропагандистские инъекции. Сопровождаемая все усиливавшимся громом пушек, нилашистская пропаганда рождала не мужество и стойкость, не готовность сражаться, а лишь ноющее чувство страха, летаргию.

Воззвание от 15 октября хотя и не привело к переориентации армии, но все же повлекло некоторое разложение в армейских кругах. Уже в первые часы, последовавшие после воззвания, разбежались целые воинские части. Даже после приказа Салаши число дезертиров продолжало расти. После того как был отменен приказ о массовой мобилизации, Берегфи и его сторонники попытались пополнить ряды армии за счет добровольцев, но, несмотря ни на что, число тех, кто не подчинялся приказу, росло день ото дня. Салашисты пытались предотвратить распад армии обещаниями прощения и амнистии тем, кто вернется в свою часть, а затем был подписан драконовский приказ о борьбе с дезертирами — смерть грозила даже их семьям. Находились, правда, и такие, кого угрозы, скорее всего страх, удержали от дезертирства. Однако становилось все очевиднее, что остановить Красную Армию невозможно, и по мере того, как число приказов о призыве в армию увеличивалось, число дезертиров и лиц, избегавших призыва, росло.