Город на трясине

А как же интеллигенция, средний класс, те, кто всегда считал и провозглашал себя носителем «национального сознания»? В своем подавляющем большинстве они были верными прислужниками, помощниками реакции, спасавшей себя и обрекавшей страну на верную гибель. Более того, наверно, среди них самым лучшим был слой, который представлял собой верного, послушного слугу, потому что другая часть верила и восторгалась гитлеровским фашизмом — «строителем цивилизации». Мечта о ревизии государственных границ частично сбылась. Втайне можно было даже надеяться, что потом, «после победы», венгерское знамя будет развеваться над вершинами Карпат… Антисемитизм, всегда подогревавший сердца представителей среднего класса, принес свои плоды. Кто же осмеливается сомневаться в победе Германии, в «нашей» победе? Только пораженцы, предатели родины… К тому же в мире, который наступит в случае поражения Германии, что само по себе просто невозможно, не стоит и жить. Наоборот, мы должны все наши силы напрячь для достижения победы…

Часть среднего класса, именуемого интеллигенцией, того самого среднего класса, который провозглашал себя носителем «национального сознания», не имея собственного классового сознания (он всегда заимствовал его, выступая в качестве передатчика чужих идей и опасных затей под разного рода фальшивыми лозунгами), обвиняла правительство в мягкотелости по отношению к евреям и аристократии.

Среди интеллигенции была также и другая группа, которая видела угрозу со стороны германского империализма, но и она не смогла выдержать испытание. Эта группа была по своему характеру антигерманской, в то же время и антисемитской. Представители этой группы считали, что венгры страдают между «двумя язычниками», и выбрали для себя «третий путь», по крайней мере об этом они заявляли в своих лозунгах. В действительности представители этой группы не только с удовольствием наблюдали за истребительным походом гитлеровцев и их наемников против одного «язычника» или ничего не предпринимали против этого похода, но своим пассивным поведением, отходом от движения за независимость способствовали росту и распространению в среде интеллигенции крайне правых идей. На различных банкетах и собраниях они заявляли о том, что включают в понятие венгерской нации промышленный пролетариат, что они готовы к союзу и единению с ним, хотя сами заранее делали это единение невозможным, и постоянно выдвигали на передний план еврейский вопрос. Под предлогом решения еврейского вопроса от сознательных рабочих требовали отказа от основных положений своего мировоззрения… Напрасно провозглашала себя эта группа социалистической, в действительности же ее «венгерский социализм» или «качественный социализм» таил в себе отвращение к трудящимся массам и упрямое утверждение руководящей роли среднего класса. К тому же эта группа не решилась войти в демократический фронт, может быть не такой радикальный в лозунгах, но реальный на деле. Эти люди противопоставляли проникновению «германского духа» некую романтическую «восточную ориентацию». Опасаясь за существование среднего класса, они содрогались при мысли, что германское духовное и тем более физическое господство непременно приведет к гибели страны, и видели только один выход: встать на сторону Советского Союза.

В общем, среди венгерских интеллигентов было сравнительно мало таких, кто, отбрасывая в сторону обвинения в предательстве и все опасения представителей среднего класса, ратующих за «третий путь», осмелился вступить на единственно правильный путь, провозглашенный в свое время Петефи.

Однако без вдохновляющей поддержки Коммунистической партии Венгрии даже эти люди не могли бы прийти к такому решению.

Любое выступление за независимость страны, медленно перерастающее в массовое движение, пугало реакцию, и она, в ответ на истерические требования нилашистов и крайне правых, под давлением гитлеровцев и — не в последнюю очередь — для собственного успокоения, приступила к беспощадному разгрому этого движения так же, как на протяжении тысячелетней истории страны она каждый раз подавляла любое народное движение.

А ведь в то время в кресле премьер-министра уже сидел Миклош Каллаи, которого именно для того туда и посадили вместо усердно прислуживавшего гитлеровцам Бардоши, чтобы вернуться на путь осторожной реставрации национальной независимости. Конечно, это решение было продиктовано отнюдь не опасениями за судьбу нации, так как более дальновидная часть реакции уже начала сомневаться в победе гитлеровской Германии. Блицкриг против Советской России не удался. Немцы не смогли захватить Москву, более того, в зимние месяцы 1941 года Красная Армия развернула мощное контрнаступление. Каллаи начал проводить свою политику балансирования.

В узком кругу реакционеры не без удовольствия сравнивали эту тактику со старой трансильванской политикой Мартинуцци и Телеки, когда в схватке Габсбургов и Османской империи Трансильвания хранила независимую венгерскую мысль, заключая сделки то с одной стороной, то с другой, не предавая, однако, венгерских интересов. Какое лживое и фальшивое сравнение! Речь шла теперь не о сохранении независимости Венгрии — ее уже давно продали. Осторожная в действиях реакция прикидывала, как она сможет в обстановке надвигающегося краха спасти свой капитал, сохранить буржуазно-помещичью Венгрию. Наши господа оседлали и перепробовали всех лошадей, пока они не передохли. Может, нужна контрреволюция? Что ж, мы готовы к ней! Фашизм? А отчего бы и нет? Но это будет наш собственный фашизм. Возврат к видимости демократии? Игра в либерализм? Пожалуйста. Мы это можем. Движение за независимость? Хорошо. Только возглавлять его будем мы. Наверно, они сделались бы и коммунистами, если бы могли ими стать…

Каллаи взял на вооружение даже лозунг о необходимости независимости и свободы, а Иштван Антал, обычно державший под уздцы каждую запряженную лошадь, уже вел разговоры и ломал голову над тем, как с разрешения власти организовать движение за независимость.

Старый исторический закон требовал (и примеры Бочкаи, Бетлена, Ракоци и Кошута свидетельствуют о том) проводить политику независимости, даже на таком полном чудес островке феодализма, каким была Венгрия, опираясь на широкие народные массы. Каллаи и его сторонники не хотели этого понимать. А ведь было ясно, что тот, кто действительно хочет встать против гитлеровцев и их армии, против их пособников, должен способствовать росту и развитию народного движения. Однако венгерские господа по-прежнему больше боялись народных масс, чем национальной катастрофы.

Качели судьбы сначала качнулись влево. Снова принялись за работу полицейские следователи и особые группы военной контрразведки, началась самая настоящая охота за людьми. Были схвачены и брошены в тюрьмы руководители движения за независимость, прежде всего коммунисты, сотни честных сознательных рабочих. Следствие тянулось месяцами в казармах Андраши, а затем в Шорокшаре, в тюрьме на горе Чилаг. Тюремные камеры были переполнены арестованными, превращенными побоями в калек, доведенными пытками до сумасшествия. Каждый день исчезали друзья, знакомые, и нельзя было узнать, где они и какова их судьба. Каждый вечер приходилось ложиться с мыслью: вдруг сегодня ночью и перед твоим домом остановится полицейский автомобиль?.. Число арестованных уже превысило несколько сот человек. Те, кому посчастливилось вернуться из тюремных застенков домой, никому ничего не говорили, уклонялись от встреч с людьми. Затравленный вид, постаревшее лицо и изуродованное тело свидетельствовали о том, что человек перенес.

Трудящиеся Пешта, социалисты и коммунисты, старые борцы! Помните вы эти месяцы — май, июнь и июль 1942 года, когда один за другим исчезали ваши друзья, коллеги, товарищи — с заводов, из мастерских, из редакций? Большинство из вас, будучи глухими и немыми, не слышало и не видело, что вокруг страдают и гибнут в мучениях люди. На фронте, в излучине Дона, за тысячи километров от родины, погибали двести тысяч молодых венгров — напрасная жертва. Несколько месяцев назад на фронт их провожали сам регент, премьер-министр, епископ, представители печати, радио, вся опьяненная кровью «общественность нации». Произносились высокопарные речи, что-де ради защиты Европы и всех венгров на земле они, как рыцари архангела Михаила, идут на фронт, чтобы одолеть «семиглавого красного дракона»… Их бросили на произвол судьбы, не послали помощи, пополнения и подкрепления, то есть реакция проводила свою политику независимости, разумеется и не подумав порвать с немцами или — больше того — выступить против них… В это же время в стране вовсю бурлила мирная жизнь. Будапешт сиял рекламами, бары и рестораны были забиты богачами, сколотившими на войне целое состояние. А в это самое время сотни тысяч венгерских солдат грелись у костров горящих городов в далеких русских землях. Вспомните же это!

Те, кого волокли на пытки и виселицы, знали, чем придется расплачиваться за все это. Шёнхерц[15] и его товарищи попали на эшафот и умерли на нем как «предатели родины», а в своих последних словах перед смертью они провозглашали независимую, свободную Венгрию. Они хотели сделать так, чтобы не лежал в развалинах ваш прекрасный Будапешт, чтобы не были разрушены ваши заводы, а на месте ваших домов не оставались одни обгорелые стены. Ференц Вида и многие сотни других борцов были брошены в тюрьмы Сегеда, Ваца, Балашшадьярмата, Шопронкёхида, которые после ужасных пыток показались им чуть ли не санаторием. Они были осуждены на пожизненное тюремное заключение только за то, что не хотели, чтобы ваша родина стала ареной войны, чтобы не умирали с голоду ваши дети и бессмысленно не погибал бы миллион венгров. Ради этого они пожертвовали своей молодой жизнью, оставив своих стариков родителей, жен и детей.

Теперь же вокруг разрушения, смерть и страдания… Я не хочу сказать, что все это послано нам в наказание. Ведь среди нас было и есть много невиновных. Правда, и в Содоме не все были грешники, однако господь бог все-таки уничтожил его.

Я думаю о том, что пришлось вынести и пережить за многие годы не только тем, кто сидел в тюрьмах, но и их близким, оставшимся дома, старикам, женам, маленьким детям, оставшимся без кормильца. А среди тех, за кого погибли или томились в тюрьмах борцы движения Сопротивления, среди сотен тысяч и миллионов равнодушных нашлись очень немногие, кто хотел помочь им. Сейчас я вспомнил жену одного рабочего из Кёбани. Ее мужа и старшего сына арестовали и приговорили к нескольким годам тюрьмы, а она, больная, осталась одна с тремя маленькими детьми, без денег и куска хлеба. Сколько лишений пришлось ей вынести, чтобы их не выбросили из квартиры, чтобы хоть чем-то накормить детей, чтобы в нетопленой комнате пережить с детьми зиму… Нелегальная рабочая организация оказывала ей, как и многим сотням других нуждающихся, посильную помощь. Я много раз бывал у этой женщины, видел, как тяжело ей приходится, и ни разу не слышал, чтобы она в чем-то обвинила своего мужа или сына или пожаловалась на них…

Сотни тысяч жителей Пешта! Я не знаю, какое будущее ждет вас и с вами вместе меня и моих близких, а настоящее — дымящиеся развалины, неубранные трупы. Но, вероятно, все-таки в тех, о ком вы тогда не знали или не хотели знать, вы должны видеть героев и мучеников, истинных патриотов своей страны.

Военный трибунал при начальнике генерального штаба, этот чрезвычайный суд, представлявший собой злую насмешку даже над видимостью конституции, целыми группами истреблял истинных венгерских патриотов. Однако армия, как бастион контрреволюционного духа, как главный рассадник нилашистских идей, помогала гитлеровцам не только в этом. Втайне, без ведома правительства, проводившего политику балансирования, она не только перебрасывала на Восточный фронт новые дивизии, но и выполняла особые задачи, дабы заслужить признательность своего «великого союзника».

В армии регента, адмирала Хорти, которому войска присягали на верность, считали «старым боцманом», а правительство — компанией еврейских наемников. Армия требовала по-военному прямолинейной и открытой позиции в решении всех вопросов, — естественно, в контрреволюционно-фашистском духе, — а не какого-то дипломатического маневрирования то в одну, то в другую сторону.

Может быть, так думал не весь офицерский корпус, но весьма значительная его часть. Офицеры не любили гражданских политиков с их осторожностью и начисто отвергали гибкую политику. Армейские уставы спрессовали для них в своих параграфах, не терпящих никакого возражения и не требующих от них никакого мышления, всю всемирную историю. Они рассуждали так: идет война, которую развязали большевики и евреи, рвущиеся к мировому господству. Те и другие хотят уничтожить и Венгрию. Следовательно, нам нужно участвовать в войне на стороне борющейся за правду Германии. И мы победим или погибнем. Нет, мы не погибнем, мы должны победить! Следовательно, долой всякое лавирование. Все силы фронту! Заодно надо покончить и с внутренними врагами — с евреями и коммунистами, под какой бы маской они ни скрывались. А самое главное — долой всякую сентиментальность. Никакого гуманизма! Нужно сделать то, что Гитлер сделал в Германии, а затем в Польше и на Украине: уничтожить всех евреев.

Однако сделать это по рецепту Гитлера было нельзя, по крайней мере пока: все-таки существует конституция, и с ней нужно как-то считаться. В то же время представлялись великолепные способы для использования возможностей, заложенных в «конституционной форме». И фашиствующая часть хортистской армии, то есть та, которая отвергла гуманизм из принципа, полностью использовала эти возможности…

Какие же это были возможности? Ненадежные элементы можно было призывать для отбытия трудовой повинности. Чтобы из трудовых лагерей сделать лагеря смерти, надо только не мешать индивидуальной инициативе, изуверской жестокости и сведению личных счетов, не говоря уже о специально организованном садизме.

В такой обстановке весной 1942 года на Украину были отправлены эшелоны обреченных. На мобилизационных пунктах в Надькате, Ясберенье и других местах собрали евреев, профсоюзных руководителей, функционеров социал-демократической партии и вообще «ненадежных лиц». Пригоден призванный по состоянию здоровья или возрасту к несению службы или нет — на такие мелочи не обращали внимания.

Большинство начальников призывных пунктов посылало эти «трудовые роты» прямо в мясорубку. Во главе почти каждого такого пункта стояли офицеры, руководствовавшиеся чувством «патриотического долга» и без малейшего зазрения совести и излишней чувствительности выполнявшие программу истребления «внутренних врагов». Странно, но факт, что почти все начальники этих пунктов были немцами по национальности…

Конвоирам перед отправкой «трудовых рот» говорили, что из их подопечных никто не должен вернуться живым домой. Это гарантировалось подборкой конвоиров.

В большинстве случаев конвоиры оправдывали доверие. Их подбирали из унтер-офицеров, известных склонностью к садизму, из уголовников, чуждых всякой гуманности и сентиментальности. Уже в пути к месту назначения конвоиры грабили несчастных, обреченных на гибель людей. По прибытии на Украину их гнали проделывать проходы в минных полях под огнем противника. Конвоиры разворовывали деньги, выдаваемые для питания роты; людей не кормили; голодных, их заставляли работать до тех пор, пока они не падали замертво. За малейший проступок грозили наказанием вплоть до расстрела.

Так ужасы самой войны дополнялись совершенно особыми ужасами.

Оставшиеся дома — те, кто, несмотря ни на что, воспринимал мир отнюдь не через армейские уставы и не называл гуманизм и человечность вражеской пропагандой, — со страхом и даже недоверием встречали слухи о такой расправе с людьми. Значит, мы действительно были «заражены» гуманизмом, раз не хотели поверить, что люди способны на подобное варварство.

А в стране в это время по-прежнему проводилась политика балансирования. Отсутствие поддержки народных масс, которые могли бы стать опорой политики независимости, Каллаи пытался восполнить различными дипломатическими комбинациями и закулисной игрой. Ничего серьезного предложить западным державам он не мог и пытался заверить их в своих симпатиях только кокетливыми ужимками. Немцы и их верные слуги вроде Имреди, Райниша и нилашистов, как хорошие ищейки, внимательно следили за каждым шагом премьер-министра. Постепенно и он сам попал в такое трагикомическое положение, что, обладая властью, по крайней мере номинально, был вынужден прибегать к конспирации.

Большинство министров кабинета Каллаи, за исключением его самого и, пожалуй, Керестеш-Фишера, шпионило в пользу гитлеровцев. Собственно говоря, они даже и не шпионили вовсе, так как для посвященных их игра была открытой. Это напоминало, скорее всего, политические прятки — смертельные и кровавые прятки, поскольку ставкой в этой игре была судьба целой нации. Большая часть партии Каллаи в открытую дружила с Имреди и его сторонниками, а также с нилашистами. Командование армии откровенно саботировало его распоряжения: в то время как премьер всячески хитрил, стараясь придвинуть своих солдат, находившихся на Восточном фронте, поближе к границам Венгрии, начальник генштаба Сомбатхейи и его офицеры посылали туда новые полки без ведома Каллаи. Повсюду в министерствах сидели агенты фашистов. В министерстве иностранных дел такую роль играла дочь Андраша Ташнади Надя, председателя палаты депутатов, которая все известные ей дипломатические секреты продавала гитлеровцам. Более того, после 19 марта 1944 года выяснилось, что главный детектив, приставленный для охраны самого регента, ярый антикоммунист Петер Хайн также был платным агентом гестапо.

В стране было много фашистских шпионов. Видимо, гитлеровцы не вполне доверяли своим венгерским слугам, они буквально наводнили страну своими людьми. В то время в Венгрии проживало 15 тысяч имперских немцев, в основном в Будапеште. Напрасно осторожничал Каллаи: даже его мимолетные взгляды в сторону западных держав не могли остаться в тайне.

Обстановка в стране была странной. Венгерская общественность как слова Священного писания воспринимала все новые и новые заявления Каллаи о том, что «мы будем вместе с нашим великим германским союзником до окончательной победы», принимала всерьез пронемецкие статьи продажной официальной печати. Однако сами фашисты уже знали, что что-то в Венгрии не в порядке, как это бывает с любовницей, которая по-прежнему клянется в верности, а тем временем уже заигрывает с другим… Ведь до ушей агентов Гиммлера доходили не только дипломатические секреты, но и сплетни из светских салонов. А Будапешт всегда был городом сплетен. Даже то, что в политике делалось за самыми секретными дверьми, становилось достоянием нескольких сот или тысяч людей спустя пару часов…

Господин Брунхоф, пресс-шеф немецкой дипломатической колонии и одновременно руководитель СС, был отцом германской шпионской сети в Венгрии. Имредисты, нилашисты, правое крыло правительственной партии обсуждали с Брунхофом все вопросы, сообщали ему все политические новости, соревнуясь друг с другом, чтобы добиться его поощрения, получали от него необходимые инструкции. Он был главным дирижером, по его сигналу в палате депутатов вспыхивала заранее спланированная «буря негодования», а в комиссиях звучали выступления, прямо смахивавшие на предательские.

Длинные руки Брунхофа дотягивались до всего, а его уши слышали все. Собственно говоря, благодаря ему, а также германскому посланнику Гиммлер и Гитлер смогли стать господами в этой стране. Небольшой части венгерских министров и правительственных органов, которые оставались на стороне Каллаи, как уже отмечалось, приходилось работать по образцу конспиративных обществ. И это в стране, которой якобы управляли сами венгры! Никто не знал, кто — начиная от швейцара и кончая статс-секретарем, даже министром, кроме уже известных — является платным гитлеровским шпионом.

Случалось, например, и так, что секретные инструкции, посланные в венгерскую миссию в Швейцарии, попадали сначала не в Женеву, а в руки Брунхофа. Был случай, когда венгерская миссия в Стокгольме получила инструкции министра иностранных дел в искаженном виде. Разыгрывались десятки шпионских историй, весьма подходящих для детективных романов. Гестапо шпионило даже за своими людьми. Оно еще «уважало» венгерскую независимость и не арестовывало подозрительных, по его сведениям, лиц, но тесно сотрудничало с венгерской полицией и военными карательными органами. «Тесное сотрудничество», как это хорошо известно, в словаре нацизма означало требование полного подчинения германским интересам.

Имредисты и нилашисты открыто предавали родину. Они не только докладывали о маневрах Каллаи Брунхофу, германскому посланнику или непосредственно Гиммлеру — в парламенте или на заседаниях различных комиссий они публично выдвигали обвинения и говорили о таких вещах, за которые в стране, если исходить из венгерских интересов, полагалось бы привлечение к судебной ответственности или вынесение смертного приговора за шпионаж и предательство. Самое печальное состояло в том, что у значительной части венгерской общественности притупилось чутье, и это не давало ей возможности понять истинный смысл этих пронемецких речей. Действия, граничащие с предательством, выдавались за тревогу о судьбе нации…

На что же полагались Каллаи и его сторонники в такой обстановке? Надеялись ли они обвести фашистов вокруг пальца, время от времени прикладывая руку к сердцу и заверяя рейх в своей верности, чтобы потянуть время, которое могло принести им чудо? Может быть, они верили в свою армию? Разве они не знали, что большинство офицерского корпуса — нилашисты по убеждению или, по крайней мере, находятся под влиянием гитлеровцев? Вероятно, они ждали, что в один прекрасный день англичане или американцы (но, упаси боже, только не русские!) высадятся на территории Венгрии… Или же они надеялись просто на счастливую звезду господствующего класса — продержались же тысячу лет до этого, может, и сейчас продержатся… Ясно одно — в народ, в миллионы крестьян и рабочих они не только не верили, но боялись их больше, чем немцев. В декабре 1942 года министр пропаганды Иштван Антал созвал писателей на конференцию в Лилафюреде. На ней присутствовали многие члены кабинета, в том числе и премьер-министр Каллаи. С докладом выступил и начальник генштаба Сомбатхейи. Речь шла о вопросах, решающих для нации, о ее настоящем и будущем, о войне и мире. Более тягостное впечатление, чем реакционная ограниченность, отсутствие каких-либо концепций и политическая близорукость государственных мужей, производили трусость, лакейское угодничество и лесть подавляющего большинства присутствовавших на конференции писателей.

Каллаи, заядлый охотник, гуляка и джентри, сидел среди писателей с чувством чванливого превосходства. Подобно школяру, он бубнил по шпаргалке свой урок: «Интересы всех венгров требуют от вас…» Затем следовало то, чего, по его мнению, требуют интересы нации. Напрасно некоторые из нас пытались придать делу более серьезный оборот, хотели дать понять, что, вероятно, интересы данного политического строя, господствующего класса нельзя отождествлять с интересами нации, всех венгров… Намекали, что писатели не могут согласиться с тем, что «эту войну нужно довести до конца», что «сейчас важнее всего добиться внутреннего равновесия, обеспечить порядок в стране, так как если в решающий момент придется преодолевать анархию, как это было в 1918 году, то все будет потеряно». Каллаи даже не соизволил принять во внимание наши замечания. Он или не хотел понимать, или действительно не понял, на что именно мы намекаем.

С каким-то странным упрямством он повторял, что обсуждение вопросов, связанных с земельной реформой, национальной независимостью и ведением войны, сейчас совершенно излишне и даже вредно, так как это помешает планам политиков… О немцах он не сказал ни плохого, ни хорошего, движение за независимость обозвал подрывными акциями во имя чуждых интересов и все время твердил о каком-то «решающем моменте», когда «в полном единении с нашей боеспособной армией мы должны защитить и даже исправить наши границы». Осторожные замечания писателей о том, что путь, по которому идет страна, вряд ли правилен, он назвал писательским заблуждением, результатом мрачного мировосприятия. Каллаи говорил: «наша война», «наша особая война», с циничной улыбкой отмахивался от наших вопросов, словно говоря: «Положитесь на меня, желторотые птенцы!» Затем, когда ему надоело выслушивать всяческие замечания, он закрыл дискуссию.

Начальник генштаба Сомбатхейи был более тактичен и хитер. Он сказал, что ему понятно стремление писателей к индивидуальной свободе. Он часто употреблял выражение «решающий момент», неустанно повторял, что все будет в порядке, что мы выиграем «нашу особую войну», если ничто и никто не нарушит внутри страны порядка, дисциплины, единства и атмосферы доверия. Он не требовал от писателей безоговорочной поддержки, стихов и романов, прославляющих войну, он всего лишь просил, конечно, весьма категорично: если кто-то не может одобрять действия правительства, пусть хотя бы помолчит, разумеется, тоже в «интересах венгров». Странным было то, что подавляющее большинство писателей аплодировали ему.

Я помню, как вечером после дискуссии гулял вокруг дворца. Светила луна, сверкал снег, вокруг, как огромные сказочные сахарные головы, высились горы, а здесь внизу, в долине, здание дворца с его башнями, все в кружевах лепки, возвышалось под холодным чистым лунным сиянием, как волшебный замок. Род Бетленов выбрал неплохое место, знал, где и что строить. Я чувствовал, что словно брожу в сказочном мире, далеко от жестоких законов и грубой реальности жизни.

Будапешт уже бомбили, а здесь не было даже затемнения, яркий свет лился из всех окон. Казалось, что нет никаких трудностей, а проблем, которые некоторые из нас принесли сюда как тяжелый груз, вовсе не существует — с такой легкостью сняли их с наших плеч руководители страны. «Эту войну мы должны довести до конца!» «Мы в любом случае выиграем свою войну!» Те, кто рисовал себе ужасы грядущего опустошения страны и шел на смерть и в тюрьму, чтобы не допустить этого, просто ошибались! Ведь здесь же сидит Каллаи со своими министрами, которые так уверены в будущем страны. Они знают верные ходы. По-видимому, они правы. И большинство добропорядочных венгров, членов демократических партий, за них. Да и мы, писатели, в общем поддерживаем их… Зачем думать о худшем? Как красиво сияют освещенные окна замка в Лилафюреде! Будапешт только попугали, сбросив на него несколько бомб, а пока война дойдет до наших границ, произойдет какое-нибудь чудо… Обязательно произойдет…

И хотя Сталинград явился поворотным пунктом в войне против гитлеровской Германии, венгерское общественное мнение усомнилось в действиях фашистов только после катастрофы в январе 1943 года под Воронежем, где 2-я венгерская армия, сражавшаяся на Дону, была разгромлена Красной Армией и, бросая убитых, раненых и обмороженных, начала беспорядочно отступать.

Об этом можно собрать целый сборник документов, и каждый из них будет обвинительным актом против определенной части политиков, управлявших страной, и генералитета. Венгерские солдаты, вооруженные одними винтовками, были вынуждены воевать против советских танков. Значительная часть солдат даже в январе была одета в летнее обмундирование, хотя в Венгрии с большим шумом проходила кампания по сбору теплых вещей для армии: пышногрудые патриотки усиленно вязали теплые наколенники и пуловеры. Впоследствии стало известно, что все наиболее ценные вещи «уплыли» — начальники военно-хозяйственных ведомств пустили их в оборот. На тыловых складах лежали десятки тысяч зимних ботинок и меховых сапог, а во время отступления тысячи солдат отморозили ноги. Имеются письменные свидетельства о том, что начальники складов вели переговоры с гитлеровским командованием о продаже этой обуви.

Большая часть офицеров вела себя позорно и трусливо. Военная тюрьма на проспекте Маргит была заполнена «воронежскими беглецами» — офицерами. Усевшись в автомобили, они бежали до Киева, а то и до самого Будапешта. Гитлеровцы сбрасывали с грузовиков несчастных солдат, нанося им удары штыками и лопатами по рукам. Приказ командующего 2-й армией генерала Густава Яни, который не был опубликован в печати, стал приговором венгерскому офицерскому корпусу.

За решетку сажали не только дезертировавших офицеров. В течение многих недель в изолированных лагерях содержались целые части, которые с трудом добрались до дома, потеряв порой до трети и более половины личного состава. На фронт их провожали с цветами и музыкой, а сейчас вернувшихся домой ждали лагеря за колючей проволокой. Официально это называлось «санитарный карантин», но наши правители боялись распространения не столько тифа, сколько совсем другой «заразы». И это беспокойство не было лишено оснований, так как действительно каждый солдат, вырвавшийся из когтей смерти и добравшийся домой, был «бациллоносителем» ненависти к гитлеровцам и активным проводником антивоенных настроений…

Каллаи и его сторонники начали понимать, что надвигается беда, тот самый «решающий момент», когда под серьезной угрозой оказывается «наша собственная война», в которую они по-прежнему, как маньяки, верили. Они не хотели больше посылать солдат на Восточный фронт, а остававшиеся там части намеревались вернуть на родину.

Недоверие гитлеровцев к режиму Каллаи росло изо дня в день. Обстановка особенно обострилась в первые месяцы 1944 года, когда части победоносно наступавшей Красной Армии заняли Буковину и подошли к Карпатам. Гитлеровцы никоим образом не желали, чтобы в районе непосредственно за линией фронта политическая обстановка продолжала оставаться неясной. Это могло перечеркнуть их военные планы. Они хотели внести полную ясность в обстановку в стране. 12 марта венгерский консул в Вене сообщил в Будапешт, что на западных границах Венгрии дислоцируются пять немецких дивизий. Посланник в Загребе также доложил о концентрации войск в долине реки Мура.

Правительство с младенческой наивностью запросило германского посланника в Будапеште Ягова о том, что все это значит, но тот отказался отвечать на вопросы. Одновременно он передал «приглашение» Гитлера регенту срочно прибыть в его ставку. Хорти вначале колебался, словно надеясь, что за это время произойдет какое-нибудь чудо. Однако чудо почему-то запаздывало: не было ни англо-германского перемирия, ни высадки воздушного десанта англо-американских войск. Пришлось ехать к фюреру.

Для тех немногих, кто знал, в чем дело, потянулись тяжелые, полные волнений часы. Огромное же большинство ничего не знало и даже не подозревало. Вероятно, ничто другое не может столь ярко свидетельствовать о том огромном разрыве, который существовал между салонной политикой и миллионными массами. Народ, чья судьба решалась в те минуты, ничего не знал. Не замечал он и некоторых тонких отклонений печати и радио Каллаи от германской линии. Все происходило без его участия. «Политика независимости» Каллаи была подобна карточной игре в казино — в ней участвовали только господа. Если они замечали, что кто-то мошенничает, то поступали в таких случаях по правилам дворянского этикета.

Гитлеровцы и их пособники вели фальшивую игру, а венгерский народ о том ничего не знал — он был лишен возможности следить за событиями. Даже 19 марта он не знал, что за карточный стол сели новые игроки, стремившиеся замять скандал.

Даже демократические элементы, настроенные против Гитлера (я это хорошо помню), не хотели и не могли понять в те часы, к чему идет дело. В пивной «Хангли» и других «политических» кафе с утра до вечера в пятницу и субботу, а в некоторых домах даже ночью, сидели и ждали последних новостей журналисты, писатели, руководители различных левых группировок. Гадали, что будет, если все-таки Германия оккупирует страну, однако никто не хотел верить в то, что это может случиться. Болели за Каллаи, надеялись на чудо и еще на какой-нибудь компромисс, с помощью которого, возможно, удастся избежать кризиса…

А в это время в ставке фюрера шли переговоры Гитлера с регентом. Гитлер сообщил Хорти, что немцы не могут больше терпеть политику Каллаи и, чтобы раз и навсегда положить конец этому своеволию, они оккупируют Венгрию.

Хорти пытался протестовать и заверял фюрера в союзнической верности, но тот холодно отклонил все его заверения. Гитлер, настаивая на военной оккупации, требовал, чтобы регент не уходил в отставку, угрожая, что в противном случае в оккупации Венгрии примут участие румынские, словацкие и хорватские части. Неизвестно, эта ли угроза вынудила Хорти не противиться притязаниям Гитлера и, вместо того чтобы остаться пленником в Германии, вернуться домой «почетным главой государства» в сопровождении Везенмайера, полномочного представителя рейха, или вновь подействовал старый прием — натравливание малых дунайских народов друг на друга. Или же Хорти вспомнил о своем давнем позоре? Когда чехи и румыны помогли ему разгромить пролетарскую революцию в 1919 году и захватить власть, он считал это вполне допустимым. Но чтобы сейчас венгерская реакция из-за них потеряла свой трон? Нет, только не это!..

Очевидно, здесь проявил себя вечный оппортунистический дух реакционных классов: ради того чтобы остаться и выжить, можно было пожертвовать всем, даже честью и будущим целой нации. Так у реакции оставалась по крайней мере надежда, что можно будет опять захватить власть.

Но какова бы ни была настоящая причина этой сделки, ясно одно: 19 марта не прозвучало ни единого приказа о сопротивлении гитлеровцам. Этот день не родил героев. Никаких массовых выступлений не было. Вероятнее всего, сопротивление не увенчалось бы успехом, а приказ о нем также остался бы пустым звуком, не найдя отклика. Мы видели, что большая часть армии была нилашистской или пронемецкой. Движение за независимость было разгромлено, массы введены в заблуждение. Откуда могли появиться ярость и желание бороться за свободу? Ведь только немногие понимали, в чем заключается эта борьба за свободу и независимость, понимали преступный характер войны на Восточном фронте.

Самое позорное заключалось в том, что оккупация страны прошла в полной тишине, так спокойно, что многие ее и не заметили. Части СС, дислоцированные в столице, уже в ночь на воскресенье заняли важнейшие правительственные здания, однако даже в воскресенье в полдень лишь немногие знали о том, что же именно произошло. Те, жизни которых не угрожала никакая опасность, восприняли это событие с полным безразличием. Для них вообще не произошло ничего особенного; слово «оккупация» вряд ли значило что-то, ведь и до этого здесь были немцы — друзья и союзники. Некоторые даже были в восторге: наконец-то будет покончено с подрывной работой евреев, нелояльностью по отношению к славному союзнику, предательством венгерских интересов и чести!

Услышав о действиях гитлеровцев, я ушел из дому и целый день бесцельно пробродил по улицам. Жизнь большого города в это туманное воскресенье была такой же, как обычно. По улицам текла праздная толпа людей; смеясь и беззаботно болтая, жители Пешта гуляли по бульварам. Все выглядело так, как будто ничего не произошло. Только на улицах появилось больше танков, орудий, грузовиков с солдатами, которые в любой момент были готовы открыть огонь по жителям. Большинство равнодушно смотрело на передвижение войск, а если кто и останавливался, то из чистого любопытства. Некоторые, смеясь, весело махали солдатам в касках, мрачно застывшим у пулеметов. Наверно, если бы были цветы, их бросали бы гитлеровским солдатам… Я видел, что готовые открыть огонь немцы чувствовали себя неловко…

Мне было до боли стыдно, когда, глядя на невозмутимо праздничную пештскую улицу, я вспомнил старый газетный репортаж о захвате немцами Чехословакии. Когда немцы точно так же, с танками, орудиями, с установленными на грузовиках пулеметами, вошли в Прагу, стотысячные толпы пражан стояли на улицах и, рыдая, пели свой гимн «Еще будет у нас родина». И хотя они тоже не встали на пути танков, но, во всяком случае, они хоть знали, что потеряли родину, и оплакивали ее утрату.

Отряды гестапо, давно находившиеся в Будапеште, без всяких помех провели заранее подготовленные облавы. Арест «подозрительных» антигерманских элементов действительно походил на облаву, а не на подавление серьезного сопротивления. Сопротивление при аресте оказал лишь Эндре Байчи-Жилински. Когда рано утром нилашисты ворвались к нему в квартиру, он встретил их револьверными выстрелами. Его ранили автоматной очередью и схватили. В тот день, кажется, больше выстрелов не прозвучало. Почти вся столица считала естественным, что подданные чужой державы арестовывают тысячи венгерских граждан, загоняют их в подвалы гостиницы «Астория», бросают в камеры тюрем, хватают и бьют министров, генералов, депутатов парламента, политиков и писателей. Во всяком случае, не было ни малейших признаков того, чтобы кто-то считал это противоестественным. И так было не только в столице, но и по всей стране. Характерно, что даже те, за кем шла эта охота, прежде всего прятались от гитлеровских полицейских ищеек, но отнюдь не пытались возражать: «Не трогайте меня, я нахожусь в своей стране!» События 19—20 марта были восприняты как неотвратимый удар судьбы, а не как возмутительные действия, против которых нужно бороться…

Этот день был мрачным, полным позора испытанием для народа, утратившего свою внутреннюю свободу. Пример одного-единственного смелого человека, героя, стал как бы приговором для целой нации. Казалось, что взломали дверь в доме целой нации, жизни ее угрожали вторгшиеся бандиты, а защищался только один человек.

Еще раньше Байчи-Жилински уже указал нам на одно постыдное и печальное явление в нашей жизни, и в тот день оно обозначилось особенно ярко. Речь идет о страшной деформации сознания венгерского общества. Двадцать пять лет назад этот человек находился в правом лагере венгерской политической жизни, а за эти годы перешел в левый. Но неужели только он изменился за четверть века? Он-то действительно изменился, двигаясь упрямо, последовательно и честно в направлении, которое диктовали жизненные интересы Венгрии. Однако большая часть венгерского общества эволюционировала в противоположном направлении, куда ее толкала контрреволюционная реакция. Стрелки часов двигались в разные стороны, и, когда угол между ними составил 180°, пробил роковой час…

История нашего народа знает очень тяжелые, мрачные дни, которые не освещает даже сияние славы мучеников, потому что величие их подвига не уменьшает тяжести жертв. Но 19 марта нельзя отнести к таким траурным дням. В трагедии всегда есть что-то возвышенное, какая-то мрачная величественность. Вспоминая же события 19 марта, чувствуешь лишь гнетущее чувство стыда.

Мы обычно называем Мухи и Мохач самыми темными событиями нашего исторического прошлого. Упоминание о них вызывает прежде всего чувство горечи и досады, а не благоговейный трепет перед памятью о погибших. В 1241 году страна, правители которой погрязли в раздорах, разврате и междоусобной грызне, стояла на пороге опустошительного татарского нашествия и народ с безнадежным равнодушием взирал на приближающееся бедствие. Но все-таки нашелся один правитель, который бросил по стране клич и из дворянства, губящего родину своими раздорами, набрал несколько десятков тысяч воинов, для того чтобы в степи Мухи противостоять дикой орде, обрушившейся на страну. Мохач? Поражению венгров под Мохачем предшествовала своего рода «контрреволюция» — жестокое подавление восстания под руководством Дожи. В ходе карательного похода Вербёци было уничтожено примерно сто тысяч крепостных, и венгерское крестьянство, как израненная скулящая собака, уползло в сторону, затаив в душе месть и ожидая того часа, когда можно будет вцепиться зубами в ногу хозяина. Если бы эти сто тысяч убитых, распятых на крестах и посаженных на кол крестьян двенадцать лет спустя можно было выставить у Мохача и если бы вообще можно было поднять крестьян на борьбу против турок, так, как, например, Хуняди защищал с босыми крепостными крестьянами Нандорфехервар, тогда, возможно, исход Мохачской битвы был бы другим. Вероятно, тогда эта битва не осталась бы в нашей памяти мрачным памятником, не было бы стопятидесятилетнего турецкого гнета, да и вся дальнейшая судьба венгерского народа сложилась бы по-другому.

Пусть все это произошло именно так, но, во всяком случае, на поле битвы у Мохача проявил себя весь цвет феодальной Венгрии: и крупная феодальная знать, и высшие сановники, и придворные чины, и дворяне. Они, по крайней мере, выступили против опасности, угрожавшей стране, и вместе со своим королем полегли на поле битвы.

А 19 марта? Представители лагеря реакции, которая своим двадцатипятилетним правлением довела страну до этого позора, отчасти аплодировали новым завоевателям, отчасти трусливо притихли, спасая свою шкуру. На примере представителей правящих классов, которые попали в одну тюрьму и один концлагерь с теми самыми людьми, которых они недавно преследовали, мы видим горькую иронию судьбы, мрачный парадокс истории, а отнюдь не величие трагического поражения…

События 19 марта 1944 года во всей своей неприглядной наготе показали не только ничтожество господствующего класса, не только состояние отупения, слепоты и равнодушия, в котором пребывала вся нация, но и слабость демократических групп и партий, настроенных против гитлеровцев. Теперь стало ясно даже тем, кто убаюкивал себя иллюзиями, что нельзя уклоняться от борьбы, если они серьезно хотят добиться того, что прежде провозглашали на словах. Стало ясно, что говорить, писать, открыто выступать в стране, ставшей одной огромной тюрьмой, невозможно. За свободу нужно сражаться самим или же… ждать, когда ее кто-нибудь принесет нам.

Сражаться? Сразу же выяснилось, что за этим словом стоит меньше реальных сил, чем могло показаться. Сами левые довольно робко вели себя. Они в лучшем случаи создавали всевозможные секты и группировки, клубы, общества, собирались в салонах, пивных, кафе, помещениях партии и на частных квартирах, дискутировали, иногда распространяли листовки. Они отнюдь не занимались тем, что нужно было делать в первую очередь: организовывать и мобилизовывать на борьбу массы. Конечно, этому мешал террор правых. В этих условиях самой активной и целеустремленной силой по-прежнему оставалась Коммунистическая партия Венгрии.

Компартия в тот период действовала под названием Партии мира. 19 марта обстановка для Партии мира сложилась так, что в качестве руководящей силы подлинно национальной политики она должна была расширить базу антинемецкого движения в стране и вместе с другими партиями, также ушедшими в подполье, прежде всего с Социал-демократической и Партией мелких сельских хозяев (ПМСХ), создать единый демократический, антинемецкий, антивоенный фронт. Коммунисты искали контактов с этими партиями, но находили лишь отдельных руководителей, которые представляли их. Получилось так, что партии, ушедшие в подполье, превратились в действительно запрещенные партии.

Социал-демократическая партия в организационном смысле полностью развалилась. Она понесла большие потери — значительная часть ее руководителей и средних кадров была арестована. Те из руководителей, которые не были угнаны гитлеровцами или арестованы венграми, скрывались. Лишь в отдельных отраслевых профсоюзах теплилась какая-то искра жизни. Во всяком случае, в течение многих месяцев Социал-демократическая партия почти полностью бездействовала.

Положение Независимой партии мелких сельских хозяев было не лучше. Даже в период своего расцвета эта партия являлась прежде всего «партией для проведения выборов», а не боевым штабом массового движения.

Таково было положение левых сил после 19 марта 1944 года. Только Партия мира, позднее вновь переименованная в Коммунистическую, проявляла какую-то инициативу и оказалась способной на проведение некоторых акций. Члены этой партии изготовляли и распространяли листовки. Несколько социал-демократов и руководителей ПМСХ позднее принимали участие только в «дипломатических» мероприятиях по установлению контактов с Хорти и его сторонниками, склонявшимися к попытке заключить перемирие.

Не для укора, а, скорее, в порядке иллюстрации отсутствия опыта нелегальной работы следует рассказать один почти юмористический случай. Несколько членов одной запрещенной партии в середине лета 1944 года после долгих дискуссий решили издать от имени своей партии пропагандистскую листовку. Ее написали, отредактировали, отпечатали в типографии в селе. Оставалось только распространить эту листовку. Но в тот день в селе была свадьба. Пьяные парни затеяли драку, в ход пошли ножи, и тогда жандармы начали проверять дом за домом, разыскивая скрывшихся виновников драки. Лица, отпечатавшие листовки, боясь возможного обыска, спешно уничтожили весь запас и больше не занимались изданием листовок…

Представители Партии мира в начале мая приступили к переговорам с руководителями социал-демократов и Партией мелких сельских хозяев. В результате был создан Венгерский фронт, символизировавший сплочение демократических партий. В первых числах июня фронт обратился к венгерскому народу со следующим пространным воззванием.

«Мы обращаемся к нации в самый грозный час нашей истории. На нашу родину напали немецкие захватчики. На карту поставлены наша жизнь и свобода, само существование венгерской нации и судьба ее будущих поколений.

Ни угроза тюремного заключения, ни изгнание, ни даже смерть не в силах заставить нас отказаться от выполнения своего долга — открыть глаза нашему народу на истинное положение вещей…

Красная Армия освободила почти всю территорию Советского Союза и полна решимости гнать немецкого хищника дальше, продвигаясь навстречу войскам союзников, наступающим с Запада… Порабощенная фашистами Европа, народы которой поднимаются на борьбу за свое освобождение, превратилась в пороховую бочку для захватчиков.

То, что гитлеровская Германия проиграла войну, стало очевидно не только ее врагам, но и ее сторонникам. Поэтому немецкий хозяин перестал доверять даже Каллаи, своему верному прислужнику.

Оккупация нашей родины — признак не силы немцев, а их слабости…

Они захватили нашу страну, чтобы, превратив в груды развалин наши города, дотла разорив нас, ценой нашей крови удержать подальше от своих границ Красную Армию, вышедшую к Карпатам и уже вступившую на территорию Румынии.

Уже начинают сказываться первые последствия оккупации страны фашистской Германией. Из-за нее наши города стали мишенью для кошмарных воздушных бомбардировок. Под угрозой заточения в тюрьму наших рабочих принуждают к каторжному труду на военных предприятиях, обрекают на гибель под развалинами заводских корпусов и жилых зданий. Они грабят нашу страну, пожирают скудные запасы продовольствия, необходимые венгерскому народу. Наших дочерей угоняют на принудительные работы, наши школы превращают в казармы, учащуюся молодежь загоняют в трудовые лагеря. А чтобы никто и пикнуть не посмел, немецкие и венгерские гестаповцы изо дня в день хватают одного за другим руководителей рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. Тысячи честных венгерских патриотов томятся в застенках, концентрационных лагерях или вынуждены скрываться от преследований…

Все 25 лет господства контрреволюции ее группировки, независимо от политических оттенков, становились предателями национальных интересов… Фашистские партии и группировки ревностно соревнуются между собой: кто из них поставит больше венгерской крови, пота, хлеба, того из них поработители больше вознаградят за их кровавые услуги.

Мы не можем сидеть сложа руки и безучастно взирать на то, как кучка фанатичных авантюристов и продажных ренегатов толкает нас к гибели вместе с немцами… Мы не можем мириться с тем, чтобы на предстоящей мирной конференции Венгрия оказалась на позорной скамье… Время торопит. В нашем распоряжении всего несколько недель, в лучшем случае несколько месяцев… чтобы вместе с югославским, польским, французским и другими порабощенными народами бороться за свою свободу. Предстоящее наступление против фашистской Германии предоставляет нам последнюю благоприятную возможность спасти свою родину.

Мы сознаем всю тяжесть ответственности каждого венгра перед историей, перед лицом всей свободной Европы за судьбы страны и спасение нации. Поэтому мы, загнанные в подполье демократические партии страны, предательски отданной на произвол чужеземным захватчикам, объявляем о новой освободительной борьбе, о новой народной войне. Создадим широкий боевой союз венгерских борцов за свободу — Венгерский фронт.

Программа Венгерского фронта: изгнание немецких захватчиков и их венгерских приспешников, заключение мира со странами антигитлеровской коалиции и закладка фундамента для строительства подлинно демократической, свободной Венгрии.

Ожидаемое с часу на час общее наступление союзников создает для нас… благоприятные возможности для открытого выступления против немцев и выхода из войны. Ни ничтожная банда террористов Стойяи, ни немецкая оккупация не смогут помешать нам в этом.

Рабочие! Венгерский фронт призывает вас к борьбе. Вы представляете самую значительную и сознательную организованную силу в стране. Рабочие — социал-демократы и коммунисты — уже многие годы борются против гитлеровского фашизма и словом, и делом… Теперь в борьбу должен включиться каждый рабочий. Иного выхода нет. Нельзя бездействовать. Авиабомба, повестка о призыве в армию, гестапо настигнут и покорных.

Рабочие! Вы производите военное снаряжение и боеприпасы, добываете уголь, водите паровозы и корабли. В ваших руках судьба фашистов и предателей родины! Не работайте на немцев! Отказывайтесь идти на военные предприятия! Работайте медленно, ведь вы работаете не на себя, а на гитлеровских бандитов. Выводите из строя оборудование, занимайтесь саботажем!

Крестьяне и сельская беднота! Венгерский фронт и вас призывает к борьбе. Не сдавайте продукты, доставляйте их непосредственно венгерским потребителям. Если это невозможно, прячьте или уничтожайте продукты. Лучше пусть никому не достанется, чем немцам! Укрывайте дезертиров и преследуемых патриотов! Боритесь за землю, за мир, за хлеб, за свободную человеческую жизнь!

Горожане! Венгерский фронт рассчитывает и на вас! Вы должны порвать с предательской фашистской реакцией и… стать в ряды борцов национального сопротивления! Используйте против немцев занимаемое вами положение в производстве, в торговле, в административном аппарате.

Работники умственного труда! Отказывайтесь быть пособниками, соучастниками этого преступного прогнившего режима. Вы — духовные руководители нации. Будьте в первых рядах борцов за нашу свободу!

В этот полный скорби и печали роковой час иноземной оккупации лица духовного звания, служители культа своим поведением, как мы надеемся, заслужат признательность своих прихожан, не бросят их в беде на произвол судьбы, думая лишь о собственном спасении, а, как и подобает истинным пастырям, хранящим верность учению Христа, разделят судьбу своей паствы.

Гонведы! Поверните оружие против немецких захватчиков! Переходите на сторону Красной Армии! Не проливайте свою кровь за немецкие интересы!

Долой немецких оккупантов!

Смерть предателям родины!

Да здравствует сепаратный мир!

Да здравствует Венгерский фронт!

Да здравствует свободная, независимая, демократическая Венгрия!

Партия мира, Независимая партия мелких сельских хозяев, сельскохозяйственных рабочих и городских аграриев, Союз двойного креста (легитимисты), Социал-демократическая партия.

Прочитай и передай другому!»[16]

С таким историческим воззванием выступил Венгерский фронт. Все положения этого документа были правдивы, он давал правильную оценку настоящего и довольно точно представлял будущее. Если бы предложения и боевой призыв Венгерского фронта приняли широкие народные массы, все пошло бы по-другому. К сожалению, лозунги о развертывании «новой борьбы за свободу» и «новой народной войны» не смогли поднять десятки тысяч людей на борьбу и поэтому привели к гибели сотни тысяч, а наша страна стала местом ожесточенных боев, в ходе которых многие села, города и наш красавец Будапешт превратились в печальные груды развалин.

Однако воззвание все-таки сыграло свою роль. Все, что было сделано за следующие полгода, вплоть до освобождения всей страны Красной Армией, явилось результатом усилий Венгерского фронта.

Сопротивление постепенно крепло. Несмотря ни на какие трудности, нашлось довольно много рабочих, которые саботировали, срывали производство и вопреки самым диким угрозам отказывались уезжать в Германию, не давали грабить заводы и демонтировать их оборудование. В результате пропагандистской работы Венгерского фронта крестьянские массы не поддавались уловкам фашистов, не бежали из родных мест от наступающей Красной Армии и не подчинялись приказам местных властей об эвакуации. Деятельность Венгерского фронта привела к тому, что к концу лета — началу осени в стране стали преобладать антинемецкие настроения, а события, происшедшие 15 октября, раскололи лагерь реакции. Хотя поднять венгерский народ на активную борьбу не удалось, безумному террору режима Салаши тем не менее противостояла молчаливая пассивность широких масс. Заслуга Венгерского фронта заключается и в том, что многие венгерские подразделения переходили на сторону Красной Армии. В последние месяцы войны в стране развернулось партизанское движение, участники которого проводили военные операции против гитлеровских войск.

Мы, разумеется, не можем отрицать того, что оказались карликами сравнительно со стоявшими перед нами большими задачами. За преступления, совершенные другими, и за свою собственную слабость мы расплатились страданиями, но то, что нам удалось сделать, вероятно, хоть в какой-то мере делает нас достойными дарованной нам свободы…

Очень скоро после 19 марта выяснилось, что Стойяи, Имреди, Ярош, Баки и им подобные являлись не только верными слугами, но и хорошими учениками гитлеровских фашистов. Они отлично усвоили преподанные им уроки и сразу же начали их претворять в жизнь.

Первый пункт: уничтожение евреев. И разумеется, не как-нибудь, а главным образом законным путем: нельзя же вдруг взять да и отказаться от древнего венгерского конституционного духа! Нужно издавать постановления, указы, один за другим, по возможности по штуке в день, чтобы народ ежедневно получал какое-то развлечение в виде душеспасительной инъекции антисемитизма. Ввести для евреев отличительный знак — желтую шестиконечную звезду. Лишить их права пользования радиоприемниками, чтобы они не могли распространять панические слухи. Закрыть и изъять у них магазины, мастерские, запретить им посещать места развлечений, выгнать их с рынков, ввести специальный вагон трамвая только для евреев. Определить часы, когда они могут выходить на улицу, запретить им поездки.

В то время по Будапешту прокатилась первая большая волна военной истерии. Буквально каждый день, ночью и днем, повторялись воздушные налеты. Свершилось то, чему ранее не хотело верить большинство населения: и к нам пришла война со всеми ее ужасами. Толпы эвакуируемых осаждали вокзалы; оставшиеся в столице искали возможности для бегства. Рестораны, бары, кафе были переполнены людьми, считавшими, что живут на вулкане. Это было время дикого разгула страстей и животных инстинктов. Правительство гитлеровских ставленников превратилось в кучу оголтелых садистов, и искусно замаскированные профашистские идеи Имреди казались теперь на этом фоне почти гуманными. Массы рабочих ждали своей судьбы отупело и безучастно.

Уже шел процесс переселения евреев в гетто. Распространялись слухи о расправах над евреями. Поезда депортированных и газовые камеры концлагерей в Польше вызывали всеобщий ужас. Шла дикая охота за скрывающимися евреями. Жандармские роты наводнили весь город по приказу Ласло Баки. С молниеносной быстротой распространялись истерические слухи о готовящихся громадных облавах и погромах. Разгорелся торг из-за имущества евреев, угнанных в гетто.

Иллюзия о Венгрии как единственном «мирном островке в безумной Европе» рухнула. Пламя войны все быстрее приближалось к государственным границам. В воздухе раздавался рев сотен смертоносных самолетов.

Возможность гитлеровской победы казалась далеким и несбыточным сном. А большинство венгерского общества, пробуждаясь ото сна, отнюдь не пыталось оглядеться по сторонам. Оно разочаровалось в том, чему верило до сих пор. И теперь еще больше, еще безответственнее хотело верить новой, самой беспардонной лжи.

Более трезвые рассуждали так: если бы Каллаи и его группа не занимались политикой лавирования, война не подошла бы так быстро к нашим границам, не было бы в стране немцев. Но теперь обратно уже не повернешь. Стоит немцам проиграть войну, как евреи вернутся на свои места и жестоко отомстят всем венграм. Следовательно, остается единственный путь: «Победа или смерть! Только вперед!»

Такие рассуждения подводили к выводу: необходимо провести новую мобилизацию и отправить на фронт новые части… Одурманенная, введенная в заблуждение часть населения пустилась в эти месяцы в дикий танец смерти под аккомпанемент лжи, истерии, безответственности, животной злобы, трусости, соглашательства и аморальности.

Гитлеровцы к этому времени с холодной расчетливостью делали свое черное дело, Постановления и указы, направленные против евреев, были приняты по их приказу, однако это не помешало им снять фильм об ужасах венгерского гетто и показать его в Швейцарии: смотрите, мол, как варварски расправляются с евреями в Венгрии… Депортацию они осуществляли с суровой деловитостью. Произведения искусства, ценности, собранные в подвалах резиденции гестапо на горе Шваб, вагонами вывозили в Германию. Поезда, нагруженные мебелью и другими вещами, везли как «подарки венгерского народа германским городам, пострадавшим от бомбардировок». Расходы по транспортировке узников записывались на счет венгерского государства — уж не хотят ли эти венгры, чтобы их бесплатно освобождали от евреев? Подобные методы применялись некогда и в Словакии.

Все это, разумеется, проходило за кулисами. Народ не понимал истинного смысла событий. Лживая официальная пропаганда ослепила его и ожесточила. Удивляться здесь нечему: двадцать пять, сто или даже тысячу лет господствующий класс воспитывал, приучал народ слепо следовать указке, А если кое-кто все же иногда пытался свернуть в сторону, всегда находились плетка, кнут, винтовка и штык, чтобы повернуть его на «правильную дорогу».

Голос Венгерского фронта был единственным голосом правды в злобной, самоубийственной сумятице тех дней. К сожалению, этот голос слышали немногие и еще меньше людей последовали за ним. Одна за другой появлялись листовки, разъяснявшие обстановку и призывавшие народ к саботажу и борьбе против фашистов. Все это происходило в условиях, когда была острая нужда в оружии, когда требовались смелые и самоотверженные бойцы, а этого не было. Трудно рождаются герои там, где общественное мнение усматривает смертный грех в следовании настоящей идее и где большинство людей трусливо и безразлично уходит в сторону от борьбы. Да и смелости отдельных героев оказывается явно недостаточно, если ее не поддерживает боевая решимость масс.

Один из выдающихся борцов Коммунистической партии Венгрии Эндре Шагвари пал смертью храбрых 27 июля. Когда гестаповцы ворвались на явочную квартиру, он застрелил троих, пуля четвертого оборвала его жизнь. Шагвари погиб как герой. Если бы за ним стояло боевое массовое движение, то его пример, вероятно, мог бы послужить сигналом к вооруженному восстанию. Но он остался только мучеником, погибшим за правое дело.

К середине лета настроение в стране значительно изменилось, что отчасти было результатом широкого распространения антигерманских листовок, а также деятельности Венгерского фронта. Опьянение преступлениями и ложью постепенно проходило. Внешне это походило на то, будто кончалось действие инъекции, сделанной гитлеровцами и нилашистами 19 марта. Все больше людей стало сомневаться в победе Германии; была прекращена депортация евреев, а оставшиеся могли чувствовать себя несколько спокойнее. Вокруг Венгерского фронта создавались различные нелегальные группы «свободных венгров», главным образом в буржуазных кругах и среди молодой интеллигенции. Зачастую в составе этих групп оказывались ненадежные, авантюристические элементы. Появлялось все больше антинемецких листовок и газет, отпечатанных на ротаторе.

Столь значительная смена настроений была вызвана изменением военной обстановки. Напрасно нацистская пропаганда долгое время твердила о том, что на западе, где построен Атлантический вал, союзникам не удастся высадиться на берег. Союзники, однако, не посчитались с «неприступными» оборонительными сооружениями и все-таки произвели высадку. Нашлись, конечно, и такие, кто и на сей раз увидел в этом немецкую хитрость — немцы, мол, хотят заманить противника в глубь страны, а затем разбить. Многие поверили в это, но, когда гитлеровцам удалось «заманить» войска союзников на значительную часть территории Франции, этим людям пришлось задуматься над происходящим…

А затем развернулось мощное наступление на Восточном фронте. Красная Армия прорвала фронт в Румынии. Румыния вышла из войны, а потом перешла на сторону союзников. Вслед за ней то же самое проделала и Болгария. К переговорам о перемирии приступила Финляндия.

Выход Румынии из войны создал совершенно новую обстановку в Венгрии, в первую очередь для правящих классов. Уже раньше, под влиянием высадки союзников на западе, начался определенный процесс переориентации в высших правительственных и военных кругах. Вновь по различным каналам началось дипломатическое зондирование за границей. Одновременно с этим внутри страны отдельные люди из непосредственного окружения регента начали искать контактов с различными антигерманскими группировками, прежде всего с Венгерским фронтом. Это были неуверенные и робкие попытки. Их предпринимали сын регента Миклош Хорти-младший и еще несколько человек из ближайшего окружения регента и из армии. Встречи, переговоры велись постоянно то с одним, то с другим лицом. Определенные круги реакции чувствовали неотвратимую гибель и торопились предпринять какие-то меры по спасению…

Высокопоставленные офицеры генштаба, сын регента, его адъютант, несколько доверенных лиц беспрестанно вели переговоры с кем только было можно — и с представителями Венгерского фронта, и с руководителями Союза венгерских патриотов, и даже с совершенно подозрительными группами. Они пытались вступить в контакт то с Югославией, то с Советским Союзом. Это были судорожные попытки найти выход из положения. Эти господа знали одно: нужно действовать так, чтобы остаться у власти. Они по-прежнему исходили не из интересов нации, а пеклись о своей судьбе. Выйти из войны? Да, это было бы самое лучшее, но как? Гитлеровские войска стоят в столице, нельзя поручиться, что венгерскую армию можно будет повернуть против них, а другой силы нет. Да, ведь есть еще рабочие! Венгерский фронт обещает, что сможет вооружить значительные массы рабочих, но кто даст гарантию, что они не выступят… против нас? А Советский Союз… Если бы английские или американские войска стояли у наших границ! И если бы эти немцы не проигрывали войну! Если бы помирились англичане и немцы, тогда бы…

Они с надеждой ждали прихода американцев… Только бы протянуть время до их прихода! Только бы не подошли советские войска!

На всякий случай они приступили к робким экспериментам на манер политики Каллаи — вместо Стойяи к власти пришло правительство Лакатоша.