Бурёнка, Ягодка, Красотка

— Лежи, Мальчик! — тихо проговорил Егор Петрович, а сам руку под корень — и толкает. Старается хоть чуть подрыть жёсткую, сплетённую мелкими корешками землю. И в то же время на свободную ногу поглядывает, на тусклую белую подкову: ох, как из пушки ведь ударит!

Сколько он так провозился, пока не вытолкнул Мальчику ногу? На часы глядеть было некогда. Но всё это время конь пролежал не шелохнувшись. Только вздрагивал крупно, будто его кусали овода. А как стал Мальчик потихоньку, словно недоверчиво, подниматься, так и увидел старый пастух на правой задней ноге глубокую рваную полосу — крупные капли крови по шерсти, по копыту стекали и падали на землю, на промокшие палые листья.

Сердце у Егор Петровича так и остановилось: понял, на каком волоске был он от смерти… А Мальчик всё же не ударил. Боль терпел, а не ударил. Думал: значит, по-другому не может хозяин. И терпел. Только вздрагивал, как от оводов. Егор Петрович оторвал от исподней рубахи большой белый клок и, словно товарищу, словно на войне, перевязал коню ногу.

— Да, Жучка! Вот какие бывают кони. Товарищи… А ты говоришь!

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Сарычева Николай Николаевича зовут в деревне Доктор, хотя он не доктор вовсе, а зоотехник. Егор Петрович иной раз даже специально кому-нибудь скажет: «А ты к Доктору зайди. Доктор знает!» Чтобы не забывали!..

Доктором стал Сарычев у партизан. А что делать? Не было в отряде настоящего доктора, пришлось зоотехнику пойти в доктора.

Теперь под День Победы или на двадцать третье февраля их обычно приглашают в школу — рассказывать про войну, поскольку они считаются ветеранами. Мало уж их осталось, ветеранов. Многие поумирали. Командир отряда Снеговой Илья Семёнович, минёр Никольский Сергей Иванович, командир разведки Хенделис Казимир Янович… И совсем старые были, которые сразу после войны умерли, как дядя Ваня Белов. И совсем молодые, которые просто не дожили, погибли кто от вражеской пули, кто от вражеской пытки, кто на виселице.

Освобождали этот район легко, почти без боя. Как Красная Армия подошла, фашист сразу дал дёру: струсил, да и силы были уже не те. В оккупацию — вот когда здесь была настоящая война!

…Однажды Хенделис послал Егор Петровича в деревню, к одной верной женщине: по избам должны были собрать тёплые вещи для отряда. Стояла уже середина октября, не сегодня-завтра могли ударить настоящие морозы и повалить снег.

Он вышел из лесу уже за полночь. Воровато прокрался лугом, потом по мосту через речку. Деревня на пригорке стояла вся чёрная, без единого огонька в окне. Задами, через кусты, но всё же так, чтобы не шуметь кустами, Егор Петрович вышел к нужной ему избе. Темь была хоть глаз коли.

У крыльца был специально воткнут шест и на нём пустая крынка — если в доме немцы или полицаи. Егор Петрович ощупал шест — пусто! Выходит, путь был свободен. И только ступил он один шаг — что-то хрустнуло под ногою… Он замер, будто каменным стал. Потом тихо-тихо нагнулся, ощупал рукой невидимую влажно-ледяную землю. И сразу пальцы нашли то, что искали, — глиняные черепки.

Но как узнать: то ли они от сигнальной крынки, то ли просто кто-то нечаянно кокнул тут горшок? Стукнуть в окно? Опасно! Уходить в лес? Стыдно. «Подожду, — решил Егор Петрович, — в избе трое ребятишек, уж обязательно кто-нибудь до ветру выскочит. Если, конечно, всё в порядке». Поплотнее запахнув телогрейку, чтобы звук не вылетел наружу, он взвёл курок трофейного пистолета и стал ждать. Час прождал, два и три, никто не выходил. Подозрительно! А с другой стороны, охота им была в такую холодень на улицу выскакивать, ребятишкам-то. Теперь уж спят давно! Постучать, что ли? Но удержался. И долго ещё терпел, коченея, почти не шевелясь. Но упорно грел под мышкой правую руку, чтобы хорошо было стрелять, если придётся.

Вдруг громыхнуло ведро в сенях. Сердце сразу вздрогнуло — ох, не хозяйский сапог: видать, нетвёрдо знал в потёмках дорогу, сукин сын! А на улице темнота была уже чуть разбавлена серой водичкой рассвета. Медленно, как во сне, из ночи вытаивали деревья, кусты, сарай. Егор Петрович успел только встать. Но шагнуть за угол не успел. Бывает же — ноги от бездействия долгого стали как деревянные. Дверь раскрылась. На порог вышел полицай. Егор Петрович почему сразу узнал — тот в чёрном пальто был суконном. Немцы в райцентре базу пограбили и всем полицаям выдали эти пальто — как бы «форму».

Егор Петрович стоял, тесно прижавшись к стене. Серый ватник, серые штаны на сером — будто врос. Сейчас бы полицай спустился с крыльца, а Егор Петрович за его спиной нырнул за угол дома.

Но полицай, как на грех, увидел его. Вдруг ни с того ни с сего повернулся всем корпусом и наткнулся на взгляд стоящего у стены партизана. Егор Петрович приложил палец к губам. А пистолет его чёрным немигающим глазом смотрел прямо в полицаеву суконную грудь. Было ещё темновато — может, в этом дело? А может, полицай попался смелый, а может быть, просто пьян был этот человек. Но только он крикнул: «А ну, брось оружие!»

Где-то на другом конце залаяла одинокая собака. Полицай уже стряхнул с плеча карабин. Так он и замер в памяти — повернувшийся левым боком, в чёрном пальто, с раскрытым ртом и злыми, неиспуганными глазами. Егор Петрович выстрелил и побежал. Кусты засвистели ему навстречу то шашкой, то плетью.

Сперва он ничего не слышал, только стук шагов отдавался в ушах. Но потом: та-та-та-та-та… — мотоцикл. Мгновенно сообразив, Егор Петрович изменил направление: к мосту, к дороге бежать теперь было нельзя. Кусты отпрыгнули назад, Егор Петрович бежал по заболоченному берегу к реке. Корка утреннего приморозка проламывалась, и сапоги хватала причмокивающая слякоть. Егор Петрович стал задыхаться, но ни капли не давал себе поблажки — бежал и бежал изо всех сил.

Сильно толкнувшись, прыгнул с берега, стараясь подальше пролететь над водой. По грудь ухнулся в лёд октябрьской реки. Сердце и дыхание остановились. Но Егор Петрович продолжал двигаться вперёд, выворачиваясь всем телом, чтобы растолкать воду. Он выбрался на другой берег и увидел краем глаза: на мост выезжает мотоциклетка, расстояние всего метров двести. «Попался!» — сказал он сам себе и опять побежал, бухая мокрыми сапогами. Ватник висел теперь пудом. Но сбросить его не было времени.

Сердце горело нестерпимым огнём, и дышать он уже не мог. Но всё продолжал бежать. Оглянулся. Мотоцикл вилял меж кустов теперь метрах уже в тридцати. И если б хотел, мог догнать его в два счёта. Но те, на мотоцикле, желали, видно, не догнать его, а загнать. Они охотились, уверенные в успехе. И тогда Егор Петрович вдруг остановился. В мгновение увидел: в люльке сидит полицай и на заднем сиденье полицай, а ведёт мотоцикл солдат в серо-зелёной немецкой форме. Почти не целясь, Егор Петрович выстрелил. И тотчас мотоцикл, словно живой, резко и неловко развернулся и со всего маху прыгнул в куст. Последнее, что успел он увидеть, это туча непрочной осенней листвы, брызнувшая в разные стороны.

Он бежал. Вдогонку ему полетело несколько выстрелов, свистнули пули. На ватных, мёртвых ногах он пробежал короткий лужок. И упал. У самого края леса, в еловом густом молодняке. И здесь его сердце схватили холодные клещи. Он раскрыл рот, выпучил глаза, словно рак в кипятке, и почувствовал, что умирает.

Вдруг он увидел: на луг выбежали двое полицаев. Испугались открытого пространства и упали на седую утреннюю траву. Опасливо поднялись, держа карабины наизготовку, пошли к лесу. А Егор Петрович не мог ни рукой, ни ногой шевельнуть, и весь остаток сил уходил на то, чтобы удержать внутри себя стон. А так хотелось застонать, так спасительно было сказать протяжное: «Ах! Оох!» — это Егор Петрович всей душой чувствовал, но молчал, молчал. И клещи от этого сжимались ещё сильнее.

Полицаи стояли сейчас метрах в пяти от него, он хорошо видел их сквозь путаницу веток. Кажется, и теперь бы, через столько лет, мог узнать их среди огромной толпы народа.

Они стояли перед лесом, перед входом в партизанские владения, и оторопь их брала. А лес сурово молчал.

— Батя! — вдруг сказал молодой, жалобно так сказал, хотя руки его по-прежнему сжимали карабин. — Давайте уйдём отсюдова, батя! Скажем: шлёпнули его, а он в омутах и потонул.

— Да ты что! — хрипло сказал усатый полицай, не отрывая глаз от тёмной стены леса.

— А он же мёртвый, батя!

— Да ты почему знаешь?

— А если б он жив был, он бы по нам стрелял, понимаете?

И тогда они начали медленно отступать — пятиться по-осеннему, схваченному желтизной лугу. И всё время держали под прицелом ненавистного врага своего — партизанский лес.

А когда скрылись за куст, стали палить: то ли от злости, то ли чтобы начальство слышало. Пули стукали по стволам. Одна пролетела совсем рядом — отсекла веточку с молодой ёлки, за которой лежал Егор Петрович.

Теперь уж этих ёлок, конечно, нет. Одни погибли, другие выросли в большие деревья. Места почти не узнать! Иной раз придёт сюда Егор Петрович со стадом: вроде здесь было, а вроде и…

А сердце медленно тогда у него отпустило, медленно. Он ещё и в землянке больничной пролежал три дня. Причём стыдился страшно перед ребятами, потому что никуда не был ранен. А сердце — это не партизанская болезнь! Но подняться не мог. Только встанет, а клещи снова его — хвать!

Однако странно. Почти уже тридцать пять лет прошло, а сердце с того времени не болело у Егор Петровича ни разу.

ЧУДЕСНИЦА

Сегодня Егор Петрович прощался с одною из любимиц своих. Звали её Чудесница Вторая.

Её бабка, Чудесница Первая, гремела и славилась лет пятнадцать назад. То была красивая белая корова, большая и дородная, на невысоких крепких ногах. Егор Петрович и сейчас помнил её как живую — красавица!

Но уж строга была! Ей, например, сена поднесут… Другие коровы его хруптят да подхваливают. А Чудесница морду отвернёт и стоит. Башка здоровая, умная, рога длинные. А в глазах обида: «Что же вы мне сена-то лежалого даёте, а?» Уж так она глазами умела разговаривать! Казалось Егор Петровичу, лучше, чем иной человек языком.

В общем-то, нрава она была спокойного. Чтобы когда-нибудь кого тронуть — упаси боже! Но цену свою высокую знала: коли я рекордистка, то будьте любезны меня и обслуживать как надо, потому что работаю не за страх, а за совесть. И ведь правда: другие коровы в день литров по десять, пятнадцать натягивают, а у неё — сорок! Да таких коровок, может, вообще на всём земном шаре считанные единицы. Про неё и в журналах, и в книгах писали. Даже кино один раз снимали — про Чудесницу и про доярку её Марию Андронову.

И только один был у той Чудесницы недостаток: очень уж медленно расставалась она с молочком. Бывало, всех коров уже выдоят, а Мария всё сидит и сидит со своей рекордисткой. «Ох, — скажет, — совсем мне Чудесница руки отмотала, а отдала только-только ещё полведра».

Однако это был недостаток, как бы сказать, не очень серьёзный. Ну, подумаешь, беда — доится медленно! Зато молока-то сколько! Так считалось раньше, пока доили руками. Но вот стали машинами доить, и пошёл уже совсем другой разговор. Егор Петрович всё чаще слышал, как про коров говорили: «станки». Теперь стало нужно, чтобы все коровы были как бы одинаковые, удобные для машины, чтобы доились легко и быстро.

Начали рекордисток с особым характером (а у них у всех какой-нибудь «особый» характер), начали их постепенно из стада убирать. Но Чудесница не дожила до таких времён. До конца своих дней была она в почёте и славе. А вот уж внучке её, Чудеснице Второй, пришлось это испытать на себе.

Она тоже была рекордистка. Правда, не такая, как бабка её. Но ведь за нею специально и не ухаживали, не раздаивали. На ферме царствовал доильный аппарат. У Чудесницы Второй молоко-то было, а вот быстро отдавать его, как машина требует, она не умела. В бабку пошла! Если б её ещё вручную додаивать. Но где ж это время взять? Теперь на ферме всё быстро делается: раз, два, следующий! Как на конвейере — возиться некогда.

Вот и пришлось с Чудесницей Второй расстаться, перевести в другую деревню, на ферму, где доят пока не машиной, а руками.

Егор Петровичу сказала об этом Катя Андронова, дочка знаменитой доярки. Увидела его, когда все большою толпой выходили из Дома культуры после кино. Егор Петровичу картина понравилась. Он шёл глубоко задумавшись, надвинув знаменитую свою кепку на самый лоб, хотя был уже вечер, темно и фонари горели вперемешку со звёздами.

Тут его как раз и догнала Катя, по-городскому взяла под руку.

— Здравствуйте, дядя Гора. От Сани чего нет ли?

Они поговорили про Саню, который уже второй год служит на флоте. И Егор Петрович всё время чувствовал, как Катина рука аккуратно поддерживает его. Много лет прожил он на свете, а вот под ручку, кажется, ни разу не хаживал. И тут Катя сказала:

— А знаете ли, от вас триста седьмого номера забирают.

— Какого триста седьмого? — удивился Егор Петрович.

— Да корову же, номер триста семь.

— А зовут-то как?

— Я не помню. — Катя легко пожала плечами. — Их разве имена все упомнишь. А по номерам мне как-то понятней.

Егор Петрович так и эдак стал выяснять, что же это за корова. Наконец понял — Чудесница!

— Эх ты, Катерина! — сказал он не то грустно, не то строго. — Какую же ты корову-то забыла. Ведь с её бабкой твоя мать на весь мир прославилась, ордена получила, Героя!

— Дядя Гор! Да я же… Не всё равно — что Чудесница, что триста седьмой. Кличка и кличка.

Нет, Егор Петровичу было не всё равно! Когда он только скажет себе: «Чудесница», сразу видит её — точную копию бабки — белую, большелобую, спокойную. Любимицу свою. Позовёт её: «Чудес, Чудес, Чудес!..» Она тяжело подымется — сперва задними ногами, потом передними. Пойдёт к нему по лугу среди лежащих, уже напасшихся коров. И старый пастух, улыбаясь, делает несколько шагов ей навстречу.

Для других коров (и даже для самого Булата!) кто есть Егор Петрович? Коровий царь! А цари что ж? К ним не подступись. И либо ты их боишься, либо против них бунтуешь (особенно по молодости телячьих лет). Но чтобы с пастухом дружить!..

Наверное, одна-единственная Чудесница это умела — относиться к Егор Петровичу не приниженно, а ласково. И понимала, что и он тоже с нею ласков.

Теперь Чудесница должна была уехать.

Но, конечно, она ничего знать не могла и назавтра паслась так же старательно, как обычно, как умела в стаде только она одна. Егор Петрович смотрел на неё, насупив седые брови, вспоминал. Потом медленно пошёл к Чудеснице. То ли в шутку, то ли всерьёз ему подумалось: «Надо сказать…»

Коровы, завидев его, удивлённо и неловко расступались. Оборачивали вслед ему головы. Потому что пастух должен быть с краю стада — так уже заведено (на самом-то деле просто так удобнее наблюдать за коровами, какую, если надо, заворотить или послать собаку).

Жучка, тоже, между прочим, сбитая с толку, собралась было пойти за хозяином. Однако Егор Петрович коротко остановил её:

— Место!

Жучка опять уселась на краю пёстрого коровьего озера. Глаза её стали внимательны, нос чутко вытянулся, лапы, аккуратно подобранные, готовы были бежать в любую сторону, куда только им прикажет длиннохвостая их хозяйка. Егор Петрович на секунду невольно залюбовался своею собакой: до чего же всё-таки умна! Потом он снова пошёл сквозь стадо, чувствуя на себе недоуменные взгляды коров.

Он подошёл уже совсем близко, но Чудесница всё паслась — обстоятельно, добросовестно, ничего не замечая кругом.

— Чудес, Чудес!

И только тогда она, продолжая рвать губами траву, снизу вверх скосила на него глаза. Потом подняла голову, но всё жевала — по коровьей своей привычке.

— Видишь ты… — начал Егор Петрович. — Вот так-то… Вот и расстаёмся. — Говорил он нарочито медленно, стараясь подбирать самые простые слова. Чудесница смотрела на него внимательно и спокойно. Потом потянула морду к его руке. Егор Петрович вынул из кармана кусок подсоленного хлеба. Чудесница благодарно вздохнула, бархатными большими губами взяла хлеб.

Егор Петрович говорил, а сам старался по глазам её узнать, поняла или нет. Но Чудесница Вторая не умела так хорошо разговаривать глазами, как её бабка. Или Егор Петрович разучился понимать? Да нет! Просто в глазах этих были только доброта и спокойствие. «Ну, может, хоть запомнит, — с сомнением подумал Егор Петрович. — Её повезут, здесь она и сообразит: «A-а… вот что мне пастух-то рассказывал!»

Егор Петрович погладил Чудесницу по широкому боку. Шерсть под рукою была тёплая и гладкая. Потом он ушёл на своё обычное пастушеское место, где его ждала Жучка. И больше Егор Петрович к Чудеснице не подходил — как-то считал это для себя неудобным. Хотя, в общем-то, что они, коровы, понимают!

На следующее утро Чудесницу увезли. Она не видела Егор Петровича, а Егор Петрович её видел. Чудесница стояла в кузове и смотрела на всё спокойно, уверенно, сверху вниз. Думала: может, за наградой.

Машина тронулась, побежала по дороге, ударяя на выбоинах колёсами. Но вот стала меньше, скрылась за лесом. И только остался после неё висячий пыльный след.

НАШЛИ КОГО БОЯТЬСЯ

С самого утра Булат был не в настроении. Шатался по лугу взад-вперёд, пасся плохо. То и дело угрюмо опускал здоровенную башку, рыл правым рогом землю. Вроде бы чуть царапнет, а такую дернину выворотит — страшно. «Ну что делать, — думал Егор Петрович. — Встал не с той ноги. Ног-то четыре. Не мудрено и ошибиться!» Коровы расступались перед ним, как перед танком. Каждая торопливо шла куда подальше, раскачивая на ходу тяжёлым выменем. Жучка, которая терпеть не могла никакого разброда (так уж приучена!), бросилась было собирать их. Но Егор Петрович строго остановил её:

— Не лезь! Ляжь спокойно и лежи. Уж сама до седого хвоста дожила, всё учить тебя надо!

Жучка вернулась, легла чуть обиженно, отворотила голову: мол, что мне, больше всех надо? Но не могла так улежать долго. Поднялась, встала, перебирая лапами. Наконец не выдержала, тявкнула, но только тихо-тихо — чтоб одному хозяину слышно. Егор Петровичу и тревожно было и смех на неё брал: вроде бы Жучка его упрекала.

А что тут поделаешь? Бык он и есть бык. Корова — чем смирнее, тем лучше. И пасётся прилежней и молока больше. А если бык тихого нрава, значит, в нём настоящей породы нет.

Всё-таки Егор Петрович решил пойти к Булату — утихомирить его. Мало ли, может, и получится. Хотя что-то не помнил Егор Петрович такого случая, когда Булат вдруг успокаивался так, за здорово живёшь.

Не пожалев своего завтрака, он взял большой ломоть чёрного хлеба, порезал на него кружками солёного огурца да сверху ещё высыпал щедрые щепоти три соли. Получилось настоящее коровье пирожное. В другую руку он, однако, не забыл взять кнут. В обход стада, по краю луга, Егор Петрович пошёл к тому месту, где угрюмо рыл землю Булат.

Не доходя шагов пятнадцати, старый пастух остановился. Остановилась и Жучка. Села, обвив задние лапы хвостом. И глядела она туда же, куда хозяин её, — на Булата. Всё понимала!

А Егор Петрович невольно залюбовался своим быком. Могучий, смоляной. Шкура сверкала на нём, словно богатырские доспехи, в носу тяжело покачивалось стальное кольцо, хвост упруго развевался и вздрагивал. От морды, заросшей коричневатой короткой шерстью, тянулись густые и толстые, как суровые нитки, слюни. «Ну разбойник! — с удовольствием подумал Егор Петрович. — Ну порода!» Он тихонько кашлянул, чтоб голос его получился звучнее и уверенней, позвал:

— Булатка, Булат…

Ступил ещё шага два вперёд, Протягивая на раскрытой ладони «пирожное». А другая рука между тем крепче сжала кнутовище.

— А, Булат?